— Вот здесь, — говорит Дюжев. — Вот на этом месте. Когда мы с прожектора уходили, я его потерял, кто снизу-то. Совсем потерял. И начал крутить.
— И?
— И вспомнил твою метку. Ты ж говорил: если потерял — не крути, а вернись на метку и жди. Я вернулся. Он через три секунды оттуда и вылез.
Федя молчит.
Я стою в десяти шагах и вижу его профиль: он хмурится, и правая рука в косынке прижата к груди, и по нему видно, что сейчас он полезет искать, что надо поправить.
— Метку проверим ещё, — говорит Федя. — Не сбилась ли посадка, когда тебя в крене прижало. Если ты...
— Федь.
— Что?
— Да я тебе спасибо говорю, а ты мне про метку.
Федя осекается.
Он молодой совсем, и у него всё написано на лице, даже когда он старается. Сейчас на лице написано, что он не умеет принимать благодарность и что ему от неё физически неудобно, как от тесного воротника.
— Ну... — говорит он. — Ну, ладно.
— Не ладно, а спасибо.
— Да иди ты.
Дюжев смеётся, поднимается и уходит, а Федя остаётся сидеть с фанерой на коленях.
Я подхожу.
— Метку действительно надо двигать?
— Пока не знаю. — Он с готовностью хватается за это. — Сектор у установки тот же, а Дюжева в крене с места стянуло. Сначала посмотрю, как он упирается. Моя метка ему опору не заменит.
— Проверишь с ним.
— Проверю.
— Ешь давай, остынет.
Он берёт миску левой рукой, неловко.
— Товарищ старший лейтенант.
— М?
— А правда, что в приказе...
— Тебя назвали за подготовку сменщика, — говорю я. — Ты слышал, только, кажется, решил, что речь о другом Костенко.
Федя кивает и опускает глаза в миску.
— Ага. Понятно.
— Не всё понятно, — говорю я. — В приказе одна строка. А Дюжев сейчас рассказал тебе, что именно в этой строке: он вернулся на метку и снова нашёл свой сектор. Теперь это осталось в нём, даже если бумага потеряется.
Он ест и молчит.
— Всё равно обидно, что не летал? — спрашиваю.
— Немного. — Он жуёт. — Но меньше, чем думал.
Тимку я встречаю на полпути к санчасти.
Он идёт мне навстречу с наушниками на шее — не на голове, а именно на шее, как носят щёголи-радисты, — и по походке я вижу, что он доволен собой сверх обычного.
— Товарищ старший лейтенант!
— Журавлёв.
— Мне Савченко наушники вернул.
— Ему за это спасибо?
— Он сказал, — Тимка поднимает палец, — он сказал, что моя фраза лучше его объяснения.
— Какая фраза?
— «Повтори принятое». Он говорит: я бы пять минут растолковывал, что мне нужно, а тут три слова — и человек сам понял.
Я смотрю на него.
Левая сторона лица у Тимки всё ещё в повязке, и глаз под ней он бережёт: держит голову так, чтобы не переводить взгляд рывком. Когда он оборачивается, он оборачивается всем корпусом.
— Журавлёв.
— Я.
— Ты в приказе есть?
— Есть, — говорит он весело. — За землю и за Савченко. Я сначала не понял, что уже меня читают.
— Что не летал — грызёт?
Тимка задумывается — честно задумывается, секунды на три.
— Не-а, — говорит он. — Меня другое грызёт.
— Что?
— Что за инструкторские наушники пайка не дают.
И смотрит на меня в ожидании.
Я не смеюсь. Я делаю серьёзное лицо, какое умею делать только я, и говорю:
— Напиши рапорт.
— Товарищ старший лейтенант!
— Напиши, напиши. Через Плешакова. Он тебе объяснит, как оформляется требование на паёк за педагогическую деятельность.
Тимка ржёт и тут же морщится — смех дёргает щёку.
— Больно?
— Нормально.
— Не «нормально», а больно. Учись отвечать правильно, а то тебе Лида допуск не подпишет никогда.
Вот на этом слове он перестаёт смеяться.
— А она... — Он останавливается. — Товарищ старший лейтенант, она сказала когда?
— Не сказала.
— Совсем?
— Совсем. — Я кладу руку ему на плечо. — Тимка. Тебя сегодня похвалили за работу, которую ты сделал на земле. Это не аванс за кабину. Это отдельная вещь.
Он молчит.
— Ты хотел, чтоб было наоборот, — говорю я. — Чтоб похвалили и сразу пустили. Так не будет.
— Я понимаю.
— Не понимаешь. Но запомнил, и на сегодня хватит.
Плешаков находит меня сам в начале второго, и находит с тем особенным выражением, с каким техник приходит просить.
— Товарищ старший лейтенант. Есть разговор.
— Пробоина?
— Пробоина.
Мы идём к машине.
Дыра в обшивке оказывается не такой страшной, как я боялся ночью, и хуже, чем хотелось бы. Осколок вошёл под острым углом с правого борта, за центропланом, разорвал лист по волокну на длину ладони, задрал края наружу и вышел, ничего толком не задев.
Руденко уже здесь: забрался через открытый люк внутрь фюзеляжа и проверяет набор у разрыва.
— Стрингер целый, — говорит он оттуда. — Шпангоут целый. Повезло.
— Значит, только лист?
— Только лист. — Он выбирается, отряхивается. — Но лист нужен. Заплату из чего попало я ставить не буду, тут поток.
— Дюраль есть?
Плешаков и Руденко переглядываются, и по этому переглядыванию я понимаю, что разговор будет неприятный.
— Есть, — говорит Плешаков. — Лист есть. Один. И он обещан.
— Кому?
— Девятому борту. У них лючок и кусок капота.
Вот оно.
Я знаю, что сейчас надо сделать, потому что этот приём я применял раз двести в другой жизни и, честно говоря, он всегда работает. Надо сказать: ребята, у нас берлинский вылет, у нас приказ с двадцатью одной фамилией, дайте лист.
И лист дадут.
И через неделю я приду за чем-нибудь ещё, и опять дадут, а на третий раз Руденко начнёт прятать от меня материалы, как прятал от других. И будет прав.
— Покажи лист, — говорю я.
Лист лежит в дальнем углу мастерской, под брезентом, — здоровый, слегка помятый по краю, с чужой краской на половине площади.
Я смотрю на него, потом на Руденко.
— Семён Иваныч. Сколько тебе надо на девятый?
— На лючок — вот столько. — Он показывает руками. — И на капот полосу.
— То есть тебе нужен край и полоса.
— Ну.
— А середина?
Руденко молчит, потом чешет затылок.
— Середина мне без надобности, по правде. Я думал целиком резать, чтоб потом не мучиться.
— А если не целиком? Если мы вырежем нам середину, а тебе оставим край и полосу — тебе хватит?
