— Сколько отдыха?
— Пока я смотрю остальных и пока полоса снова станет полосой. Потом проверим вход, педаль, тормоз и выход. Если вернёшься к границе до тревоги, дам официальный ночной допуск с ограничениями. Если нет, не полетишь.
— Приказ понял.
— Повтори.
— Сейчас в кабину не вхожу. Отдыхаю. Потом функция заново. Решение о ночном полёте после проверки.
Она накладывает новую повязку и возвращает сапог, но не затягивает до конца. Нога должна остыть.
Тимка садится на соседний ящик. Пыль забилась в бинт у виска. Лида очищает кожу вокруг, проверяет глаза. Заставляет смотреть на поднятый палец, потом на дальний край крыла.
— Двоится?
— После щели было два пальца секунду. Сейчас один.
— Головная боль?
— Гул остался. Может, от трёх Ю-88.
— Гул где?
— В ушах. Голова не сильнее.
Она проверяет слух по сторонам, заставляет повторить тихие числа. Тимка слышит. На переводе взгляда одно короткое двоение возвращается и проходит.
— До окончательного допуска не лезешь наверх. Сидишь в тени. Потом повторим прицел, волну и выход.
— Слышу.
— И видишь?
— Одну Лиду. Этого достаточно, чтобы сидеть.
Федя подходит сам, но его ведёт санитар. Правая рука снова в петле. На спуске в щель он ударил локтем о стенку, не плечом. Лида проверяет место.
— Новая боль?
— В локте новая. В плече старая.
— Локоть цел. Плечо хуже?
— Пока бежали, держал. Когда сидели, начало ныть.
— Вниз полезешь только после повторной проверки. Правую назад не заводишь. Лодку руками сейчас не трогаешь.
— А словами?
— Словами можешь держать волну сколько угодно.
Литвинов приносит планшет и садится последним. Сухие листы внутри целы. Левая кисть сильнее отекла в петле.
— Ты ею что делал? — спрашивает Лида.
— Ничего.
— Тогда почему край ремня в пыли?
— В щели прижал к стене.
— «Ничего» — удобное слово. Снимай петлю.
Она осматривает кисть, меняет прокладку под ремнём. Движения пальцев сохраняются, но меньше.
— За карту левой не хватаешься. Вход только с помощником. Перед вылетом проверю, можешь ли работать правой весь нужный круг без опоры на больную.
— Я уже пересчитал массу.
— Теперь придётся пересчитать время.
Он поднимает глаза.
— Почему?
— Не знаю. Гордеев тебя ищет.
Командир полка действительно идёт к нам. Пыль покрыла фуражку, на щеке тонкая царапина. Он останавливается так, чтобы мы все видели лицо.
— Доклад врача, — говорит он.
Лида называет состояние каждого без слов «нормально» и «терпимо». Моя старая травма усилена тревогой, новой нет. Тимкино двоение краткое, сохраняется. Федино плечо работает в прежнем ограниченном секторе, локоть ушиблен без потери движения. Левая кисть Литвинова отекла сильнее, правая рабочая.
— Сейчас никто из четверых окончательного допуска не имеет, — заканчивает она. — После отдыха и функциональных проб приму решение по каждому. Если состояние не вернётся к рабочим границам, сниму.
— Ясно, — говорит Гордеев. — Работайте.
Он переводит взгляд на поле.
— Теперь другое. Командование считает, что три Ю-88 могли проверять нашу готовность. Три оси, без повторного захода. Они увидели подъём И-153, наши стоянки, движение к укрытиям и полосу после дневной работы.
— Основного налёта ждут? — спрашиваю я.
— Ждут возможность. На привычное время старта или на возврат. Если будут встречать, им выгодно знать, когда поле оживает.
— Что меняем?
— Старт переносим на один час раньше.
Литвинов сразу открывает планшет правой рукой.
— Маршрут прежний?
— Прежний.
— Цели?
— Берлин. Штеттин запасной по прежним условиям.
— Нагрузка, горючее?
— Не меняются.
— Значит, пересчитываю время участков, свет, точки контроля и решение у Штеттина. Нужен свежий ветер.
— Получишь сейчас. Причина сдвига — подозрение после налёта, а не дневной вылет. Так и запиши. Дневной вылет не двигал время. Три Ю-88 заставили командование отказаться от привычного часа.
— Запишу дословно.
Гордеев приседает перед моей доской, не передо мной.
— Раньше на час — это меньше времени на полосу, — говорю я.
— Поэтому каждый будет делать только своё. Пятнадцать разрывов подтверждены. Сапёры уже отметили все пятнадцать мест. Не каждый разрыв дал одинаковую воронку, но каждый участок надо вернуть в работу или вывести за границу.
— Разбег где?
— Пока не знаем. Восточная часть повреждена, середина тоже, западная кромка задета. Найдём одну непрерывную дорогу или «Тринадцатый» не пойдёт.
— Белая доска?
— Поставим после промера. Развилка у сосны останется последним видимым местом решения, но её положение относительно рабочего коридора надо проверить заново.
Я вижу эту сосну даже сквозь пыль. Раздвоенный ствол у дальнего края поля. До налёта он был знакомым ориентиром. Теперь между нами лежат тёмные ямы, и привычное расстояние ничего не значит.
— Самолёт осмотрят после сапёров, — продолжает Гордеев. — Потом медицина. Потом моторы. Раньше этого ни одного шага к старту.
— Ясно.
— И ещё. Истребитель поднялся. Подтверждения возвращения или потери пока нет. В докладах не сочинять ни победы, ни гибели.
Он встаёт и идёт к полосе. За ним уже тянутся люди с лопатами, корзинами, тачками, досками и вёдрами. Не абстрактная «команда восстановления», а повара, связисты, оружейники, техники, писари. Война на час превращает весь полк в землекопов.
Литвинов просит метеоролога подойти к медицинскому ящику. Тот приносит свежую сводку, придерживая лист под планшетом.
— Ветер изменился? — спрашивает штурман.
— По нижнему слою чуть довернул. Наверху есть новая оценка, но не окончательная. Следующий шар дадим сейчас.
— Мне нужен не ответ «чуть». Дай направление, скорость, время наблюдения и доверие к верхнему слою.
Метеоролог называет. Литвинов переносит правой рукой. Левая лежит на колене в новой петле.
— При старте на час раньше первый участок получит другой свет, — говорит он мне. — Контрольную точку надо брать не по прежнему силуэту. У Штеттина решение придёт раньше по часам, но на том же месте маршрута. Горючее не меняется, потому что расстояние и принятые режимы те же. Ветер может изменить расход, поэтому сейчас обновляю только временную сетку, а окончательный остаток проверю после шара.
— Не срежешь резерв ради часа?
— Резерв не часы. Он масса горючего и решение вернуться. Не трогаю.
Он просит Тимку повернуть точилку и продолжает. Усталость в нём видна по паузам. Перед каждым новым столбцом он закрывает глаза на один вдох, потом пишет. Это не слабость. Это способ не позволить цифрам слиться после дневного полёта, налёта и боли.
— Первый участок, — говорит он. — Свет изменён. Вторая точка, время изменено. Штеттин, решение по условиям. Берлин. Обратный путь. Ночная норма в баках прежняя. Бомбы прежние. Центровка прежняя. Начальник вооружения и Пантелеев получают только уведомление о времени, не новый заказ.
Глава 2
— Правильно, — говорю я. — А то кто-нибудь решит, что час надо вычесть из топлива.
— Тогда я вычту его из сна того, кто решит.
Метеоролог уходит к шару. Литвинов закрывает расчёт чистым листом, чтобы пыль не легла на карандашные отметки.
— Я пойду на полосу, — говорю Лиде.
— Нет.
— Мне надо видеть рабочий коридор.
— Увидишь отсюда, пока нога не остынет.
— С этого ящика я вижу только людей.
— Вот на них и смотри. Полосу сейчас строят они. Твоё колено ей грунта не добавит.
Я хочу спорить, но первая тачка уже идёт к восточной воронке. Два человека толкают, третий держит доску, чтобы колесо не провалилось. Они исчезают за валом выброшенной земли и снова появляются ниже. Лида права. Мой костыль не сделает их быстрее. Приходится выполнять самую трудную работу, которую Плешаков назвал ещё до осмотра моторов. Стоять снаружи и не помогать тем, кто умеет лучше.
На востоке начинают с разрывов за пределами рабочей полосы. Не засыпают всё одинаково. Сапёрный офицер ставит возле каждой ямы номер на дощечке и цветной знак. Красный значит подход закрыт до осмотра. Белый — осколков и подозрительных предметов не найдено, можно работать. Жёлтый — край надо вывести из маршрута, даже если яму засыпят.
Первая красная дощечка белеет только после того, как сапёр спускается по стенке и проходит дно щупом. Люди с лопатами ждут за валом. Один уже набрал землю в корзину, но не делает шага.
— Чисто, — кричит сапёр. — Работать слоями. Мягкую землю вниз не валить одной кучей.
У восточного края четыре повреждения лежат так близко, что издалека кажутся одной рваной полосой. На деле у каждой свой характер. Первая широкая и неглубокая. Вторая пробила плотный нижний слой. Третья выкинула комья на полосу, но сама легла за границей. Четвёртая сделала острый край там, где колесо может соскользнуть при разбеге.
Люди разделяются. Комья убирают отдельно. Рыхлый верх снимают со стенок, чтобы он потом не просел под колесом. На дно идёт крупный материал, потом более мелкий. Каждую ступень проливают ровно настолько, чтобы связать пыль, и трамбуют прежде следующей.
Тачка не выдерживает первого спуска. Колесо проваливается у края второй ямы, ручки уходят вверх, груз осыпается на человека у доски.
— Не тащи! — кричит старшина. — Положи ручки. Сначала разгрузи половину.
