Двое уже хватаются вытянуть колесо силой.
— Ручки вниз! — повторяет он. — Сломаете ось и будете носить всё в фуражках.
Они останавливаются, снимают груз лопатами, подкладывают под колесо широкую доску. Тачка выходит сама, когда вес перестаёт спорить с грунтом. Следующий рейс идёт по двум доскам, которые люди перекладывают впереди колеса, как короткую дорогу.
На середине полосы работа другая. Там пять воронок второго Ю-88 легли цепочкой. Две небольшие можно вывести за край будущего коридора. Три пересекают его так, что выбора нет. Их надо закрыть до несущего слоя.
Старшина меряет глубину рейкой. Мелом ставит отметки на стенке. Нижний слой. Промежуточный. Верхний. Рядом писарь ведёт не рассказ о героизме, а количество телег, время трамбовки и людей на каждом участке.
— Зачем телеги считать? — спрашивает молодой связист, передавая корзину.
— Чтобы через час знать, где у тебя пустота, — отвечает старшина. — Если в одну яму ушло шесть, а в такую же рядом две, земля не стала чудесно легче. Значит, кто-то не довёз или стенка висит.
— А если эта уже была мельче?
— Поэтому рейка и запись. Глаз у тебя один день работает, бумага — пока не промокнет.
Он показывает на карту Литвинова под навесом. Та пережила налёт благодаря зажимам. Связист понимает и передаёт следующую корзину без вопроса.
К центру подходит первая нагруженная подвода. Лошадь боится запаха взрывчатки, косит глазом на дымящуюся яму и отказывается идти между флажками. Возница тянет повод, помощник толкает телегу сзади. Лошадь пятится, колесо приближается к мягкому краю.
— Стой! — кричат сразу трое.
Возница замирает.
Старшина не бьёт животное и не заставляет его смотреть на воронку. Отводит телегу назад, закрывает вид широкой доской и ведёт по дуге, где запах слабее. Два человека идут у головы. Третий держит колесо на твёрдой дорожке. Подвода доходит.
— Разгружать не в яму, — говорит старшина. — На площадку. Состав проверим.
В телеге смешались камень, плотная земля и верхний песок. Если сбросить всё сразу, крупное ляжет случайно, пустоты спрячутся под мягким слоем. Люди сортируют груз лопатами. Сначала камень и крупные комья. Потом плотная земля. Песок оставляют на верх.
Трамбовка идёт тяжёлыми деревянными бабами. По четыре человека на каждой. Они поднимают и бросают в общем ритме. Глухой удар сначала звучит рыхло, будто земля кашляет. Через десяток ударов тон меняется. Поверхность начинает отвечать твёрдо.
— Слышишь? — говорит старшина связисту. — Вот теперь слой принял. Не раньше.
Я слышу и с ящика. Удары идут через поле, как далёкий мотор. Восток отвечает одним ритмом, середина вторым, запад пока молчит. Там сапёры ещё не сняли красные знаки.
Метеоролог возвращается с новой сводкой. Литвинов уже закончил основу пересчёта и ждёт верхний ветер.
— Свежая оценка, — говорит метеоролог. — По верхнему слою вот так. Доверие выше прежнего, шар ушёл чисто.
Литвинов сравнивает две строки.
— Поправка на первый участок меняется. Расход в пределах принятой нормы. Временная сетка вот эта. На час раньше, как приказано. Решение у Штеттина по месту маршрута, не по старому часу.
Он зовёт меня к столу, но Лида качает головой.
— Стол принесёте к нему.
— Карта закреплена, — говорит Литвинов.
— Тогда лист.
Он отделяет чистую копию и подходит. Показывает правой рукой.
— Здесь новая точка света. Здесь свежий ветер. Здесь контроль перед Штеттином. Дальше Берлин. Запас не тронут. Если ветер уйдёт за пределы этой оценки до запуска, пересмотрю время, но не стану тайно брать горючее из резерва.
— Принимаю. Когда отдашь Гордееву?
— После того как увидим полосу. Время до точки зависит ещё и от фактического разбега. Если нам оставят короткий коридор, решение о взлёте будет на земле раньше любого маршрута.
Лида проверяет моё колено снова. Кожа остыла. Сгиб возвращается почти к границе до тревоги. Она заставляет встать, пройти шесть шагов между двумя ящиками, повернуться без разворота на правой ноге и вернуться.
— Не хромай красиво, — говорит она.
— Я иду как могу.
— Нет. На третьем шаге ты сократил левый, чтобы правый выглядел длиннее. Мне нужен настоящий ход.
— Если пойду настоящим, будет медленнее.
— Нам не скорость нужна. Нам функция.
Я начинаю заново. Костыль. Левая. Правая коротко. На повороте переставляю костыль и разворачиваюсь через левую. Боль остаётся тупой, без прострела.
— До полосы пустить могу на телеге, — говорит Лида. — Спускаешься только у твёрдых участков. Десять шагов максимум за один раз. Лавров рядом. В кабину пока нет.
— Мне нужно пройти рабочий коридор.
— Его сначала пройдут люди с рейкой. Ты посмотришь и выберешь ориентиры. Ногу проверим после.
Это не тот допуск, которого я хочу, но он даёт мне поле. Меня сажают на край пустой повозки, возвращающейся за грунтом. Под правую ногу кладут мешок. Лавров идёт рядом, держась за борт. Колёса обходят восточные участки по отмеченной дорожке.
Вблизи воронка не похожа на круглую яму из рассказа. Стенка рваная. Один край нависает, другой лежит ступенью. На дне блестит вода, хотя дождя не было. Земля вынесла собственную влагу.
— Вода уйдёт? — спрашиваю старшину.
— Из этой откачиваем. Сверху не закрою, пока дно мягкое.
Двое работают вёдрами, третий расчищает канавку к стороне, выведенной за полосу. Слишком широкую канаву сделать нельзя. Она сама станет слабым местом. Воду выпускают тонко, потом закрывают дренаж плотным материалом.
— Здесь колесо пройдёт? — спрашиваю я.
— После слоя и трамбовки. Сейчас человек провалится.
Он не обижается на вопрос, но отвечает так, чтобы я не принял будущую дорогу за нынешнюю.
Мы едем к середине. Там первая восстановленная воронка уже сравнялась с землёй, но старшина не снимает ограждение. По ней прогоняют нагруженную телегу. Не пустую. Колесо идёт медленно, оставляя след. На одном участке след глубже.
— Стоп телеге, — говорит старшина. — Отметь. Верх снять.
— Там всего палец, — возражает человек с лопатой.
— Палец сейчас станет ладонью под самолётом. Снять.
Они снимают верхний слой именно на мягком пятне, добавляют плотный грунт, трамбуют снова. Телега проходит второй раз. След одинаковый.
— Теперь принимаю под следующий промер, — говорит старшина.
Рабочий коридор начинает появляться не там, где была прежняя ось полосы, а чуть севернее. Две небольшие ямы остаются за флажками справа. Одну засыпают для общего движения, но самолёт через неё не поведут. Это важно. Засыпанная земля не обязана сразу стать взлётной полосой только потому, что перестала быть ямой.
— Флаги пойдут отсюда, — говорит человек с рейкой. — Левый ряд вдоль твёрдого. Правый обходит два участка.
— Насколько сужается?
Он показывает.
Я смотрю вдоль будущего разбега. Слева свежая засыпка, справа флажки, впереди развилка у сосны. Белая доска пока лежит на телеге. Её нельзя ставить, пока не выбран точный край прекращения.
— Доску где? — спрашиваю я.
— Предлагали возле последнего принятого участка.
— Тогда она будет говорить «продолжай», а мне нужна граница, после которой я уже не остановлюсь в рабочем коридоре.
— Она и должна быть границей.
— Значит, ставим не возле последнего ремонта. Ставим по длине разбега и торможения с моей ногой, до сужения у сосны.
Гордеев подходит с другой стороны.
— Развилка у раздвоенной сосны остаётся видимым последним ориентиром, — говорит он. — Белая доска должна быть раньше неё. До доски отказ или полная педаль — прекращаешь. После доски только если машина уже не может безопасно остаться на земле.
— Сначала промеряем расстояние, — отвечаю я. — Не ставим по разговору.
Человек с мерным шнуром идёт от точки начала разбега. Второй держит колышек. Мы не идём за ними, чтобы не сбивать счёт. Я смотрю, как шнур ложится по земле, как каждый участок получает длину. Потом данные возвращаются.
Литвинов, приехавший на другой телеге, сверяет длину с массой, условиями и принятой работой моторов.
— При текущей массе рабочий коридор достаточен при штатном разбеге, — говорит он. — Запас до сужения меньше прежнего. Белая доска здесь даст решение до развилки. После неё раздвоенная сосна будет уже не командой, а подтверждением, что земля заканчивается.
— Ставьте, — говорит Гордеев.
Белую доску снимают с телеги. Два человека несут её к левому краю. Первый ставит лицом к полосе, но нижний угол уходит в мягкую землю, доска наклоняется.
— Нет, — говорю я. — Ночью она станет узкой серой полосой. Подложите камень и поверните на меня.
— Ветер собьёт, — отвечает человек.
— Тогда забейте второй кол. Мне нужна плоскость, а не обещание, что она где-то стоит.
Они ставят второй кол, разворачивают доску. Теперь белое поле ловит остаток света и видно от начала коридора.
— Ночью подсветка? — спрашиваю я.
— Только прикрытая с земли. По команде перед рулением.
— Проверю из кабины.
— После врача, — напоминает Лавров.
Западные пять участков открывают для работы последними. Одна воронка за границей поля не мешает разбегу, но её вал закрывает обзор флажка. Вал снимают, землю используют в соседнем повреждении. Вторая лежит у развилки дорожек и мешает подвезти материал. Её приходится закрывать раньше глубокой третьей, хотя по размеру она не главная.
— Почему не начать с глубокой? — спрашивает писарь.
— Потому что телега к ней не пройдёт, пока эта открыта, — отвечает старшина. — Важность ямы определяется не глубиной, а тем, что она держит за собой.
Это правило годится не только для земли. Маленькая ошибка в учёте держит за собой всю заправку. Одна рукавица под тросом — весь груз. Короткое двоение у Тимки — весь сектор. Моя правая педаль — весь разбег. Война любит маленькие места, через которые должна пройти большая работа.
На западной развилке загруженная телега застревает не колесом, а осью. Земля между колеями поднялась после разрыва. Возница хочет дать лошади ходом.
— Не рви! — кричит старшина. — Ось оставишь здесь.
Лошадь отводят. Груз снимают до половины. Под ось выкапывают короткий проход, колёса ставят на доски. Люди тянут телегу руками, не кнутом. Она выходит. Лошадь возвращают только после того, как путь ровный.
Слой за слоем запад принимает грунт. Трамбовки падают. Пот течёт по лицам, превращая пыль в тёмные дорожки. Никто не знает, будет ли ещё налёт, пока они стоят в открытом поле. Поэтому один человек у каждого участка смотрит не вниз, а в небо. Его работа — первым услышать гул. Он не берёт лопату, даже когда руки рядом устали.
— Чего стоишь? — бросает ему молодой техник.
— Слушаю за тебя.
Техник поднимает голову, понимает и возвращается к земле.
К моменту, когда пятнадцатый участок получает белую отметку сапёров, не все пятнадцать стали частью полосы. Три лежат вне рабочего коридора и только ограждены. Две засыпаны для проезда, но выведены за флажки. Остальные приняты послойно, после трамбовки и прохода нагруженной телеги. Пятнадцать разрывов не превращаются в одну удобную фразу «полосу восстановили». Каждый оставляет своё решение на земле.
Старшина идёт вдоль коридора с рейкой. Проверяет стыки старого и нового грунта. За ним катят тяжёлый валик. Там, где валик подпрыгивает, ставят мел. Люди возвращаются с лопатами. Последний проход ровнее.
Флажки выставляют двумя рядами. Не по прямой довоенной оси, а по принятому твёрдому пути. На одном месте правый ряд делает едва заметную дугу, обходя мягкую засыпку. Для автомобиля это пустяк. Для разбега тяжёлого бомбардировщика — команда ноге и рулю.
Я запоминаю дугу. До неё малый ход педали. На ней самолёт должен уже идти ровно. После белой доски решение об остановке меняется. Раздвоенная сосна отмечает сужение, но не заменяет расчёт.
— Хочу пройти первые двадцать шагов, — говорю Лиде, когда повозка возвращает нас к началу.
Она смотрит на колено, потом на землю.
— Десять туда, десять обратно. Костыль. Лавров справа. На свежую засыпку не ставишь ни ногу, ни костыль.
Я спускаюсь. Первый участок старый, твёрдый. Второй пересекает край ремонта. По нему уже прошла нагруженная телега, но человеческая ступня всё равно чувствует разницу. Старая земля отдаёт сухо. Новая чуть глуше.
