— Тимка?
— Ближняя скрыта нашим крылом. Дальнюю вижу выше законцовки. Промежуток был безопасный до пропажи.
— Не ищи ближнюю движением установки под крыло. Жди выхода.
— Жду.
Федина правая точка уходит наружу, как и должна. Её путь становится длиннее. Она начинает отставать.
— Правая сохранит место только если добавит, — говорит Федя.
— Пусть решает свой режим. Мы не режем крен ради неё.
На середине доворота ближняя левая появляется впереди своего прежнего места. Лётчик внутри неё дал чуть больше крена, чем мы. Теперь его хвост смотрит на наш нос.
— Слева ближняя пересекает вперёд, — говорит Тимка. — Расстояние пока держится, но уменьшается.
Я вижу только тёмную кромку крыла. Увеличить крен — идти за ней. Уменьшить — подставить бок дальней. Оставляю прежний и чуть убираю скорость, не меняя высоты.
Правый мотор сразу чувствует меньше воздуха. Температурная стрелка поднимается на четверть деления.
— Десять секунд не больше, — говорит Литвинов.
— Тимка, расстояние.
— Перестало уменьшаться. Ближняя уходит вперёд. Её хвост уже левее носа.
Я возвращаю режим. Обдув приходит к мотору. Температура задерживается, затем остаётся на месте.
— Правая отстала на два корпуса, — говорит Федя. — Но внутри не полезла. Держит наружную дугу.
— После выхода дадим ей время, — отвечаю я.
Курс приходит к заданному. Я распрямляю крылья не сразу, а через малую паузу, чтобы задние увидели конец поворота. Ближняя слева оказывается впереди. Дальняя ниже. Правая далеко сзади. Геометрия некрасивая, зато ни один самолёт не занял чужого воздуха.
— Новый курс, — говорит Литвинов.
— Компас подтверждает.
— Время на точке плюс пятьдесят секунд.
— Записывай фактическое.
Федя следит, как правая машина возвращается. Она не приближается прямо к хвосту. Сначала поднимается до нашего уровня, потом начинает сокращать продольный промежуток. Это два отдельных движения, и потому её намерение читается.
— Правая высоту взяла, — говорит Федя. — Теперь идёт вперёд. До места ещё далеко.
— Скажешь, когда скорость сближения уменьшится. Само место не главное. Важно, чтобы не проскочила.
— Пока идёт быстро... медленнее... остановила. Держится сзади справа.
Левая ближняя, наоборот, отдаёт лишнее опережение. Тимка видит, как огонёк ползёт назад к законцовке.
— Ближняя вернулась. Дальняя всё ещё ниже, но промежуток одинаковый. Теперь три слева читаются.
— Справа одна читается, — говорит Федя.
— Остальных не подтверждаем, — напоминаю я.
Мы проходим ещё одну минуту без изменения. Каждый наблюдатель называет не положение вообще, а его изменение. Только когда три доклада подряд совпадают, я принимаю, что видимая часть группы держит нас.
Тепловая тревога правого мотора возвращается на следующей волне. Стрелка отрывается от левой уже не на четверть, а почти на деление. Одновременно давление остаётся ровным, звук не меняется.
— Правый снова теплее, — говорю я.
— Из-за скорости после сбора? — спрашивает Литвинов.
— Скорость прежняя. Воздух над сушей мягче и теплее. Уменьшу набор, не режим.
Я отдаю самолёту десять метров высоты, которые собирался взять сейчас, и перевожу их в скорость. Стрелка вариометра приближается к нулю. Температура ещё полминуты растёт по инерции.
— Не остановилась, — говорит Литвинов.
— Вижу. Правый режим минус малая ступень. Левый оставляю, чтобы не потерять весь ход.
Рычаг правого идёт назад совсем немного. Самолёт хочет повернуться к ослабленному мотору. Правой педалью надо удержать нос, и больное колено получает постоянную работу.
— Курс уходит влево на один, — говорит Литвинов.
— Возвращаю ногой. Следи за временем.
Педаль выбирает слабину большого сапога. Нос останавливается. Боль становится горячей, но не резкой. Я держу не полный ход, а ровно то усилие, которое заменяет потерянную тягу справа.
— Температура остановилась, — говорю я через полминуты.
— Курс точный. Высота не растёт. Группа?
— Левые держат, — говорит Тимка. — На изменении режима никто не полез.
— Правая чуть приблизилась, — отвечает Федя. — Наш правый звук изменился, она могла принять за команду.
— Светом покажи удержание, — говорю я.
Один установленный знак сообщает соседям, что изменение звука принадлежит машине, а не маршруту. Правая перестаёт сближаться.
Правый мотор остывает медленно. Когда стрелка возвращается на половину деления от левой, я добавляю не весь режим, а половину снятого. Педаль отпускаю настолько же. Курс остаётся.
— Держит, — говорит Литвинов.
— Ещё полминуты.
Температура не растёт. Тогда возвращаю вторую половину. Правое колено освобождается от постоянного давления.
— Полный расчётный режим восстановлен. Правый стабилен. Цена — минута без набора.
— В сетку внесена, — отвечает Литвинов. — Не будем красть её у следующего ориентира.
Так тепловая тревога заканчивается не чудесным падением стрелки, а новым фактическим временем и болью в ноге, которую пришлось использовать вместо симметричной тяги. Мы сохраняем мотор, но переносим минуту дальше по маршруту.
Глава 5
— Первый берег по времени и сносу, — говорит он. — Теперь доверот четыре градуса вправо. Не сразу. Дай группе увидеть начало.
Я показываю крен, едва заметный в темноте. Тимка следит за левыми, Федя — за правой. Мы начинаем поворот не как один самолёт, а как ряд людей, каждый из которых узнаёт движение по чужому крылу.
— Левая ближняя повторила, — говорит Тимка.
— Правая запаздывает.
Я задерживаю увеличение крена. Правая точка наконец двигается вместе с нами.
— Приняла, — говорит Федя.
Только тогда довожу до нужного курса. Правый мотор остаётся в границе. Минуты, потерянные на наборе, возвращаются не одним нажимом, а тем, что самолёт после выхода на эшелон перестаёт толкать воздух брюхом.
Литвинов просит проверить кислород до того, как высота заставит нас торопиться.
— Пока дышим сами, — говорит он. — На следующей отметке открываем по людям. Не одновременно вслепую.
Я достаю маску с нового места. Ремень проходит к затылку, шланг не цепляется за рычаг. Открываю подачу и делаю три спокойных вдоха. Резина пахнет складом. Воздух сухой, непривычно холодный.
— Командир, кислород идёт. Доступ свободный.
— Штурман открываю, — говорит Литвинов. — Правой рукой. Давление есть. Карта не перекрыта.
Тимка отвечает не сразу.
— Радист?
В переговорном устройстве слышно, как он дышит слишком часто.
— Подача есть. Маска тянет слева.
— Как на земле?
— Нет. На земле держала. Сейчас воздух идёт у щеки.
— Не затягивай всю.
— Если не затяну, свистит.
— Тимка, закрой левый глаз. Найди пряжку правой рукой. Скажи, что видишь.
— Пряжку вижу одну. Ремень выше прокладки. Прокладка съехала вниз.
Самолёт входит в слабую облачную полосу. На стекле появляется белёсая влага. Я не могу повернуться к Тимке и не должен. Его лицо сейчас принадлежит его пальцам и нашим коротким командам.
— Не тяни ремень через ушиб, — говорит Литвинов. — Ослабь правую на одно отверстие, левой рукой верни прокладку вверх, потом подтяни правую.
— Левой держу маску.
— Тогда подбородком прижми низ. Правой ослабь. Прокладку сдвинь пальцем той же руки.
— Не достаю.
Федя включается снизу:
— Тимка, у тебя хвост прокладки должен торчать к уху. Не лезь под ремень. Возьми хвост и вытяни вверх. Я на земле видел, как техник ставил.
— Хвост нашёл.
Его дыхание пропадает на два удара сердца. Я удерживаю курс, не добавляя высоту. За нами группа тоже должна пройти облачную полосу. Любое изменение сейчас передастся назад без объяснения.
— Вытянул. Пряжку закрыл. Проверяю.
Тимка делает вдох. Второй. Третий.
— У щеки не свистит. Манометр один. Дальний огонь... один. На переводе не двоится.
— Десять переводов, как с Лидой.
Он считает вслух. На шестом делает паузу.
— Что?
— Облачная вода на стекле. Не глаз. Восьмой. Девятый. Десятый. Маска держит.
— Федя, твоя.
— Подача есть. Левой надел. Правое плечо не увёл. Нижний сектор вижу через два стекла, оба настоящие.
— Литвинов, карта после маски.
Он переводит взгляд вниз.
— Шланг лёг поверх правого края. Пока карту не тянет. Если поверну голову влево, зацепит нижний зажим.
— Можешь переложить одной правой?
