— А если бы вас не остановили?
— Дошёл бы до тупика и объявил бы, что там цель.
— И?
— И вы бы все сделали правильный вывод, — говорю я. — Только неправильно бы его сделали: решили бы, что командир дурак.
За столом смеются.
— А вы не дурак? — спрашивает кто-то нахально, и я не вижу, кто именно, и по голосу не узнаю.
— Я — по расписанию, — говорю я. — В основном ночью, после двух.
Смеются громче.
Климов сидит напротив со своей эмалированной кружкой и вдруг говорит:
— А я сегодня узнал, что двадцать лет писал мелом.
— Чего?
И он рассказывает — про ящик с буквой «п», про то, как Сомов нашёл горловину по белому пятнышку, и как он этот ящик сам поставил и сам же чуть всех не обманул.
И рассказывает хорошо: коротко, на себя, без морали в конце.
Сомов сидит красный.
— Так я, значит, и во второй раз не сам нашёл?
— Не сам, — говорит Климов. — Зато теперь найдёшь сам, потому что я подсказку унёс.
— Обидно.
— Ничего не обидно. — Климов отпивает из кружки. — Мне обиднее. Я всю жизнь думал, что у меня в голове станция. А у меня в голове график.
— А это не одно и то же?
— Нет, — говорит Климов. — График — это когда я знаю, где какой поезд в любую минуту. А станция — это когда ты её видишь.
Он ставит кружку.
— Я вам сейчас скажу одну вещь, и вы её, наверное, не поймёте.
— Скажите.
— Я на своей станции ни разу не был на крыше.
Молчание.
— Двадцать лет, — говорит Климов. — Здание конторы двухэтажное, есть чердак, есть слуховое окно. Оттуда всю станцию видно. Я ни разу не поднялся.
— Почему?
— Некогда было, — говорит Климов. — Всё некогда.
Он усмехается.
— Вернусь — поднимусь.
После ужина Литвинов не уходит.
Он остаётся у печки и делает то, что обещал в первый день: раскрывает клеёнчатую тетрадь Климова и садится над ёлочкой.
Я собираюсь идти к Лиде, но задерживаюсь — сначала на минуту, потом на десять, потому что смотреть, как эти двое разговаривают, интереснее, чем спать.
— Иван Матвеевич, вот эта линия.
— Это сборный.
— Почему у неё внизу ступенька?
— Стоянка, — говорит Климов. — Он тут стоит двадцать минут. Ждёт, пока пройдёт встречный по главному.
— А эта, крутая?
— Это порожняк. Он лёгкий, он быстрый.
Литвинов ведёт пальцем.
— То есть чем круче линия, тем быстрее поезд.
— Тем быстрее.
— А если я вам горловину порву, что станет с этими линиями?
Климов берёт карандаш и, не спрашивая разрешения, чертит прямо в своей тетради вертикальную черту поперёк всей сетки.
— Вот это ваш удар.
Дальше он рисует, и рисует быстро, привычной рукой.
Все наклонные линии, которые шли к станции, упираются в вертикаль и ломаются: они превращаются в горизонтали. Поезд не движется — он стоит. Горизонталь тянется вправо, вправо, вправо, и чем дальше, тем таких горизонталей больше, и они ложатся друг под другом, как доски в штабеле.
— Вот, — говорит Климов. — Вот что такое ваша горловина.
Литвинов смотрит на эти горизонтали довольно долго.
— Их семь, — говорит он.
— Чего семь?
— Поездов, которые встанут в первые три часа. Я посчитал по вашей сетке.
— Восемь, — говорит Климов. — Вы один пропустили, он тут за обрезом.
— А где они встанут?
— Вот тут и тут. На подходах, на промежуточных. — Климов ставит крестики. — И вот это самое поганое для них, между прочим.
— Почему?
— Потому что поезд, который стоит на перегоне, никому не мешает только в учебнике. А на самом деле он занимает путь, и следующий за ним встаёт перед ним, и на этой станции уже негде принимать.
Литвинов кладёт карандаш.
— Иван Матвеевич.
— Ну?
— У меня вопрос не про них. Про нас.
— Спрашивайте.
— Почему семь минут?
Климов не понимает.
— Каких семь минут?
— Разнос между нашими группами, — говорит Литвинов. — Нам задано разнести удары по времени. Число выбирали мы с командиром. Взяли семь, потому что за пять дым не садится, а за десять они успевают опомниться. Взяли, в общем, из воздуха.
— Из какого воздуха, — говорит Климов. — Считать надо.
— Вот и посчитайте.
И Климов считает.
Это занимает у него минут двадцать, и я за эти двадцать минут сажусь обратно на скамью и никуда не иду.
Он считает не так, как считал бы я. Я бы считал от нас: от захода, от разворота, от расхода топлива. Он считает от них.
— Значит, так, — говорит он наконец. — Что происходит у них после первого удара?
— Скажите.
— Первое: дежурный по станции даёт сигнал, и всё, что может двигаться, растаскивают. Паровозы уводят с путей, что успевают. Это минуты три-четыре.
— Дальше.
— Второе: аварийная команда выходит к горловине. Не восстановительный поезд, его ещё вызвать надо, а своя команда, с фонарями. Это ещё минут пять.
— То есть через восемь минут у горловины люди.
— Через восемь-десять, — уточняет Климов. — И вот тут смотрите, что получается. Если вы второй удар кладёте через семь минут, вы кладёте его в тот момент, когда они уже вылезли из укрытий, но ещё не начали работать.
— И?
Климов молчит.
— Иван Матвеевич.
— Я вам как железнодорожник скажу, — говорит он неохотно. — Там будут мои. Не немцы. Там на насосной сидит машинист насосов, и он, скорее всего, местный, и он никуда не уйдёт, потому что ему не разрешат уйти.
Литвинов смотрит в печку.
— Я понимаю, — говорит он.
— Ничего вы не понимаете. — Климов закрывает тетрадь. — Вы понимаете головой, а я этого человека, может быть, знаю по фамилии. У нас дорога тесная.
Тишина.
— Тогда давайте посчитаем иначе, — говорю я.
Оба поворачиваются ко мне.
— Вы сказали: через восемь-десять минут у горловины люди. У горловины, не у насосной. Значит, если мы кладём по насосной на седьмой минуте, то там ещё никто не собрался — все побежали туда, где рвануло.
Климов думает.
— Верно, — говорит он. — На насосной ночью один-два человека. Они после первого удара, скорее всего, выйдут смотреть, а не спрячутся. Дураки все.
— Тогда не семь, — говорит Литвинов. — Тогда пять.
— Почему пять?
— Потому что на пятой минуте они ещё внутри или только вышли за дверь, — говорит Литвинов медленно. — А на седьмой они уже стоят на улице и смотрят в сторону пожара.
Климов смотрит на него.
— Вы серьёзно сейчас это считаете?
— Совершенно серьёзно.
— Из-за двух человек?
— Из-за двух человек, — говорит Литвинов. — Что вас удивляет?
Климов молчит, потом отворачивается к печке и говорит, обращаясь скорее к огню:
