Пауза.
— Вижу, — говорит Тимка медленно. — Слишком ровно стоят. Интервал одинаковый.
Вот оно, то самое, о чём он третьего дня твердил на разборе и над чем над ним посмеивались: что настоящий состав никогда не бывает аккуратным, что у него в темноте одна щель шире, другая уже, что в середине обязательно тёмный кусок, где ничего не светится, потому что там платформы с накрытым грузом.
— Тимка, — говорю я, — правильность — это один признак. По одному признаку не объявляем.
— Так я и не объявляю, — быстро отвечает он. — Я докладываю признак. Обман я не подтверждаю.
Молодец. Не могу сейчас сказать ему, что молодец, скажу потом.
— Аркадий. Что по карте?
— Держи как идёшь, — говорит Литвинов. — Полторы минуты. Мне нужен контрольный промежуток.
Полторы минуты. Полторы минуты из шести, которые я себе отрезал на весь поиск.
— Держу.
Это очень длинные девяносто секунд. Я веду машину ровно, смотрю вперёд, а глаза сами косят влево, на эту чёртову цепочку, и мозг подсовывает мне удобную мысль: а ну как это он и есть, а ты сейчас отвернёшь, и он уйдёт, и всё зря.
— Тимка, — говорю, чтобы занять себя. — Отсвет на земле есть? Под огнями?
— Не вижу.
— Дым? Искры?
— Не вижу. Ровно горят.
— Хвост состава?
— Не различаю. Туда темно.
— Пятьдесят секунд, — говорит Литвинов.
Считаю про себя. Земля внизу медленно поворачивается. Из облачного разрыва выползает светлая полоса — река, и на реке тот самый изгиб, который у Аркадия отмечен как первый ориентир.
— Есть излучина, — говорит Литвинов. — Хорошо. Тимка, теперь смотри внимательно: огни относительно излучины двигаются?
Тимка молчит секунд десять.
— Нет.
— Точно нет?
— Точно. Крайний левый как стоял против самого колена, так и стоит.
Я чувствую, как у меня холодеет затылок.
Если бы там шёл поезд, за полторы минуты он сместился бы вдоль реки заметно даже с нашей высоты. Он бы поехал. А он стоит — и стоит ровно, всеми пятнадцатью точками сразу.
— Может, он остановился, — говорю я. Говорю сам, вслух, потому что кто-то должен сказать самое неудобное. — Стоит на перегоне и ждёт. Климов ровно про это и предупреждал.
— Может, — соглашается Литвинов. — Тогда второе. Паша, дай мне ещё двадцать секунд этого курса, я замерю подход.
— Даю.
Он там, в носу, сейчас делает свою штурманскую работу, которую я двадцать лет уважаю и которой никогда не умел: берёт направление на огни, привязывает к излучине, к клину леса, ко всему, что видит, и складывает с картой.
— Не сходится, — говорит он наконец.
— Как не сходится?
— А так. У меня по карте от этого колена реки до ближайшего пути — шесть километров и правее. Шесть. А эти огни — в трёх и левее. Там нет дороги, Паша. Там болото и просека.
— Ты уверен?
— Я уверен, что карта у меня трёхлетней давности и что новую ветку они могли положить. — Голос у него сухой. — Но новую ветку за месяц не кладут так, чтобы она шла поперёк болота ровной ниткой с одинаковыми интервалами огней. И на новой ветке в первую же ночь не гоняют воинский эшелон с открытыми фонарями.
Полторы минуты и двадцать секунд. Почти две.
— Отворачиваю, — говорю я.
И отворачиваю.
Это, если честно, самое поганое движение за весь вылет. Я увожу готовую машину с готового курса от цели, которую вижу глазами, ради того, чего не вижу вообще, — и увожу, зная, что за эти две минуты кто-то внизу сидит и радуется, что мы клюнули или не клюнули, и что у меня на поиск остаётся около четырёх минут.
— Тимка, — говорю. — Огни за нами продолжают гореть?
— Горят.
— Следи. Если погаснут сразу все разом — доложишь.
— А если погаснут, это что значит?
— Это значит, что ими кто-то управляет из одного места, — говорю я. — И значит, мы правильно ушли. Но это будет уже сведение на будущее, не на сегодня.
Через минуту он докладывает:
— Не гаснут.
— Понял. Пиши в журнал: цепь ровных огней, координаты по счислению, не совпадает с путём, за полторы минуты не сместилась. Всё, дальше забыли.
Забыть, конечно, не получается. Я ловлю себя на том, что дважды кошусь влево, будто цепочка может вдруг тронуться и доказать мне, что я дурак.
— Аркадий. Где мы и что у нас со временем?
— Мы в районе. Времени у нас четыре минуты поиска вместо шести. Спасибо ложным фонарям.
— Куда смотреть?
Литвинов отвечает не сразу. Я слышу, как он шуршит там картой.
— Слушай, — говорит он. — Я сейчас скажу, а ты не спорь сразу, дослушай. Мы его ищем не по всей линии. Мы его ищем там, где он мог притормозить.
— Разъезды?
— Разъезды и подход к узлу. Смотри: Климов говорил, что перед приёмом состав всегда сбавляет и часто вообще встаёт. Значит, самое вероятное место — не перегон, где он несётся, а последние километры перед горловиной. Там же и скорость малая, и он там дольше всего находится.
— То есть искать у себя под носом.
— То есть искать там, куда мы и так летим. — В его голосе появляется что-то похожее на веселье. — Это, Паша, называется удачное совпадение лени и расчёта.
— Веди.
Мы разворачиваемся на боевой подход и идём по нему медленно — я специально держу поменьше, чтобы у Литвинова было время смотреть, а у Тимки с Федей — шарить глазами по земле.
Земля молчит.
Тридцать секунд. Минута. Полторы. Ничего: тёмные поля, тёмный лес, тёмная нитка насыпи, которую Аркадий узнаёт по тому, как она режет опушку.
— Две минуты осталось, — говорит он.
— Вижу свет! — говорит Тимка. — Внизу справа, движется! Точки, одна за другой!
Я смотрю. Точки действительно движутся — цепочкой, с одинаковой скоростью, и у меня опять на секунду поднимается то самое.
— Аркадий?
— Дорога, — говорит Литвинов, даже не помедлив. — Шоссе. Оно у меня вот здесь, идёт рядом с путями километра четыре, потом отходит.
— Точно дорога?
— Точно. Смотри сам: они идут не по прямой. Их ведёт, как тропинку. Железная дорога так не гнётся на коротком.
— Автоколонна, — говорит Тимка со вздохом. — Опять не наше.
— Наше, — поправляю я. — Просто не сегодняшнее. Запиши: колонна, время, направление. Кому-нибудь пригодится.
— А нам?
— А нам сегодня нельзя. У нас груз расписан под стрелки и под воду, и если я его вывалю на грузовики, завтра здесь пройдёт эшелон, и все наши грузовики окажутся дешёвым удовольствием.
Собственно, это мне сейчас и приходится сказать самому себе, а не Тимке.
— Полторы минуты осталось, — говорит Литвинов.
Я уже начинаю складывать в голове второй вариант — бить горловину без поезда, — и в этот момент Федя говорит:
— Внизу искра. Одна. Слева, примерно... сорок.
— Где?
— Уже нет. Была одна, короткая.
— Аркадий, там что?
— Там насыпь и подход к приёмным. Держи курс.
Мы идём ещё двадцать секунд, и Федя говорит снова, и теперь голос у него другой — тот, который у стрелка появляется, когда он уже не сомневается:
— Есть масса. Тёмная. Длинная. Идёт вдоль насыпи, отсюда вижу край. Не пятно, а продолговатое.
— Движется?
— Кажется, да.
— «Кажется» — плохое слово, — говорю я. — Аркадий, бери отсчёт.
— Взял.
Вот тут я делаю то, что месяц назад сделал бы позже: я снижаюсь. Не героически — метров на четыреста, ровно настолько, чтобы у нижней точки открылся угол.
— Федя, теперь?
— Теперь вижу лучше. Длинная, тёмная, ровная. Есть отдельные... не знаю, как назвать. Бугорки. Как крыши.
— Дым видишь?
Пауза.
— Вижу, — говорит Федя. — Впереди неё, стелется. Не столбом. Полосой назад.
Дым сам по себе ещё ничего не доказывает: и стоящий паровоз ветер укроет шлейфом. Нужен отсчёт относительно земли.
— Аркадий, второй отсчёт.
— Считаю... — Он молчит десять секунд, которые тянутся как минута. — Сместилась. За двадцать пять секунд — на глаз метров двести пятьдесят. То есть под сорок в час, может, меньше.
— Медленно.
— Медленно, — подтверждает он. — Наш расчёт был на шестьдесят. Значит, он либо гружёный тяжело, либо его уже придерживают перед приёмом. И вот теперь, Паша, я тебе скажу главное: он идёт по правому пути. Тому самому, который через приёмные выводит к нашей выходной горловине.
Я ещё секунду держу.
Признаки: продолговатая масса, стелющийся назад дым, смещение за контрольный промежуток, правильный путь, правильное направление, короткая искра до этого. Ни одного из них поодиночке мне бы не хватило. Все вместе — хватает.
— Принимаю опознание, — говорю я. — Это он.
