— Затем, — говорю я, — что я вчера полтора часа смотрел на схему участка номер три и в конце понял, что смотрю не на порт.
— А на что?
— На три порта, — говорю я. — Нарисованных в одном месте.
Я подхожу к стене, где висит их схема.
— Вот батареи, — говорю я. — Часть из них я нашёл в сводке за октябрь. Вот боновые заграждения — это, если я правильно понял, январь. Вот отметки о судоремонте — тут вообще нет даты, значок стоит с пометкой «по данным опроса». А вот фарватер, и он свежий, потому что его чистили в марте.
Я поворачиваюсь.
— И всё это нарисовано одним цветом, в одном масштабе, на одном листе. И человек, который на это смотрит, думает, что видит порт. А видит он октябрь, январь и март, наложенные друг на друга.
Ивашов первым ставит на стол свой ящик с карточками.
— У меня по каждой постановке дата есть, — говорит он. — И глубина есть.
— Давайте с вас.
Дальше идёт то, из-за чего я, собственно, и просил эти двое суток.
Ивашов выкладывает своё, и его знание — самое твёрдое из всех, потому что минёр знает не то, что он видел, а то, что он сам положил. Он показывает, где стоят наши постановки, где чужие, где фарватер, который они чистят, и где то, что они называют «прибрежным проходом», а он называет «щелью, куда нормальное судно не пойдёт, а мелкое пойдёт».
Черемис слушает и один раз перебивает:
— Восемнадцать метров?
— На внешнем рейде восемнадцать, — говорит Ивашов. — У внешнего края больше.
— Тогда я туда не пойду, — говорит Черемис. — Мне под этим боном лежать негде.
— Я вам и не предлагаю, — говорит Ивашов. — Узость у самых ворот отдельно, там другие глубины. Я сейчас показываю внешний путь.
Кулешов выкладывает снимки, и вот тут начинается то, чего я ждал и чего немного боялся.
Его материал красивый. Это хорошие снимки, чёткие, со тенями, и на них видно всё: причалы, портовые краны, вагоны, суда у стенки. И он выкладывает их как человек, который две недели над ними сидел и знает каждый квадрат.
— Вот, — говорит он. — Вот у второго причала транспорт. Судя по размеру — тысяч на шесть. Вот, на снимке от девятого, он у стенки, идёт погрузка: видите, краны в работе, на причале штабеля. На снимке от четырнадцатого он там же.
— Готов к выходу? — спрашивает Мещеряков, который пришёл через час после начала и сел в углу.
— Судя по погрузке — да, — говорит Кулешов.
— Нет, — говорит Черемис.
Все поворачиваются.
Он неторопливо тянется через стол, берёт снимок от четырнадцатого и держит его на вытянутой руке, потому что вблизи, видимо, уже не видит.
— Он не готов к выходу, — говорит Черемис. — Он в ремонте.
— С чего вы взяли? — говорит Кулешов, и в голосе у него та обида, которая бывает у специалиста, когда в его область влезает чужой.
— С того, что у него с правого борта стоит лихтер, — говорит Черемис. — Вот. А у лихтера на палубе — что?
— Не знаю. Какие-то...
— Это баллоны, — говорит Черемис. — И шланги. Если у судна у борта стоит лихтер с баллонами и шлангами и там же люди на лесах, то это не погрузка, это сварка. И вот сюда посмотрите. — Он ведёт ногтем. — Кормовая часть. Тут у него не так стоит.
— Как «не так»?
— Он на ровный киль не сидит, — говорит Черемис. — Он корму притопил, чуть-чуть. Так делают, когда работают в носовой части у воды.
В комнате становится тихо.
Кулешов берёт лупу и долго смотрит.
— Не могу подтвердить, — говорит он наконец, и я про себя ставлю ему за эту фразу высокую оценку. — Лихтер вижу. Что на палубе — не разберу. Что корма притоплена, вижу теперь, когда сказали, а сам не заметил, потому что у меня нет ватерлинии для сравнения.
Я подвигаю Кулешову карандаш.
— То есть ваше «готов к выходу» пока только предположение?
— То есть моё «готов к выходу» — это моё предположение, — говорит Кулешов. — По погрузке.
— Ставьте на лист как предположение, — говорю я. — С датой.
— Товарищ подполковник, — говорит Мещеряков из угла. — Вы сейчас сами себе портите цель.
— Порчу, — соглашаюсь я.
— У вас был транспорт у второго причала. Хорошая, крупная, стоящая цель. А теперь у вас на листе написано, что это, может быть, ремонтирующееся судно.
— Именно, — говорю я. — И это лучше, чем если бы я узнал об этом на разборе после вылета.
Никольский, молчавший почти всё время, вдруг говорит:
— Я, пожалуй, добавлю, раз пошло такое дело.
— Добавляйте.
— У меня есть сведения о ремонте, — говорит он. — Не о конкретном судне, а вообще. От двадцать восьмого февраля, от человека, который в порту работает.
— Что именно?
— Что у них зимой в плавучем доке стояли по очереди четыре единицы и все четыре ушли своим ходом.
Литвинов, который до этого говорил ровно четыре раза за два часа, поднимает голову.
— Плавучий док?
— Плавучий док, — говорит Никольский. — Вот он, в третьем бассейне. Вот.
И он ставит на лист карандашом маленький прямоугольник с двумя стенками — почти как ворота в плане.
— Дата? — спрашивает Литвинов.
— Февраль, — говорит Никольский. — Двадцать восьмое.
— А сейчас?
— А сейчас не знаю.
*
К вечеру у нас получается то, чего не было утром, и оно некрасивое.
На листе теперь три цвета: то, что наблюдалось за последнюю неделю; то, что за месяц; и то, что старше. Старше — половина.
Но зато теперь никто не спорит.
Это, если честно, главное приобретение суток. Утром люди спорили о разных портах, не понимая этого: подводник имел в виду один порт, интендант — другой, дешифровщик — третий. К вечеру они смотрят в один и тот же лист, и на нём написано, чего мы не знаем.
— Итог, — говорю я. — Товарищи, я скажу, и вы поправьте.
Я подхожу к листу.
— Снабжение сейчас реально идёт через третий и четвёртый причалы северной части, — говорю я. — Это подтверждено: погрузка наблюдалась воздушной разведкой девятого, четырнадцатого и семнадцатого, железнодорожные подходы туда работают.
— Подтверждаю, — говорит Кулешов.
— Второй причал — под вопросом. Возможен ремонт.
— Под вопросом, — говорит Кулешов.
— Судоремонт есть, в третьем бассейне, — говорю я. — И он сильнее, чем я думал, потому что у них там плавучий док, и через этот док зимой прошли четыре единицы.
— По февралю, — говорит Никольский.
— По февралю, — соглашаюсь я. — Дальше. Выход из порта один. Вот. Ворота между молами, и дальше канал.
— Один, — говорит Ивашов. — Прибрежный проход — не выход. Там глубина не для них.
— И вот здесь, товарищи, — говорю я, — у меня к вам вопрос, на который у нас сегодня нет ответа и на который я хочу получить ответ послезавтра.
— Какой?
— Что для них сейчас узкое место, — говорю я. — Не что мы можем разрушить. А без чего у них остановится перевозка.
Черемис медленно опускает веки и поднимает их.
— Хороший вопрос, — говорит он. — И я вам на него не отвечу.
— Почему?
— Потому что сейчас я знаю о них по морским и разведывательным донесениям, — говорит он. — До своих позиций в открытой Балтике мы ещё не добрались. Что у них внутри порта — не моё.
— А по морю что скажете?
— По морю скажу, — говорит Черемис. — За февраль и март у них выросло число выходов с ремонта. Я свёл три донесения разведки: снова отмечены единицы, которые в январе числились повреждёнными. Из этого ещё нельзя вывести полный срок ремонта, но молча оставлять их мёртвыми на карте нельзя.
Он произносит это и сам, кажется, впервые слышит, что сказал.
Литвинов поднимает карандаш.
— Товарищ капитан третьего ранга, — говорит он. — Повторите, пожалуйста.
— Повреждённые суда возвращаются в перевозки быстрее, чем должны, — говорит Черемис.
— Спасибо, — говорит Литвинов и пишет это на листе, прямо рядом с прямоугольником дока, и обводит рамкой.
*
В час ночи я звоню в Черницы, потому что там в это время мой полк работает без меня.
Это, если честно, худшая часть всей затеи, и Гордеев это знал, когда ставил условие. Он не сказал: думай двое суток. Он сказал: думай двое суток и не снимай людей с работы. То есть пока я тут раскладываю карточки с датами, шесть моих машин уходят на Псков, и ведёт их Зорин, и всё, что я могу, — это стоять в коридоре у телефонного аппарата и ждать соединения.
Телефон дают в штабной комнате дежурного, аппарат старый, с трубкой на шнуре, и слышно так, будто говорят из бочки.
— Зорин.
— Это я. Как?
— Ушли все шесть в двадцать два десять, — говорит Зорин. — Погода по маршруту как давали. Вернулись пять.
У меня внутри что-то делает короткий оборот.
— Шестая?
— Шестая села на запасном. Экипаж живой. Мальцев.
— Что у него?
— Зенитка на отходе, — говорит Зорин. — Пробило масляный на правом. Он его выключил, дотянул на левом до запасного и сел. Радист ранен в бедро, перевязан, его увезли в госпиталь. Остальные целы.
— Машина?
— Машина стоит. Плешаков утром поедет с двумя людьми.
