Страница 19 из 28
В феврале, посреди разбора, пришла зимняя партия, и пришла она не по уведомлению.
Её привёз человек на своей телеге, без бумаг, ночью, и постучал в ворота так, что Шайба подняла весь дом.
Он был пьян.
— Барон, я вам зверя привёз.
— Какого такого зверя?
— А чёрт его знает, — доложил он. — Барон, я его в Кальтене купил за два золотых, а он не ест.
— А покупали вы зачем?
— Показывать, — не принял он. — Барон, у меня балаган. Был.
Я велел завести телегу во двор и разбудил Иларию.
* * *
В ящике сидело животное, которое я потом описал как «крупный грызун, четыре ноги, хвост голый, шерсть жёсткая, вес около пуда».
Оно не ело девять дней.
Илария осмотрела и вынесла приговор в две фразы.
— Тобиас, он не отказывается. Он не может.
— Чего именно не может?
— Жевать, — уточнила она. — Тобиас, посмотрите на резцы.
Я посмотрел.
Резцы у него были в палец длиной и загнуты так, что смыкались не друг о друга, а мимо, и один упирался в нёбо.
— Илария, это болезнь?
— Это не болезнь, — не приняла она. — Тобиас, у грызуна зуб растёт всю жизнь и стачивается о твёрдое. Если ему не дать твёрдого, он вырастает вот в это.
Она отошла от ящика.
— Его кормили мягким. Год или два.
* * *
Зубы ему подпиливали втроём, и держал Гуш.
Работа была на полчаса и вышла на два с половиной, потому что зверь не понимал, что происходит, а объяснить ему было нечем.
Илария пилила. Я держал голову. Пим подавал.
На середине она остановилась и села на пол.
— Тобиас, я так больше не могу.
— Илария, осталось немного.
— Я знаю, сколько осталось, — не приняла она. — Тобиас, я двенадцать лет пилю зубы коровам. У коровы зуб пилят стоя, за минуту, и корова терпит.
Она вытерла лоб.
— А тут я держу в руках существо, которое два года не могло есть, и оно на меня смотрит.
Мы закончили через час.
Он поел в ту же ночь.
И потом ел четыре года, и раз в полгода мы подпиливали снова, потому что стачивать ему было не обо что: того твёрдого, что грызут у него дома, у нас не росло.
* * *
Балаганщика я отпустил утром, и отпустил не сразу.
Сперва задал ему один вопрос.
— Скажите, а вы его чем кормили?
— Хлебом, — доложил он. — Барон, я ж не знал.
— А кто у вас его до этого держал?
— Купец один, в Кальтене.
— А до купца у кого был?
Он подумал.
— Барон, вы меня простите, — выговорил он. — Я его третьим держал. У купца он два года был, а до купца я не знаю.
Я записал в книгу приёма: «Поступил от балаганщика без уведомления и бумаг. До того находился у купца в Кальтене два года. Кормлен хлебом. Резцы отросли до неспособности жевать».
И приписал ниже, потому что за шесть лет выучился приписывать:
«Не первый владелец и не второй. Прежних не установить».
* * *
Разбирали бумаги Веккеля вчетвером: я, Гретхен, Илмет и Пим.
Гретхен разбирала по почерку — она отцовскую руку знала, а дедовскую нет и потому раскладывала на две стопки вслепую, и делала это быстрее всех нас.
Илмет считал листы и нумеровал.
Пим переписывал то, что расползалось.
Я читал.
Всего вышло четыреста с чем-то листов, и на четвёртый день Гретхен положила передо мной одну стопку отдельно.
— Господин барон, тут третья рука.
Я посмотрел.
Она была права: почерк был не отцовский и не дедовский.
Женский.
* * *
Стопка была небольшая, листов на сорок, и это оказались письма.
Все — от одного человека, все — Эриху Веккелю-старшему, и все за один год: шестьсот одиннадцатый.
Подпись стояла в конце каждого.
«Ваша А. О.»
— Гретхен, вы знаете, кто это?
— Не знаю, — доложила она. — Господин барон, отец про деда почти не говорил. Я знаю, что он умер, когда отцу было двадцать шесть.
— А про женщин в его жизни?
— Бабка умерла родами, — уточнила Гретхен. — Дед больше не женился.
Илмет, сидевший рядом, поднял голову.
— Господин, а можно я скажу?
— Говори, что придумал.
— «А. О.» — это как «Аннека Овеск», — доложил он.
* * *
Мы проверяли эту догадку месяц и она оказалась не верной.
Аннека Овеск умерла в пятьсот девяносто первом, за двадцать лет до этих писем.
Илмет, узнав, огорчился так, что я его два дня утешал, а на третий он пришёл ко мне сам и сказал вещь, до которой я не додумался.
— Господин, а у Аннеки дочери были?
Я поднял церковные книги, которые он же три года назад и переписывал.
Были.
Две.
Старшая — Анна, родилась в пятьсот сорок втором.
* * *
Дальше нужно было обратиться к арифметике и считали мы это вечер.
Анна Овеск, дочь Аннеки, родилась в пятьсот сорок втором.
Письма писаны в шестьсот одиннадцатом.
Значит, ей было шестьдесят девять.
— Илмет, не сходится.
— А почему не сходится?
— Потому что это письма не старухи, — уточнил я.
Я прочёл ему вслух три места, и он согласился.
Так пишет женщина лет тридцати: быстро, без оглядки, с исправлениями и с той свободой, которая к семидесяти либо уходит, либо становится другой.
— Господин, а у Анны дочери были?
— Илмет, мы так до скончания века будем спускаться.
— А как ещё-то? — не принял он.
* * *
У Анны дочери были, и одну тоже звали Анна, и родилась она в пятьсот восемьдесят третьем.
В шестьсот одиннадцатом ей было двадцать восемь.
Проверили по церковной книге Кальцов: Анна Овеск, дочь Анны, венчана в шестьсот тринадцатом за кузнеца, умерла в шестьсот сорок четвёртом.
То есть за пять лет до моего появления в этом мире.
— Господин, а дети у неё были?
