Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн
Страница 14 из 34
— Слушаю вас.
— В июле, под Спас-Деменском, мы брали опорный пункт. Мы к нему готовились одиннадцать дней, у нас был макет в натуральную величину, мы по нему прошли сорок раз. Сорок, Ковалёв. Я лично считал.
Он потёр бритую голову.
— И мы пошли, и всё сломалось на второй минуте.
— А почему сломалось?
— Потому что у них перед дотом была канава. Обыкновенная водоотводная канава, метр глубиной. Её не было на аэрофотоснимке, потому что она заросла, и её не было на макете.
Он поглядел на меня.
— Люди в неё попадали. Все двенадцать человек, один за другим, потому что бежали по счёту и смотрели вперёд. Они там пролежали восемнадцать секунд.
— И что дальше?
— И восемнадцати секунд хватило, чтоб пулемёт перенёс огонь, — Гурьянов положил ладони на планшет. — У меня из двенадцати вышло четверо.
Он помолчал.
— Одна канава. Метр глубиной. После сорока заходов по точной копии.
Он поднялся.
— Сколько тебе надо времени?
— Три недели, — прикинул я.
Комбат поглядел на часы.
— У тебя пять дней, — отрезал он.
— Товарищ майор…
— Пять дней, Ковалёв, — отрезал он. — И не тут. Тут мы через сутки снимаемся.
— А где?
— На месте сосредоточения. Мы приходим двадцать шестого, а переправа не раньше первых чисел октября — пока подтянутся, пока разведают, пока средства подвезут. Вот тебе окно.
— Товарищ майор, разрешите ещё вопрос.
— Валяй, спрашивай.
— А почему вы соглашаетесь?
Гурьянов приподнял бровь.
— Ты меня отговариваешь, что ли?
— Никак нет. Я понять хочу.
Он поглядел на просеку, где грузилась третья рота.
— Оттого, что я про эту канаву третий месяц думаю, — ответил он. — Каждую ночь. И додумался ровно до одного: надо было её предвидеть.
— Её нельзя было предвидеть.
— Вот именно, — он повернулся ко мне. — Вот в этом всё и дело, Ковалёв. Её нельзя было предвидеть, и я это знаю, и мне от этого не легче, а тяжелее. Потому что выходит, что я всё сделал правильно и восемь человек всё равно легли.
Он помолчал.
— А ты мне вчера ночью написал, что предвидеть и не надо. Что надо приучить людей к тому, что будет непредвиденное.
— Так точно.
— Это, знаешь, первая мысль за три месяца, от которой мне легче.
Он сунул мне тетрадь.
— Людей дам после прибытия. Столько, сколько смогу оторвать от работ, а работ там будет много: нам ещё лодки конопатить.
— Есть, товарищ майор.
— И вот ещё что.
Он остановился.
— Взвод я тебе обратно не отдам.
Я молчал.
— Не потому, что не верю, — обронил Гурьянов. — А потому, что ты им сейчас нужен не как командир. Командиров у меня хватает, у меня Ткаченко хороший. А человек, который вот это придумывает, у меня один.
Он поглядел на меня.
— Так что ты, Ковалёв, у меня теперь при штабе. Официально.
— В какой должности?
— А ни в какой, — заключил комбат. — В штате такой должности нет. Ты у меня будешь тот, кто строит и портит.
В тот же день, к вечеру, я нашёл Ткаченко.
Он сидел у палатки и подшивал воротничок — медленно, неловко, левой рукой помогая правой, потому что после контузии у него ещё дрожали пальцы.
— Ткаченко, поди сюда.
— Товарищ старший сержант.
— Сядь и не вставай. У меня к тебе разговор не по службе.
Он опустился обратно и отложил гимнастёрку.
— Взвод у тебя, — произнес я. — И останется у тебя, я обратно не приду.
— Дык это ж…
— Ткаченко, слушай. Порядок, который мы завели, ты через месяц упростишь.
Он вскинулся.
— Не упрощу! — вскинулся он.
— Упростишь. Не со зла, — я сел на землю напротив. — Ты его не придумывал, значит, ты не знаешь, зачем в нём каждая мелочь. И когда тебе станет некогда, ты выкинешь то, что покажется лишним.
— А чего покажется лишним?
— Счёт вслух, — обронил я. — Он всегда первым кажется лишним. Потому что люди и так знают, кто где, и потому что вслух считать неудобно и голос садится.
Ткаченко подумал.
— А зачем он тогда нужен? — не понял Ткаченко.
— Затем, что на третьей минуте ты перестанешь знать, кто где, — пояснил я.
Он молчал.
— И вот тебе просьба, — прибавил я. — Не как командиру, а по-человечески. Когда решишь его выкинуть — сперва попробуй один заход без него и засеки время.
— И всё?
— И всё, — подтвердил я. — Больше ничего не прошу.
Ткаченко поднял гимнастёрку, повертел её и положил обратно.
— Товарищ старший сержант, а можно я спрошу?
— Спрашивай.
— Вы почему обратно не приходите? — не отставал он. — Взвод же вас ждёт.
Я поглядел на него.
Он спрашивал искренне — на лице у него не было ни укора, ни жалости.
— Потому что Гурьянов прав, — признал я. — Я вам сейчас нужен не как командир.
— А как же тогда?
— Как тот, кто строит. Чего строить — пока не знаю, узнаю на месте.
***
Снялись в ночь на восемнадцатое.
Колонна вышла из леса под Карачевом в час пятнадцать и до рассвета шла на запад с погашенными огнями.
Я сидел в кузове второй машины, между ящиками, и глядел, как в темноте проползают деревни.
Их было не разглядеть — только угадывались по запаху. Горелым пахло на подъезде к каждой.
К утру рассвело, и я увидел то, к чему за лето не привык и не привыкну никогда.
Деревни стояли трубами.
Я это уже видел под Орлом, и на дороге к Брянску, и теперь снова — то же самое, только гуще. Мы шли по местам, где немец простоял два года и уходил в этом августе, не торопясь, с толком.
Трубы, ямы, натоптанные тропинки, дым из-под земли.
На третьем часу пути колонна встала — впереди чинили мост, и к машинам сразу подошли бабы.
Они несли варёную картошку в тряпицах и меняли её на что придётся: на соль, на махорку, на нитки.
К нашему борту подошла одна, лет тридцати, в мужском пиджаке, подпоясанном верёвкой.
— Соль есть, сынки? — окликнула она.
— Нету соли, мать, — отозвался Гладышев. — Была, да вышла.
— А спички найдутся? — не отставала она.
— Спички дам, — откликнулся Гладышев.
Он полез в карман, достал коробок, отсыпал половину в подставленную ладонь и половину оставил себе.
Баба сунула ему в руки узелок с картошкой, и он взял, потому что не взять было нельзя.
— Мать, — окликнул Ткаченко. — А немец давно ушёл?
— В августе, — отозвалась она. — Двадцатого числа.
— И как уходил?
Она подумала.
— Тихо уходил, — припомнила она. — Мы думали, они жечь станут, у нас соседи говорили, что в Городище всё пожгли. А эти не жгли.