Перейти к содержанию

Сапер. Панцирная пехота

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
26.09.2026

Аннотация

Сапёр из нашего времени приходит в себя в июне 1943 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправили под Курск. Вокруг подготовка к главной битве войны: ночные минные поля, тысячи мин за смену, поля, которых никто не записывает. Батальон теряет людей не от вражеского огня, а на собственной работе. У него нет ни техники, ни времени, зато есть опыт, методика и умение видеть то, чего не видят другие. Он превращает работу сапёра из смертельной лотереи в точный расчёт. Немцы называют его Кротом.

Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн

Страница 14 из 34

— Слушаю вас.

— В июле, под Спас-Деменском, мы брали опорный пункт. Мы к нему готовились одиннадцать дней, у нас был макет в натуральную величину, мы по нему прошли сорок раз. Сорок, Ковалёв. Я лично считал.

Он потёр бритую голову.

— И мы пошли, и всё сломалось на второй минуте.

— А почему сломалось?

— Потому что у них перед дотом была канава. Обыкновенная водоотводная канава, метр глубиной. Её не было на аэрофотоснимке, потому что она заросла, и её не было на макете.

Он поглядел на меня.

— Люди в неё попадали. Все двенадцать человек, один за другим, потому что бежали по счёту и смотрели вперёд. Они там пролежали восемнадцать секунд.

— И что дальше?

— И восемнадцати секунд хватило, чтоб пулемёт перенёс огонь, — Гурьянов положил ладони на планшет. — У меня из двенадцати вышло четверо.

Он помолчал.

— Одна канава. Метр глубиной. После сорока заходов по точной копии.

Он поднялся.

— Сколько тебе надо времени?

— Три недели, — прикинул я.

Комбат поглядел на часы.

— У тебя пять дней, — отрезал он.

— Товарищ майор…

— Пять дней, Ковалёв, — отрезал он. — И не тут. Тут мы через сутки снимаемся.

— А где?

— На месте сосредоточения. Мы приходим двадцать шестого, а переправа не раньше первых чисел октября — пока подтянутся, пока разведают, пока средства подвезут. Вот тебе окно.

— Товарищ майор, разрешите ещё вопрос.

— Валяй, спрашивай.

— А почему вы соглашаетесь?

Гурьянов приподнял бровь.

— Ты меня отговариваешь, что ли?

— Никак нет. Я понять хочу.

Он поглядел на просеку, где грузилась третья рота.

— Оттого, что я про эту канаву третий месяц думаю, — ответил он. — Каждую ночь. И додумался ровно до одного: надо было её предвидеть.

— Её нельзя было предвидеть.

— Вот именно, — он повернулся ко мне. — Вот в этом всё и дело, Ковалёв. Её нельзя было предвидеть, и я это знаю, и мне от этого не легче, а тяжелее. Потому что выходит, что я всё сделал правильно и восемь человек всё равно легли.

Он помолчал.

— А ты мне вчера ночью написал, что предвидеть и не надо. Что надо приучить людей к тому, что будет непредвиденное.

— Так точно.

— Это, знаешь, первая мысль за три месяца, от которой мне легче.

Он сунул мне тетрадь.

— Людей дам после прибытия. Столько, сколько смогу оторвать от работ, а работ там будет много: нам ещё лодки конопатить.

— Есть, товарищ майор.

— И вот ещё что.

Он остановился.

— Взвод я тебе обратно не отдам.

Я молчал.

— Не потому, что не верю, — обронил Гурьянов. — А потому, что ты им сейчас нужен не как командир. Командиров у меня хватает, у меня Ткаченко хороший. А человек, который вот это придумывает, у меня один.

Он поглядел на меня.

— Так что ты, Ковалёв, у меня теперь при штабе. Официально.

— В какой должности?

— А ни в какой, — заключил комбат. — В штате такой должности нет. Ты у меня будешь тот, кто строит и портит.

В тот же день, к вечеру, я нашёл Ткаченко.

Он сидел у палатки и подшивал воротничок — медленно, неловко, левой рукой помогая правой, потому что после контузии у него ещё дрожали пальцы.

— Ткаченко, поди сюда.

— Товарищ старший сержант.

— Сядь и не вставай. У меня к тебе разговор не по службе.

Он опустился обратно и отложил гимнастёрку.

— Взвод у тебя, — произнес я. — И останется у тебя, я обратно не приду.

— Дык это ж…

— Ткаченко, слушай. Порядок, который мы завели, ты через месяц упростишь.

Он вскинулся.

— Не упрощу! — вскинулся он.

— Упростишь. Не со зла, — я сел на землю напротив. — Ты его не придумывал, значит, ты не знаешь, зачем в нём каждая мелочь. И когда тебе станет некогда, ты выкинешь то, что покажется лишним.

— А чего покажется лишним?

— Счёт вслух, — обронил я. — Он всегда первым кажется лишним. Потому что люди и так знают, кто где, и потому что вслух считать неудобно и голос садится.

Ткаченко подумал.

— А зачем он тогда нужен? — не понял Ткаченко.

— Затем, что на третьей минуте ты перестанешь знать, кто где, — пояснил я.

Он молчал.

— И вот тебе просьба, — прибавил я. — Не как командиру, а по-человечески. Когда решишь его выкинуть — сперва попробуй один заход без него и засеки время.

— И всё?

— И всё, — подтвердил я. — Больше ничего не прошу.

Ткаченко поднял гимнастёрку, повертел её и положил обратно.

— Товарищ старший сержант, а можно я спрошу?

— Спрашивай.

— Вы почему обратно не приходите? — не отставал он. — Взвод же вас ждёт.

Я поглядел на него.

Он спрашивал искренне — на лице у него не было ни укора, ни жалости.

— Потому что Гурьянов прав, — признал я. — Я вам сейчас нужен не как командир.

— А как же тогда?

— Как тот, кто строит. Чего строить — пока не знаю, узнаю на месте.

***

Снялись в ночь на восемнадцатое.

Колонна вышла из леса под Карачевом в час пятнадцать и до рассвета шла на запад с погашенными огнями.

Я сидел в кузове второй машины, между ящиками, и глядел, как в темноте проползают деревни.

Их было не разглядеть — только угадывались по запаху. Горелым пахло на подъезде к каждой.

К утру рассвело, и я увидел то, к чему за лето не привык и не привыкну никогда.

Деревни стояли трубами.

Я это уже видел под Орлом, и на дороге к Брянску, и теперь снова — то же самое, только гуще. Мы шли по местам, где немец простоял два года и уходил в этом августе, не торопясь, с толком.

Трубы, ямы, натоптанные тропинки, дым из-под земли.

На третьем часу пути колонна встала — впереди чинили мост, и к машинам сразу подошли бабы.

Они несли варёную картошку в тряпицах и меняли её на что придётся: на соль, на махорку, на нитки.

К нашему борту подошла одна, лет тридцати, в мужском пиджаке, подпоясанном верёвкой.

— Соль есть, сынки? — окликнула она.

— Нету соли, мать, — отозвался Гладышев. — Была, да вышла.

— А спички найдутся? — не отставала она.

— Спички дам, — откликнулся Гладышев.

Он полез в карман, достал коробок, отсыпал половину в подставленную ладонь и половину оставил себе.

Баба сунула ему в руки узелок с картошкой, и он взял, потому что не взять было нельзя.

— Мать, — окликнул Ткаченко. — А немец давно ушёл?

— В августе, — отозвалась она. — Двадцатого числа.

— И как уходил?

Она подумала.

— Тихо уходил, — припомнила она. — Мы думали, они жечь станут, у нас соседи говорили, что в Городище всё пожгли. А эти не жгли.