Перейти к содержанию

Сапер. Панцирная пехота

Автор:

Категория
Попаданцы
Год издания
Издательство
Тайниковский
Возрастное ограничение
16+
Обновлено
26.09.2026

Аннотация

Сапёр из нашего времени приходит в себя в июне 1943 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправили под Курск. Вокруг подготовка к главной битве войны: ночные минные поля, тысячи мин за смену, поля, которых никто не записывает. Батальон теряет людей не от вражеского огня, а на собственной работе. У него нет ни техники, ни времени, зато есть опыт, методика и умение видеть то, чего не видят другие. Он превращает работу сапёра из смертельной лотереи в точный расчёт. Немцы называют его Кротом.

Читать «Сапер. Панцирная пехота» — Денис Громов онлайн

Страница 16 из 34

— Вижу полосы.

— Это отвал. Они грунт из траншей выбрасывали не наружу, а за бруствер, внутрь, и часть шла по склону вниз. Полосы старые, поросли травой — значит, копали не вчера и не в августе.

— Что дальше?

— А теперь посчитайте, сколько таких полос.

Гурьянов долго смотрел.

— Много их, — уронил он.

— Три яруса, товарищ майор, — доложил я. — Считая от воды. Верхний — по гребню. Средний — примерно на середине склона. Нижний — почти у самого уреза, там, где кусты.

Я убрал бинокль.

— Они там с весны сидят.

Луконин, лежавший слева, приподнялся на локтях.

— Ковалёв, ты по цвету глины считаешь? — не поверил он.

— По цвету и считаю.

— А если это просто оползень? — усомнился он.

— Оползень идёт языком, сверху вниз, и расширяется книзу. А эти полосы горизонтальные и одинаковой ширины. Оползень так не ходит.

Он поглядел на меня, потом на берег.

— Ага, вон оно как, — обронил он и лёг обратно.

— Ковалёв, — окликнул Гурьянов. — Ещё что?

— Мины, товарищ майор, — доложил я. — Только не там, где вы думаете.

— А где?

Я приподнялся и повёл биноклем вдоль правого берега.

— Склон сорок метров, глина, крутизна градусов сорок пять. Мины на нём не держатся — их дождём смывает за месяц. И лезть по нему всё равно никто не станет, там без верёвки не пройдёшь.

— Так, допустим.

— А вот тут, — я показал, — и вот тут, и вон там правее, где овраг выходит к воде, — там есть места, где можно выйти из воды и подняться. Три или четыре на всю полосу.

— И что из этого?

— И вот там будет всё.

Гурьянов молчал.

— Товарищ майор, — вклинился капитан Севрюк, командир второй роты. — Так их же артиллерия обработает, — вставил он.

— Обработает, — не стал спорить я.

И замолчал.

Потому что вспомнил скат под деревней, и жёлтую сурепку, и наши воронки, в которых лежало то, что положили туда зимой.

Наша артиллерия. Своими руками. Установила немецкое минное поле.

— Ты чего замолчал? — Гурьянов глядел на меня.

— Ничего, товарищ майор. Потом доложу.

— Не «потом». Сейчас.

Я поглядел на правый берег.

— Товарищ майор, ежели там сидит тот, о ком я думаю, — то артиллерия ему не помешает, а поможет.

— Как это?

— В июле, под Орлом, я снимал скат. Там основное лежало в наших собственных воронках. Немцы положили заряды заранее, глубоко, под теми складками, куда наша подготовка ляжет обязательно. Артиллерия отработала, сняла метр грунта и вывела их на боевую глубину.

Луконин повернул голову.

— Врёшь ты всё.

— Не вру, — отрезал я. — Я их оттуда вынимал. Восемь мешков.

Он смотрел на меня секунд пять.

— Товарищ майор, — обронил он потом. — Я это доложить могу?

— Кому доложить?

— Своему комбату. У нас первый батальон в первом эшелоне идёт.

Гурьянов помолчал.

— Доложи, — распорядился он. — Только не как байку, а как есть: со слов старшего сержанта Ковалёва, который это лично снимал. Пусть проверяют.

— Товарищ майор, разрешите ещё.

— Валяй, спрашивай.

— Я бы хотел на воду сходить. Ночью.

Гурьянов повернулся ко мне.

— Это тебе зачем?

— Пощупать берег у уреза. Не наш — тот.

— Ковалёв, ты соображаешь, что просишь? До того берега семьсот метров.

— Соображаю. Я с разведкой.

— С какой разведкой? Разведка туда ходила позавчера и не дошла.

— А почему не дошла?

— Потому что их на воде накрыли, — ответил комбат. — Четверо, лодка, вышли в час ночи. Их взяли осветительной и накрыли миномётом на середине. Двое доплыли обратно.

Он поглядел на реку.

— Так что берег мы пощупаем первого октября. Все сразу.

Обратно шли молча.

Первым не выдержал Севрюк.

— Товарищ майор, а что ж мы, вслепую пойдём?

— Вслепую и пойдём.

— Дык это ж…

— Севрюк, — Гурьянов остановился. — Ты хочешь, чтоб я тебе сказал, что всё будет по науке?

Капитан молчал.

— По науке было бы так, — произнес комбат. — Сперва разведка, трое суток. Потом артиллерийская подготовка по вскрытым точкам. Потом дымы. Потом переправа передового отряда, потом закрепление, потом основные силы.

Он двинулся дальше.

— А по факту у нас двадцать две лодки на батальон, разведка не прошла, и приказ — в ночь на второе.

— А почему в ночь на второе?

— А потому, что немец сюда каждый день подтягивает по эшелону, — обронил Гурьянов. — И через неделю тут будет вдвое больше того, что мы вчера в бинокль не увидели.

Он шёл, не оборачиваясь.

— Так что мы, Севрюк, не глупее их. Мы просто спешим не от глупости, а от арифметики.

Уже в лесу, у машин, Гурьянов остановился.

— Ковалёв, задержись.

— Слушаю, товарищ майор.

— Пять дней я тебе обещал ещё в Карачеве. Не вышло.

— Понимаю, товарищ майор, — принял я.

— Ни черта ты не понимаешь, — он поглядел на часы. — Бригада получила боевую задачу вчера в двадцать три. Первый батальон — во втором эшелоне переправы, в ночь на второе октября.

Он помолчал.

— У тебя двое суток, — отрезал он.

А до этого были ещё двое суток на левом берегу, и про них тоже надо сказать, потому что там я увидел то, чего в первой книге моей жизни не было вовсе.

Я увидел, как готовят переправу.

Днём на берегу не было никого. Совсем — ни человека, ни повозки, ни следа. Днём левый берег лежал пустой и мёртвый, потому что всё, что на нём показывалось, накрывали с той стороны в течение четырёх минут.

А ночью он оживал.

Ночью из леса выползало то, что днём стояло под сетками: понтоны на «студебекерах», лодки на подводах, катушки с тросом, штабеля досок. Всё это ползло к воде без огней, и на всём протяжении от опушки до уреза стояли люди, которые шёпотом передавали по цепочке одно и то же слово, чтоб задний знал, где передний.

Я стоял в этой цепочке две ночи.

Не по своей воле — Ляшко послал, потому что рабочих рук не хватало, а я числился при штабе и делать мне было нечего.

Первую ночь мы носили доски.

Вторую конопатили лодки — обыкновенные рыбачьи лодки, свезённые со всех окрестных деревень, рассохшиеся за два года без хозяев. Их конопатили паклей и заливали смолой, и работали в яме, накрытой брезентом, чтоб не было видно огня.

Смолу грели в ведре, и в яме стоял такой чад, что через час у всех текло из глаз.

— Слышь, — окликнул меня сосед, немолодой боец из хозяйственной команды. — А ты не из сапёров ли будешь?

— Из сапёров. Послали вот, рабочих рук не хватает.

— А-а, — он мазнул паклей по щели. — Ну, тут всех послали. Тут у нас и связисты, и артиллеристы, и повар один. Лодок-то полтораста надо, а мы за неделю сорок сделали.

— А сколько всего есть?

— Дык сколько по деревням нашли. Восемьдесят три, — он выпрямился и потёр поясницу. — А надо полтораста, а лучше двести.

— И где возьмут?

— А нигде, — обронил он. — Плоты вязать будут. Из бочек и из дверей.

Я перестал мазать.