Сказка. Настоящая новогодняя открытка, в которую меня каким-то чудом занесло прямиком из московской кухни.
Батыр выходит из машины, глубоко вдыхает разреженный воздух полной грудью, расправляя свои богатырские плечи, и поворачивается ко мне. На его щеках играет здоровый кавказский румянец, глаз горит, чуб стоит.
– Ну что, Андриевская? – усмехается он, доставая из багажника наши вещи. – Лучше, чем диван в бухгалтерии?
– Намного, – честно шепчу я, не в силах оторвать взгляд от заснеженных вершин. В груди впервые за последние сутки отпускает ледяной ком обиды на мужа.
– Тогда добро пожаловать в наше логово, – он кивает на тяжелую резную дверь шале. – Заходи, грейся. Сейчас Расул подгонит нам хычины и домашнее вино, а потом…
Он замолкает на полуслове, доставая из кармана связку ключей с массивным деревянным брелоком, на котором выжжена надпись.
Невольно кошусь на брелок и читаю:
«Шале-де-Лямур». Люкс для молодоженов».
У меня внутри мгновенно включается сигнал тревоги.
– Батыр Ибрагимович… – медленно произношу я, глядя, как он отпирает замок. – А сколько в этом уютном домике… спален?
Глава 5
Батыр Ибрагимович толкает дверь, и мы оказываемся внутри. В нос ударяет умопомрачительный коктейль из ароматов смолистой хвои, мандаринов и воска.
Первый этаж занимает просторная гостиная со вторым светом, огромным панорамным остеклением в пол и камином из дикого камня. Перед ним вальяжно раскинулся роскошный диван цвета горького шоколада и наряженная ель.
С надеждой кошусь на эту мебель:
– Батыр Ибрагимович, на первый этаж вещи заносить? Вы как шеф, наверное, займете спальню наверху, а я тут скромно, на диванчике посплю…
Омаров, не разуваясь, проходит к дивану, с размаху садится на него, пробует пружины и выдает безжалостный вердикт:
– Исключено. Диван дизайнерский, итальянский, цельный как скала. Не раскладывается в принципе. Так что идем наверх.
Надеюсь, наверху две спальни, и мы не будем друг другу мешать.
Топаю вслед за широкой спиной генерального по скрипучей деревянной лестнице.
Второй этаж встречает нас уютным полумраком, скошенными потолками из светлого кедра и… полным отсутствием межкомнатных перегородок. Это открытое лофт-пространство. А прямо по центру, на деревянном подиуме, царит ОНА.
Кровать.
На этом матрасе королевского размера при желании мог бы вольготно разместиться весь состав планово-экономического отдела нашей компании, включая приходящего сисадмина. А над изголовьем – вишенка на торте – романтично покачивается плетеный ловец снов и висят два махровых белых халата с вышитыми золотом вензелями «Он» и «Она».
– Ну вот, – невозмутимо констатирует босс, бросая свою спортивную сумку в угол. – Как я и подозревал. Праздники, все забито, шале для влюбленных. Спальня ровно одна. Придется нам, Марта Васильевна, как-то тесниться.
Я нервно икаю, оглядывая это бескрайнее снежно-белое пуховое море.
– Ну… «тесниться» на таком полигоне – это, Батыр Ибрагимович, мягко сказано, – бурчу, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. – Может быть, снимем другой домик?
– Всё забито, праздники же.
– Тогда гостиницу. Хоть одноместный номер, хоть каморку подсобного рабочего. Я неприхотливая!
– Марта, на поляне даже у собак в будках сейчас бронь по двойному тарифу, – Омаров поворачивается ко мне и насмешливо щурится. – Какой номер? Тридцать первое декабря, три часа дня. Тут люди за раскладушку в коридоре готовы душу продать.
– Тогда я лягу внизу на полу! – выпаливаю, упрямо вскидывая подбородок. – На ковре. Перед камином. Там лежит отличная пушистая шкура, я видела! Свернусь калачиком, брошу плед…
– И к утру заработаешь радикулит и воспаление легких, – Батыр складывает руки на груди, смеривая меня убийственно трезвым взглядом. – Из щелей между бревен тянет, это горы, а не пятизвездочный «Рэдиссон». И что мне потом прикажешь делать? Везти скрюченного параличом бухгалтера на санках в травмпункт Нальчика?
– Зато моя девичья честь останется незапятнанной! – фыркаю я, чувствуя, как предательски алеют щеки.
Омаров откровенно смеется. Этот низкий грудной звук заполняет весь мансардный этаж.
– Честь? Марта Васильна, побойся бога. Я, конечно, кавказец, но не дикарь, с гор за невестой с мешком не спускался. С женщинами сплю исключительно по обоюдному согласию и уж точно не беру их штурмом против воли.
Крыть мне нечем: на улице мороз под пятнадцать, на полу и правда околеешь, а за дверью шале – переполненный поселок, где я со своим чемоданом никому не сдалась.
– Слушай сюда, паникерша, – босс подходит к кровати и хлопает широкой ладонью по матрасу. – Места тут дохрена. Я сплю слева, носом к окну. Ты – справа, носом к выходу. Руки не распускать!
– Это я должна была сказать! – возмущаюсь, делая шаг к кровати и упирая руки в бока. – Руки при себе держите, Батыр Ибрагимович. И если хоть один ваш волосатый палец случайно пересечет условную середину матраса – я за себя не ручаюсь. У меня с собой, между прочим, еще полтюбика пасты осталось.
Омаров нагло и абсолютно бессовестно ухмыляется в свою черную бороду:
– Значит, волосатый палец, ну спасибо!
– И еще кое-что, – не унимаюсь я, подходя к постели.
На ней разложено штук восемь декоративных подушек всех калибров – от квадратных меховых до длинного упругого валика с этническим узором.
Решительно сгребаю их в охапку и начинаю выстраивать ровную стену ровно посередине простыни.
– Разделительная полоса. На всякий пожарный случай.
Батыр с нескрываемым восторгом наблюдает за моими работами, засунув руки в карманы брюк.
– Стена супернадежная, прямо Берлинская, – басит он, и в его глазах пляшут откровенно хулиганские искры. – Но нам пора, Расул, кажется, уже снизу орет, что привез горячие хычины, копченое мясо и глинтвейн. Пошли есть, а то твоя суверенная территория под свитером сейчас начнет урчать от голода на весь Домбай.
Горячие карачаевские хычины с тягучим соленым сыром и зеленью – это гастрономический оргазм. Никакой диетический супчик, которым я пять лет пичкала неблагодарного Костика, и рядом не валялся. А домашний терпкий глинтвейн с корицей, апельсиновой цедрой и каплей горного меда окончательно смыл из головы последние остатки московской тоски.
Жизнь определенно налаживалась. Ровно до тех пор, пока босс не посмотрел на часы и не заявил:
– Отлично подкрепились. Полчаса на переваривание – и на склон.
Глава 6
Втиснуться в изумрудный комбинезон после трех хычинов оказалось задачей почти невыполнимой. Мембрана на бедрах натянулась до состояния барабанной дроби, а молния на груди сошлась только со второй попытки и с тихим стоном.
Натягиваю вязаную шапку с помпоном, смотрюсь в зеркало и вздыхаю: королева фрирайда, не иначе. Эдакий перезрелый зеленый крыжовник на выгуле.
Снаряжение нам подобрали прямо у подножия канатки. И вот тут-то начинается мой персональный ад.
Стоило щелкнуть креплениям, зафиксировав мои ноги в пластиковых тисках ботинок, как две узкие скользкие деревяшки под подошвами объявляют мне войну. Они разъезжаются в разные стороны, как стрелки компаса на Северном полюсе.
Неловко взмахнув палками, пытаясь поймать равновесие, с трудом удерживаюсь от падения и застываю в позе испуганного пингвина.
Батыр, который на своих черных широких лыжах стоит так же уверенно, как горный барс на вершине скалы, медленно оборачивается. Окидывает взглядом мои растопыренные колени и насмешливо приподнимает бровь:
– Андриевская. Ты что, ни разу в жизни не стояла на лыжах?
– Стояла! – вру, судорожно втягивая морозный воздух. – В седьмом классе, правда.
– А сказать сразу, до того, как мы поднялись на гору, религия не позволила?
– Гордость не позволила! – огрызаюсь я, чувствуя, как левая лыжа снова предательски ползет в сторону обрыва. – Вы бы начали издеваться!
– Я? Издеваться? – Батыр отталкивается палками и в три легких, скользящих движения оказывается вплотную ко мне. – Я справедливый руководитель и расшибиться тебе в лепешку о первый попавшийся подъемник не позволю. Кто мне будет закрывать первый квартал? Отдай сюда палки.
– Зачем?! Это моя единственная опора!
– Отдай, говорю. На учебном склоне они тебе только мешают. Побуду твоим персональным инструктором. Услуга платная, спишу с твоей новогодней премии.
– Ну, супер, блин.
Он забирает мои палки, втыкает их в снег у края трассы и шагает ко мне. Вплотную.
– Ноги на ширине плеч, – командует он. Его хрипловатый голос звучит прямо над моим ухом, заставляя волоски на шее встать дыбом. – Колени согни. Чуть подайся корпусом вперед. Вот так…
Он кладет свои большие и горячие ладони в кожаных перчатках прямо мне на бедра.
Меня будто током шибает. Даже сквозь плотную ткань горнолыжного костюма и слой термобелья этот жест ощущается так остро и интимно, что перехватывает дыхание.
Тепло его пальцев прожигает мембрану насквозь. Костик за пять лет брака никогда не касался меня с такой уверенной и собственнической властностью.
– Не зажимайся, Марта, – рокочет Батыр. Он оказывается почти вплотную к моей спине и перекладывает руки мне на талию, прижимая меня к себе и задавая правильный наклон. Его широкая грудь касается моих лопаток. – Вес на носки. Представь, что давишь языки ботинок голенями. Почувствуй лыжи.
Искры между нами летят такие, что, кажется, вокруг нас вот-вот начнет плавиться снег. Мой пульс улетает куда-то в стратосферу. Какая техника скольжения?! Всё, о чем я могу думать в эту секунду – это как близко его губы находятся от моей шеи и какие у него невероятно сильные и тяжелые руки.
– Поняла? – выдыхает босс мне в затылок.
– П-поняла… – сипло пищу я, надеясь, что мой пунцовый румянец сойдет за реакцию на кавказский мороз.
– А теперь закрепим материал. Вон до той вешки внизу, пологий спуск. Носки лыж сводишь внутрь плугом – это тормоз. Разводишь параллельно – едешь. Пошла!
Он слегка подталкивает меня ладонями в поясницу.
Лыжи мягко скользят по укатанному белому полотну. Ветерок приятно овевает разгоряченное лицо.
«Еду! Я еду!» – мелькает первая победная мысль.
Но уже через секунду в голове предательски всплывает другое: как горячие пальцы Омарова только что сжимали мои бедра. Как его грудь прижималась к моей спине. Как звучал его хриплый голос…
Боже мой, Марта, очнись! Это твой генеральный директор! Мужчина не твоего полета, циничный холостяк и вообще бабник! Но боже, какие у него руки…
Пока я самозабвенно предаюсь тактильным фантазиям, скорость предательски возрастает. Ветер свистит в ушах. Учебный склон внезапно уходит под уклон.
«Тормози, дура!» – запоздало взвывает инстинкт самосохранения.
Пытаюсь свести носки лыж вместе, но в панике перекрещиваю их. Лыжи жалобно визжат, управление отключается напрочь. Вместо того чтобы плавно повернуть на широкую поляну, меня на полной скорости несет в сторону лесной опушки.
А прямо по курсу, раскинув пушистые лапы, стоит монументальная кавказская сосна.
– ТОРМОЗИ-И-И! – раздается сзади громовой крик Батыра.
Поздно.
– А-а-а-а-а! – ору на весь Домбай.
Попытка завалиться на бок с треском проваливается. Я со всего размаха с глухим стуком впечатываюсь бедром прямо в замшелый ствол сосенки.
Сверху на меня немедленно обрушивается добрая тонна снега с потревоженных веток.
Тишина.
Лежу на спине, раскинув руки, ноги с лыжами нелепо торчат в небо рогаткой, шапка набекрень, весь комбез в хвое и снегу. Перед глазами весело кружатся искристые звездочки.
Сквозь звон в ушах доносится бешеный свист кантов по насту и рваное дыхание.
– Марта! Черт тебя дери, Андриевская! Живая?!
Через секунду надо мной возникает бледное лицо Батыра Ибрагимовича. Он падает на колени прямо в сугроб рядом со мной, срывая с рук перчатки.
Его пальцы, нервные и обжигающе горячие, судорожно касаются моих щек, стряхивают налипший снег с лица, скользят по шее, нащупывая пульс.
– Марта, посмотри на меня! Шея цела? Руки, ноги чувствуешь? Где болит?!
Смотрю в его расширенные зрачки и выдавливаю сиплый, придушенный шепот:
– Батыр Ибрагимович… хоронить меня пока еще рано. Помогите лыжи от ушей отстегнуть, да задницу от снега отодрать, и я готова к новым приключениям...
Глава 7
Батыр
Клянусь я услышал «отодрать в задницу» и уже не мог ни о чем думать, кроме этого.
А она идет, отчаянно припадая на левую ногу, цепляется варежкой за мой рукав и каждые три метра шипит от боли. Я только зубами скриплю и придерживаю ее за талию, чувствуя каждый изгиб аппетитного тела даже сквозь плотную ткань лыжного костюма.
Фантазия у меня богатая, и крутятся в голове сейчас совершенно не горнолыжные сценарии. Такую сладенькую булочку везде хотелось бы попробовать.
«Отодрать в задницу».
Черт, угомонись уже, она этого не говорила! Она сказала «отодрать задницу от снега». Но хотелось бы первое, конечно.
Вваливаемся в прихожую. Марта шумно выдыхает облачко пара и морщится, хватаясь за бедро.
– Снимай комбинезон и термоштаны, – командую я, сдергивая перчатки и расстегивая куртку.
Она вскидывает на меня огромные голубые глазища:
– Что?! Батыр Ибрагимович, вы в своем уме? Ничего я снимать не буду!
– Марта, не начинай, – закатываю глаза, стаскивая с нее тяжелые лыжные ботинки. – Ты хромаешь на всю левую сторону. Врезалась в дерево на приличной скорости. Надо осмотреть бедро и колено, вдруг там гематома размером с тарелку или растяжение связок.
– Я сама посмотрю! В ванной! За закрытой дверью! – упрямится она, вжимаясь в стену.
– Сама себе ты шею свернешь, пытаясь что-то разглядеть, – шагаю к ней вплотную, упираясь ладонями в стену по обе стороны от ее сочных бедер. – Слушай сюда, Андриевская. Я генеральный директор, а не маньяк из подворотни. Твои прелести меня не интересуют. Торжественно клянусь: смотреть буду только на синяк. И даже цвет трусов не запомню.
– Вот вы наглец, Омаров, – сощуривается она, и щеки ее пылают ярче новогодних гирлянд на окне.
– Раздевайся, давай. Или мне позвать Расула для консилиума? Кажется, у него где-то диплом врача завалялся.
Перспектива консультации со вторым бородачом отрезвляет ее мгновенно. С тихим возмущенным пыхтением Марта расстегивает молнию изумрудного комбинезона, стаскивает его и, отвернувшись к стене, нехотя стягивает плотные термоштаны.
Когда она поворачивается боком, я невольно задерживаю дыхание.
Ну что ж… Теперь я абсолютно точно знаю, какого цвета нижнее белье предпочитает главный бухгалтер холдинга. Глубокого, сочного фиолетового оттенка. Кружавчики. И сидит они на ее пышных бедрах так, что клятва не разглядывать ее прелести трещит по швам.
Но на самом бедре, чуть ниже кружевной кромки, уже наливается багрово-синий отек размером с хороший грейпфрут.
Я тихо присвистываю:
– М-да… Тут нужна лечебная мазь, и срочно. Стой так, никуда не дергайся, я сейчас вернусь!
Бегом взлетаю наверх за походной аптечкой. В штанах всё торчком. Успокойся, Батыр. Это подчиненная. У нее развод, стресс и ушиб мягких тканей. Держи себя в руках. Но черт возьми, как это сложно, когда она такая... мягкая.
Спускаюсь вниз с тюбиком разогревающего бальзама. Марта так и стоит у стены, неловко переминаясь на здоровой ноге.
– Ложись, – голос предательски садится и звучит глуше, чем обычно.
– Это еще зачем?! – вскидывает на меня возмущенный взгляд
– Не спорь. Так надо!
Марта шумно выдыхает и укладывается на диване попой кверху. Стараясь дышать ровно, опускаюсь на одно колено. Выдавливаю на ладонь щедрую порцию прозрачной мази, растираю между пальцами, чтобы согреть, и осторожно касаюсь ее горячей и нежной кожи.
Мама дорогая! Ну что за прелесть?!
Марта вздрагивает всем телом и тихо охает.
– Больно, что ли? – встречаюсь с ней глазами.
– Холодно просто сначала… – шепчет она, отворачиваясь в сторону камина.
Моя ладонь круговыми движениями скользит по ее бедру, аккуратно втирая бальзам вокруг синяка. Кожа у нее невероятно гладкая и обжигающе теплая. Контраст между моей грубой, смуглой мужской рукой и ее светлым бедром кружит голову почище горного воздуха.
А под моими пальцами мелкой дрожью отзывается каждая ее мышца. Атмосфера в шале густеет, наполняясь терпким ароматом травяной мази и бешеным напряжением.
Марта шумно втягивает воздух сквозь зубы. Перевожу взгляд с ее бедра на лицо: зрачки расширены на всю радужку, нижняя губа закушена, а на шее, прямо над ключицей, бешено бьется синяя жилка пульса. Похоже, ее колотит от этой близости ровно так же, как и меня.
Моя ладонь замирает на ее коже в паре сантиметров от фиолетового кружева.
– Ну вот… – хрипло произношу, не убирая руки. – Уже почти не синее.
– Батыр Ибрагимович… – еле слышно выдыхает она, – ваша рука.
– Что, моя рука?
– На мне.
– Ах да? Я и не заметил!
– Так же вы не заметили, что уже минуты три изучаете то, что к синяку вообще никакого отношения не имеет!
Она пытается отстраниться, дергается назад, но я мягко, однако вполне недвусмысленно сжимаю пальцы на ее теплом бедре, не давая сбежать.
– Лежи смирно, а то бальзам не впитается.
– Да он уже насквозь впитался вместе с вашей наглостью! – она нервно сглатывает. – Уберите. Ладонь. Пожалуйста. Вы нарушаете нормы приличия.
– А ты нарушаешь мое душевное равновесие, – хмыкаю я, чуть приподнимая бровь. Внутри все натягивается, как струна: близость этой женщины сбивает дыхание почище подъема на гору без кислородной маски. – Зачем, спрашивается, надевать фиолетовое кружево под горнолыжный костюм?
– Какое в чемодане сверху лежало, такое и надела! – отвечает с вызовом. - Вы обещали не разглядывать!
– Я обещал не разглядывать трусы, а что не запомню их цвет, – парирую с самым честным видом.
– Теперь ведь точно запомните. Вашим клятвам нельзя верить!
– Это ты зря. Хочешь, поклянусь, что сегодня будет веселая ночь?
– Конечно, сегодня же тридцать первое декабря.
– Вот именно, так что вставай, надевай свое самое красивое платьюшко и туфельки, мы идем на праздничный банкет в ресторан. Здесь такое превосходное меню, что ты мигом забудешь про свой синяк, а я про твои фиолетовые трусы. Кстати, это мой любимый цвет…
Глава 8
Взлетаю по деревянной лестнице на второй этаж с такой скоростью, будто за мной гонится целая выездная налоговая комиссия. Бедро после мази Батыра приятно покалывает теплом, а щеки горят.
Они горят от чего-то тягучего, запретного, от чего внутри все дрожит мелкой противной дрожью.
Запираюсь в санузле второго этажа, плюхаюсь на пуфик перед туалетным столиком и смотрю на свое отражение. Зрачки широкие, дыхание рваное.
– Так, Мартуся, стоп, – приказываю отражению строгим голосом главбуха. – Вдох-выдох. Что произошло? Обычная первая медицинская помощь при производственной травме. Начальник смазал подчиненной синяк на жопе. Всё.
Вот только почему от этой «первой помощи» меня трясло так, будто в меня вкачали триста вольт прямого тока? Почему его грубые горячие пальцы на моем бедре были куда приятнее, чем пять лет брака с Костиком?
– Потому что он – Омаров! – яростно шепчу, доставая из косметички тональный крем. – Прожженный, циничный, породистый бабник! Он флиртует с той же легкостью, с какой подписывает финансовые распоряжения. Он привык, что бабы штабелями укладываются под его хищный взгляд и кавказский акцент. Движется? Дышит? В фиолетовых трусах? Значит, можно приударить, раз уж в Домбае больше не перед кем распускать павлиний хвост!
Растушевываю тени, подвожу стрелки.
Я для него просто удобный временный вариант, чтобы не скучать одному среди сосен. Экзотика! Бухгалтер весом за восемьдесят со своими приколами. Ни о каком серьезном интересе там и речи быть не может. У него в Москве Снежаны с ногами от коренных зубов в очереди стоят, а я… я женщина солидная, битая жизнью и предательством. Скучная ведь!
Никаких интрижек и курортных романов с собственным шефом я затевать не собираюсь. Девятого января мы вернемся в офис, и я снова буду сидеть в сером пиджаке над сводными балансами, а он – гонять топ-менеджеров на совещаниях.
С этими железобетонными установками расстегиваю чехол с платьем. Слава богу, собираясь в панике, я швырнула в чемодан свое любимое темно-синее платье из струящегося бархата с запахом. V-образный вырез подчеркивает пышную грудь, пояс вырисовывает талию, а мягкие складки струятся по бедрам, скрывая все лишнее и превращая мои «габариты» в благородные песочные часы.
Крупные серебряные серьги, капля духов на ключицы, блеск для губ – и вуаля. Красотка готова встречать Новый год с боссом!
Спускаюсь по скрипучим ступеням вниз.
Батыр уже ждет у камина. И, надо признать, выглядит он так, что у любого нормального бухгалтера пульс выбивает ошибку 404.
Темно-серый приталенный костюм идеального кроя, белоснежная рубашка расстегнута на две пуговицы у горла – без галстука, что делает его образ еще более хищным и мужественным.
Волосы гладко зачесаны назад, борода аккуратно подстрижена, на запястье поблескивают массивные швейцарские часы. Статный, широкий в плечах красавец, от которого за версту веет дикой уверенностью в себе и большими деньгами.
Услышав стук моих каблуков, он оборачивается.
Смоляные глаза медленно скользят сверху вниз: к вырезу на бархате, потом по талии, бедрам и обратно к лицу. Взгляд такой, что у меня мгновенно пересыхает в горле. Мне срочно требуется ледяное шампанское!
Пауза затягивается на несколько секунд. Затем Батыр усмехается:
– Хороша!
– Спасибо, вы тоже отлично выглядите, – ступаю на последнюю ступеньку.
– Мужчины в ресторане шеи свернут на такую красавицу.
– Не преувеличивайте, Батыр Ибрагимович, – фыркаю, пряча за напускной язвительностью сладкую вспышку женского тщеславия. – В последний раз мужчины сворачивали шеи, когда я два часа назад летела кубарем в кавказскую сосну с криком раненого бизона. И то, подозреваю, они просто проверяли, выживет ли дерево под натиском такой коровушки.
– Не смей так о себе говорить, даже в шутку, – босс галантно подает мне руку, помогая накинуть на плечи пальто. – Пойдем, Марта. Пора показать местной элите, как выглядят настоящие московские женщины!
***
Ресторанный комплекс курорта сияет золотом, хрусталем и сотнями гирлянд. В воздухе витает умопомрачительный запах жареного ягненка, кавказских трав, запеченной форели и дорогого шампанского. Гремит живая музыка, официанты летают ласточками, гости в вечерних нарядах сверкают улыбками.
Нас провожают за лучший угловой столик у панорамного окна: с одной стороны – мерцающие огни новогодней площади, с другой – вид на всю шумную залу.
На столе мгновенно появляются холодные закуски: плато с домашними горными сырами, вяленая оленина, тончайший суджук, истекающие соком печеные баклажаны с грецким орехом и рубиновые зерна граната. Рот мгновенно заполняется слюной.
Батыр наполняет наши бокалы ледяным брютом:
– За нашу спонтанную поездку!
– За дагестанский коньяк, который помог мне принять это решение, Батыр Ибрагимович, – парирую я, чокаясь тонким хрусталем.
Шоу-программа начинается с зажигательных кавказских танцев: джигиты в черкесках с папахами крутят кинжалы, взлетая в воздух с акробатической легкостью.
– Смотри-ка, – шепчет мне на ухо Батыр, наклоняясь так близко, что его щетина почти касается моей щеки. – Тот парень слева крутит сразу двумя клинками. Как думаешь, я так умею?
– Не хочется проверять, если честно, – отзываюсь я, отправляя в рот кусочек нежнейшего сыра. – Вдруг один клинок случайно полетит в мою сторону и воткнется мне в шею. Я сегодня «везучая».
Омаров откидывает голову назад и негромко хохочет:
– Боже, за что мне такое сокровище в штате? Бухи, оказывается, не лишены юмора. Какой у тебя любимый музыкальный исполнитель, Марта?
– Не поверите. Рамштайн. Под него идеально делать квартальную сводку.
Батыр изумленно вскидывает брови, отставляя бокал:
– Да ладно? Серьёзно? А я под «Ду гаст» в спортзале железо таскаю уже года два.
Весь вечер превращается в сплошной словесный пинг-понг. Мы шутим, цепляем друг друга, безжалостно критикуем пафосные речи местных тамад и внезапно выясняем, что оба терпеть не можем оливки и обожаем стейки слабой прожарки с кровью.
Густой бас ведущего отсчитывает последние секунды уходящего года. Весь ресторан стоит на ушах: люди с бокалами наперевес сбились в кучу, гирлянды вспыхивают сумасшедшим золотом.
– Три! Два! Один! С Новым годом! – ревет зал.
Пробки бьют в кедровые балки потолка, во все стороны летит липкая пена, за окном с глухими утробными хлопками начинает колотить праздничная канонада – прямо в черное кавказское небо, озаряя колючие зубцы скал ядовито-зеленым и багровым.
Я подскакиваю со стула вместе со всеми, ору какое-то дурацкое «Ура-а!», чокаюсь со звоном о бокал Батыра – шампанское плещется мне на пальцы.
Зажмуриваюсь на секунду и выпаливаю про себя, без всяких там «хочу шубу» или «пусть Костик подавится»: «Господи, сделай так, чтобы мне больше никогда не было так больно и мерзко, как вчера. Просто дай мне выдохнуть! Счастья хочу, хоть немножко!»
Открываю глаза.
Батыр стоит в полушаге. Пиджак расстегнут, белая рубашка контрастирует со смуглой шеей, глаза чернющие, шальные, в них пляшут отсветы салюта.
– С Новым годом, Андриевская!
Бросает свой бокал куда-то на стол (кажется, прямо в тарелку с олениной), сгребает меня за талию так, что из легких с присвистом вылетает весь воздух, и дергает на себя.
А в следующую секунду мир просто переворачивается вверх дном.
Его рот накрывает мой жадно и горячо, по-хозяйски. Жесткая щетина царапает мне подбородок, от него пахнет терпким брютом, морозной хвоей и дорогим табаком.
