Перед глазами все дрожит, плывет. В животе снова сжимается – уже сильнее, глубже, так, что я не могу ни вдохнуть, ни выпрямиться.
– Ася! – голос Влада вдруг оказывается совсем близко. – Какой у вас срок? Это схватки?
Я мотаю головой, не сразу понимая вопрос.
– Тридцать семь… – выталкиваю сквозь стон. – Тридцать семь недель… Рано… Господи, рано…
– Врача! – рявкает он так, что у меня звенит в ушах. – Срочно сюда врача!
И тут же снова ко мне, уже ниже, уже только для меня:
– Ася, смотри на меня. Дыши. Давай. Вдох… выдох… еще раз…
Он сжимает мою ладонь, и я цепляюсь за этот голос, за эту руку, за него самого так, будто без этого просто развалюсь на части.
Кто-то подбегает. Шаги. Голоса. Резкий запах антисептика.
– Так, убираем ее на кушетку! Осторожно! – командует женский голос.
Меня трогают, поворачивают, куда-то укладывают, а я уже почти ничего не понимаю, потому что новая боль накрывает так, будто тело ломают изнутри.
– Шейка раскрыта, – быстро говорит врач. – Четыре пальца. Рожаем!
Рожаем.
Слово бьет по голове.
Нет. Нет, нет, нет! Не сейчас. Не так. Не здесь. Не одной.
– Влад… – хриплю я, уже почти ничего не видя. – Влад!
Это вырывается само собой.
В этом хаосе, в этом ужасе он – единственное, за что я еще могу держаться.
– Помоги… – шепчу, мечась на кушетке. – Пожалуйста… не уходи…
– Я здесь, – отзывается он сразу.
Сразу.
Без паузы.
И уже через секунду я снова чувствую его пальцы в своей ладони.
Крепко. Надежно. Так, будто он и правда никуда не денется.
Голоса вокруг звучат как сквозь воду.
– Муж? – быстро спрашивает акушерка. – Отец ребенка? На родах остаетесь?
И тогда я слышу его голос.
Четкий. Спокойный. Такой уверенный, будто он сам уже все решил.
– Да.
.
Глава 7
Ася
– Ты вообще понимаешь, что творишь? Ты в курсе, сколько мы законов нарушили?
– Я ее увезу…
– Да кто она тебе такая? Ты с ума сошел?
– Не знаю… Да! Плевать на все! Не могу ее бросить!
Голоса прорываются в мое сознание, словно сквозь вату.
Я в палате. Послеродовое.
Разум заботливо подсовывает воспоминания…
Крики акушерок, тяжелые схватки. Очень тяжелые. Было больно. Прибегал анестезиолог, о чем-то говорил с врачом… Единственное, что я поняла, что колоть эпидуралку поздно. Роды стремительные.
И единственным, за что я держалась, было…
Боже…
Это первое, что я вижу, приоткрыв глаза.
Запястья Влада.
Истерзанные, исцарапанные, местами до крови.
Он не отходил от койки ни на секунду.
Утирал мне пот, держал, когда я кричала от боли, заставлял дышать, когда я не слышала врачей.
И в этот момент у меня рождается тот же вопрос:
– Почему? – хлопаю я глазами. – Почему ты это все для нас делаешь?
Он вздрагивает, оборачивается.
Все это время он сидел и смотрел на малышку в прозрачной больничной люльке. Она здесь, со мной в палате. Тихо сопит, смешно морщит носик. Наверное, ее уже докормили смесью. Сама я еще не смогла.
После родов ее на мгновение опустили мне на живот. Пожилая акушерка помогла приложить ее к груди, но сил у меня почти не было.
И вот теперь она спит рядом со мной, а Влад сидит и смотрит на мою дочь.
На мою дочь. Только мою.
– Привет, спящая красавица! – произносит он без улыбки.
Даже хмуро.
– Значит, слушай внимательно, – Влад вздыхает, полностью игнорируя мой вопрос. – У нас с тобой есть два варианта, – говорит, не глядя мне в глаза. – Первый – ты называешь свое настоящее имя, регистрируешь ребенка на мужа, говоришь мне «спасибо», и я исчезаю…
Он замолкает.
Я краснею, потому что как раз «спасибо», ни большое, ни маленькое, я ему еще не говорила.
И сейчас он не дает мне такой возможности.
Переводит взгляд на меня и продолжает:
– Или мы собираем вас и уезжаем отсюда очень быстро, потому что не регистрировать новорожденных дело подсудное, – он морщится. – Владелец клиники мой друг, и он может прикрыть, но совсем чуть-чуть. Оставаться тут нельзя.
Я распахиваю глаза, пытаюсь понять, о чем он говорит…
– Куда ехать, я уже придумал, но такие вещи должна решать ты сама, – тихо добавляет Влад.
И в этот момент я слышу кряхтение из люльки.
Тот, кто привез нас в клинику, резко поднимается, и его лицо в доли секунды меняется. Складка меж бровей разглаживается, взгляд теплеет, даже, кажется, светлеет.
– Ну, привет! – здоровается он с ней первым.
Потом переводит взгляд на меня.
– Подать?
Не дожидаясь ответа, поднимает малышку.
Боже, в его ладонях она кажется совсем крохотной!
– Врачи сказали, все в норме. Доношенная. По какой-то там шкале восемь баллов, – рассказывает он, укладывая мою куколку мне под бок.
Она смешно морщит носик и крутит личиком, явно в поисках мамы…
– Как назовешь? – улыбается Влад, глядя на малышку.
Поднимаю на него взгляд и понимаю, что другого варианта просто быть не может.
– Владислава! – произношу удивленно, словно сама поражаюсь своему выбору. – Она жива только благодаря тебе!
– Да ладно! – он густо краснеет. – Нет! Ну, правда, нет! – отворачивается.
– Я не в том смысле, – мне вдруг показалось, что он не так понял.
– Да все равно! – мой спаситель упорно смотрит в окно, потому что малышка настойчиво рвется к моей груди.
– Мне кажется, это правильно, – улыбаюсь я.
– Ну не…
Но закончить этот спор мы не успеваем, потому что дверь в палату распахивается, и я слышу тот же голос, который доносился до меня сквозь сон.
– Миха, вы решили? Мне документы на ребенка оформлять! – требовательно произносит, похоже, главврач.
И в этот момент Влад поворачивается ко мне, наплевав на деликатность.
– Уезжаем, – отзываюсь я еле слышным шепотом.
И тут же жмурюсь, понимая, что проваливаюсь в бездну…
Я не знаю, как выберусь из этого. Но понимаю одно – возвращаться туда, где свекор контролировал каждый мой шаг, где муж использовал меня и моего ребенка как витрину, нельзя. Если обо мне сейчас узнают Пашницкие, то либо пропаду я одна, либо мы с дочерью обе. Третьего не дано.
Поэтому стискиваю зубы и заставляю себя собраться с духом. Мне предстоит сложный путь. Вероятно, нужно найти убежище, подавать на развод… Еще не знаю. Пока что моих сил хватает лишь на то, чтобы встать.
У нас в запасе несколько часов. Этот роскошный подарок нам дарит друг Влада.
– Миха, ты псих, – шепчет он ему, думая, что я не слышу.
Или не думая.
Не знаю. Мне все равно. Если честно, я того же мнения, но выбор у меня сейчас не велик.
У Пашницких я гарантированно все потеряю. А тут… Хотя бы есть шанс.
Пока медсестра учит меня мыть и переодевать доченьку, Влад уходит за машиной.
– Документы, – в палату заходит врач.
Он недоволен. Даже зол. Ясно, что он переступил черту ради друга и предпочел бы больше никогда меня не видеть.
– Девочка родилась здоровой. При стремительных родах рекомендована консультация невролога, – на стол с громким шлепком ложится папка. – Справка выписана на Михайлову Анну Сергеевну, – произносит врач, скривившись. – Если вы как-нибудь сможете доказать, что это вы, – он закатывает глаза, качает головой.
– Спасибо! – произношу горячо. – Я понимаю, чего вам это стоит. Спасибо.
Он смотрит на меня пару секунд, потом тяжело вздыхает, поджимает губы, резко разворачивается.
На секунду мне кажется, что я замечаю в его лице понимание или даже поддержку, но разглядеть ничего не успеваю. Он уходит из палаты.
Зато ж возвращается Влад.
– Поехали, – он вносит в палату автолюльку. – Тут недалеко. К ночи будем на месте.
– Влад, – зову его тихо. – Я хотела сказать…
– Не стоит благодарностей, – резко обрывает меня он.
– Нет, я… – кручу головой.
– А, не благодарность? Тогда слушаю! – кривится, словно сожалея.
– Да нет же! – выкрикиваю, не зная, смеяться мне или плакать.
В моем нынешнем состоянии хочется и того, и другого одновременно.
А Влад, довольно хмыкая, укладывает мою дочку в автокресло.
– Я… – сглатываю комок. – Я хочу знать, почему ты нам помогаешь? – ловлю его взгляд. – Мне нужно знать, кому я доверяю дочь, – добавляю очень тихо.
– Нужно? – словно с вызовом переспрашивает он.
Но видя мой взгляд, чуть меняет тон:
– Ну хорошо, если нужно, то я расскажу.
.
Глава 8
Ася
Машина равномерно движется по трассе. Город остался позади, за окнами темнеют поля, редкие заправки, сонные поселки. Мы все дальше от прежней жизни и, кажется, все ближе к какой-то другой.
Ладушка, убаюканная тихим гулом мотора, сладко спит в своей люльке. Я сижу рядом с Владом. Жду ответа на свой вопрос.
Вообще-то в этой ситуации вопросы должен был задавать он. Но…
Влад обещал рассказать, и он помнит о своем обещании – это видно сразу. Стискивает руль так, что белеют пальцы, на скулах ходят желваки, дважды шумно втягивал воздух, будто собирался начать и оба раза молчал. Я не тороплю. Просто жду.
– Мне было двадцать три, – начинает вдруг он.
Я даже вздрагиваю от этих слов, хотя ждала их всю дорогу.
– Двадцать три? – переспрашиваю удивленно.
Даже для меня нынешней это почти юность.
– Ага, мальчишка совсем, – усмехается Влад. – Дурной и горячий, – произносит с той интонацией, с которой говорят о любимых, но очень проблемных детях. – Я в отца характером, – продолжает он. – Наперекор ему было пойти сложно, но я выторговал себе условие: сначала я делаю то, что хочет он, а потом то, что хочу сам.
Влад грустно усмехается, смотрит по боковым зеркалам, перестраивается, готовясь поворачивать.
– Получил образование, все возможные степени, даже съездил на стажировку за границу, – говорит он сухо. – А получив в диплом, сам пошел в военкомат в ближайший призыв.
Он плотно сжимает губы.
Я понимаю: о своем решении он не жалеет. Но именно там с ним случилось что-то такое, что до сих пор живет в нем занозой. Что-то, из-за чего он сейчас прячет меня от мужа, почти ничего не спрашивая.
Машина сбрасывает скорость, сворачивает в сторону поселков. Дорога становится ощутимо хуже, и Влад ведет аккуратнее, стараясь избегать ям и резких торможений. Я вижу, что в зеркало он поглядывает на люльку. Беспокоится о Ладушке.
– Ну ты помнишь, что в те годы творилось! Я, конечно, попал на самую что ни на есть настоящую войну, – усмехается он, – ее так не называли, но там люди стреляли в людей, а деревни выжигали дотла… Если это не война, то что?
Вопрос риторический.
Молчим оба.
Он – потому что снова там.
Я – потому что боюсь неосторожным словом причинить ему еще большую боль.
– Была весна, как сейчас. Мы вступали в приграничный городок, – он хмурится. – Деревушка скорее, чем городок. Частный сектор, одноэтажные домики. И вот из одного из таких на окраине, нам навстречу выбегает девчонка. Пупок выше носа, как у тебя вчера, – он шумно сглатывает, опять надолго замолкает.
И я опять не тороплю.
– Она боялась, смертельно боялась, – его голос срывается. – Кричала, размахивала руками. Я видел ее глаза… – Влад переходит на сиплый шепот. – Она просто боялась…
Замолкает.
Это тяжелая, тягучая тишина.
Очень болезненная, почти смертельная.
– А у нас приказ был: к детям и женщинам не приближаться, – совсем другим голосом начинает он. – Их минировали. Они своих же женщин минировали. А эта еще и с животом…
И он снова недоговаривает.
И рассказ заново не начинает…
– Она погибла? – тихо спрашиваю я.
Не оборачиваясь, Влад коротко кивает.
– До сих пор не знаю, кто стрелял, – отвечает глухо. – Мне кажется, не наши, – он набирает воздуха. – Но ее глаза… – стискивает зубы, встряхивает головой.
И вдруг машина останавливается, а Влад поворачивается так быстро, будто больше не может держать это в себе:
– У тебя вчера были такие же!
И он выходит из машины.
Я вижу, что мы остановились в деревушке, которых вокруг столицы тысячи.
Крохотный неприметный домик, деревянный штакетник.
Против своей воли думаю, что Ладе тут будет хорошо, и улыбаюсь.
Влад не оборачивается. Он открывает забор, пропускает меня внутрь.
– Я не знаю, что у тебя произошло, это мне еще предстоит выяснить, – неожиданно для меня продолжает он, – но боялась вчера ты до смерти, – Влад выдыхает, и вдруг в его взгляде появляется боль и мольба. – Я не мог тебя оставить, – он качает головой. – В этот раз не имел права.
И он уверенно шагает на крыльцо.
– Ба! – шумит, толкая входную дверь. – Ба, ты дома?
А у меня замирает сердце!
«Ба»? Он привез меня к своей семье?
.
Глава 9
Ася
– Владик! Сокол ты мой!
Я от неожиданности слишком широко улыбаюсь, тут же смущаюсь, смотрю на Влада.
А он попросту смеется теплым тихим смехом.
– Ба Таня! – прижимает он к своей широкой груди низенькую полную старушку.
– Ба, это Ася! – поворачивается он ко мне.
И у меня аж отлегло оттого, что представили меня моим собственным именем.
В дороге я пыталась примерить на себя «Анну». Почти решила, что имя подходящее, на мое собственное похожее. А фамилия так еще и лучше!
Подумав про фамилию, я почему-то краснею. Хотя мысль-то невинная. Просто Михайлова гораздо благозвучнее, чем Пашницкая.
– Что ж ты!.. Да вы!.. Да… – старушка суетится, кажется расстроенной, в конце концов, замирает посеред прихожей и почти с отчаянием произносит. – Я ж и не готовила ничего!
– Ба, нам ничего не надо! – Влад целует ее в макушку и подталкивает к дому. – Нам бы только пожить у тебя несколько дней? – спрашивает он у нее таким тоном, словно заранее уверен в ответе. – Пустишь?
– О ты ирод! Еще спрашиваешь! – смешно ругается старушка и, будто ища у меня поддержки, смотрит на меня.
Я только улыбаюсь и пожимаю плечами.
– Только мы не одни! – Влад уже сходит с крыльца к машине.
– А кто там еще? – подслеповато щурится его бабуля и тут же, увидев люльку, всплескивает руками. – Ой!
Закрывает рот обеими ладонями и так изумленно смотрит на меня, что я, кажется, снова заливаюсь краской.
– Ба, прикинь, ее зовут Владиславой! – он с гордостью подносит люльку с моей спящей доченькой своей бабуле. – Ладушка! – произносит Влад с такой теплотой в голосе, что, кажется, моя очередь удивляться.
И тут моя малышка начинает ерзать, кряхтеть, разевать ротик.
– Ой! Кушать ей надо! – всплескивает руками ба. – Чего мы стоим?! Давайте в дом!
Влад оборачивается, галантно подает мне руку, и я вдруг понимаю, что… Ни разу еще не касалась его в здравом уме…
И в то же время именно за эти руки я держалась во время родов.
То ли от осознания этого, то ли просто от усталости у меня вдруг по спине растекается невнятное тепло, и ноги становятся ватными. Опираясь на предплечье своего защитника, я вхожу в дом.
Избушка внутри оказывается сильно лучше, чем я предполагаю. Уютная, добротная, теплая… В каждом чистом углу, в каждой вышитой салфеточке чувствуется рука хозяйки. Комнаты освещают теплые желтые лампы, от света которых становится настолько хорошо, что аж что-то щемит внутри.
Словно пришла я туда, где меня всегда ждали.
– Ты если покормить, то можно там, – махнула в сторону комнаты старушка.
Это, вероятно, зал или что-то вроде того.
У стены стоит старый, еще широкий телевизор. Судя по мирно спящему на нем коту, включают его не часто.
У окна – кровать, у стены шкаф.
Ничего лишнего, но и все необходимое на месте.
– Держи, тут подгузники и какие-то баночки Юрец для нее передал, – протягивает мне сумку Влад.
Я укладываю дочь, расстегиваю комбинезончик, достаю влажные салфетки…
В больнице нам заботливо положили крем, лосьон, молочко, присыпку… И даже банку со смесью на всякий случай.
Но я уже чувствую, что смесь не понадобится. Грудь горит от пришедшего молока.
С удовольствием ложусь на кровать, вытягиваюсь, кладу вдоль себя малышку.
Она моментально находит то, что ей нужно, и со знанием дела принимается добывать себе еду.
Это так умилительно и так волнительно, что я чуть не расплакалась, глядя на свою кроху. Такая маленькая, но такая настойчивая.
А в кухне тем временем слышен звон посуды и тихий шепот хозяйки.
– Я ж ничего не готовила! У меня ж только бульон! Ох! Слазь за огурчиками! И вот там подай пирожки!
Я улыбаюсь.
