Охранник отрицательно покачал головой:
— На нее записан. Что-то вроде компенсации, — охранник криво улыбнулся. — Только при Илоне Марковне этого не говорите, глаза выцарапает. И вообще, про олигарха не упоминайте, если жить хотите.
Жить Бочкин хотел.
— Ясно, — он кивнул. — И чего ждать от нее.
— А шут его знает, чего она возбудилась… Вон, чешет уже, — охранник ссутулился и сделался еще незаметнее, шагнул назад. — Пойду я.
Бочкин не стал возражать.
Дама в розовом — Илона Марковна — выглядела дамой экзальтированной и романтичной, несмотря на свой не самый юный возраст. Ей было меньше шестидесяти, но явно больше тридцати. Точнее, за слоем косметики и косметологических добавок было невозможно установить. Выскочив на крыльцо, она помахала Бочкину рукой, приглашая в дом.
Тимур шагнул на дорожку из розовой — как и следовало ожидать — плитки, по направлению к розовым же вазонам с пионами. Подавил тоску, вспомнил о банкире Еремине — надо будет посмотреть, что за мужик на такое клюнул — и шагнул на крыльцо. Приложился к протянутой для поцелуя ручке.
— Тимур Альбертович, — представился он, в который раз порадовавшись своей биографии и чувству юмора собственных родителей. — Чем могу быть полезен?
— Пойдемте! — Дама принялась затягивать его в душно-розовое нутро своего гнездышка. Бочкин, вдохнув полной грудью, решился, нырнул и выдохнул с облегчением: внутри дом оказался идеально-белым.
Дама лукаво прищурилась:
— А вы, никак, думали, что встретили престарелую Барби?
— Ну что вы, какую «престарелую», — запротестовал Бочкин.
Дама отмахнулась, будто не услышала его:
— Нет, розовым цветом надо пресытиться в юности, чтобы к сорока он окончательно выветрился из твоего гардероба. Ну, разве что оставить его для будуарного настроения!
Она проводила его в гостиную, обставленную изысканно-сдержанно в золотисто-молочные цвета. Устроилась напротив.
— Рассказывайте, что вас привело к этому ужасному дому.
— Ужасная слава о нем, конечно.
Илона Марковна закатила глаза.
— Как я и думала. Грек — это наш председатель, фамилия у него такая, — упирается. А я ему говорю разобрать надо это убожество. Построить что-то путное. Или продать участок.
Бочкин зацепился за нужную мысль:
— А кто вообще такой неказистый дом проектировал?
— Так хозяин и проектировал! Тут же часть собственников была с самого начала, с момента выделения участков под строительство. Вот он как раз и был из их числа.
У Бочкина вытянулось лицо:
— У этого… изделия имеется автор?
Илона смерила его подозрительным взглядом.
— Будто вам это не известно.
— Я честно думал, что это какой-то самострой.
— Ну, глупости, — Илона взяла из вазочки леденец, отправила его в рот. Мечтательно прищурилась: — Есть своя прелесть в моем возрасте, можно, наконец, не переживать о лишнем весе… И зачем же вы сюда явились? Уж не затем ли, чтобы посмотреть на этот дом в целях покупки.
Бочкин не стал отпираться.
— Вы правы. Меня привлекла та статья о нем, что вышла недавно. Стало интересно, зачем кто-то ворошит его прошлое.
— Вы тоже журналист?
Бочкин кивнул:
— Можно сказать и так.
Илона протяжно вздохнула.
— Вы правы… Меня эта история тоже занимает. Дело давно минувшее, но раз в год о нем кто-то вспоминает.
— Я, признаться, решил, что кое-кто таким образом пытается сбросить цену на дом и на участок, — Бочкин едко усмехнулся.
Илона ответила тяжелым взглядом и вздохом:
— На меня намекаете? Напрасно, средств у меня таких нет. Да и зачем? Детей я не нажила, а вкладываться в недвижимость на старости лет? Для чего? Чтобы все отошло моим племянникам-недоумкам? — она презрительно фыркнула.
— Что же вы так о родне? Плохие отношения?
— Плохие отношения у меня были с их мамашей. А с ними у меня никаких отношений нет и быть не может! — дама обиженно поджала губы. — Эти сопляки сперва вздумали осуждать меня и обсуждать интимные подробности моей жизни. А потом явились ко мне на порог в надежде занять денег! Неслыханное хамство, я считаю.
Ее ноздри нервно раздувались, взгляд потемнел, черты стали хищными. Бочкин своим вопросом ступил на болезненную тему, и поторопился успокоить хозяйку особняка.
— В самом деле, вы правы, воспитанные люди так не поступают, — отметил он и с облегчением заметил, как Илона успокоилась.
— Вот именно, — сказала она и отправила в рот еще один леденец.
— Так кто может распускать слухи об этом доме? Может, кто-то еще из ваших соседей?
Женщина пожала плечами:
— Семьям погибших детей — точно не нужно. Да и не осталось тут никого, кроме матери одной девочки, местной учительницы. И матери ее парня. По-моему, его как раз и обвинили в том убийстве. А больше… Кому эта история нужна? — она пожала плечами.
Бочкин развел руками:
— Кому-то нужна, как видите.
Илона посмотрела на него внимательнее, усмехнулась:
— А ведь вы не журналист, верно? Вы детектив.
Бочкин удивился прозорливости Илоны, не стал отпираться. Кивнул.
— Я так и думала. И кто же вас нанял?
— Это конфиденциальная информация, — Бочкин полез в карман и достал визитку, положил ее на столик рядом с вазочкой с леденцами.
Илона придвинула картонку острием ноготка, прочитала. Ее взгляд стал лукавым:
— Бочкин? Какое занятное сочетание с именем-отчеством.
Бочкин поднялся, разговор о себе он явно не желал поддерживать.
— Если что-то странное привлечет ваше внимание, дайте, пожалуйста, знать.
Илона отложила визитку, но так, чтобы ее легко можно было отыскать.
— Странное? Намекаете на привидения?
— А стоит намекнуть?
Илона рассмеялась:
— Я не верю ни в призраков, ни в прочую эзотерическую чушь. Но если замечу что-то, стоящее вашего внимания, непременно вам наберу.
***
Бочкин опросил соседей Эллы Родович: все ее помнили как девушку приятную, вежливую, воспитанную.
— Компания у нее была только… оторви да выбрось, — вздыхала соседка, проживавшая напротив их дома, теперь заколоченного и неприглядного.
Бочкин попросил уточнить — со слов участкового выходило, что компания Эллы как раз была вполне приличная.
— А то и говорю, оторви и выбрось, вот какая компания. Оська, их заводила, из богатеньких, так он вообще слов «нет» или «нельзя» не знал. И вроде бы ничего такого не делает, но злой он был… По поселку ходил, руки в карманы спрячет, вразвалочку идет и на всех так свысока поглядывает. Остальные-то ему в рот и заглядывали. Что прикажет, то и делали. Петуха моего, помню, изловили да хвост ему и подпалили. Или у Петровны с соседней улицы дом говном извазюкали…
— За что?
— Замечание она им сделала, видите ли. Музыку громко свою, бабах-бабах этот свой громко слушали у нее под окнами, она их и прогнала. А утром вышла корову доить, а там… — старушка отмахнулась. — Пакостный этот Оська был, прости господи, что плохо о покойнике говорю. Да уж как есть.
Бочкин сделал пометку в блокноте. Было странно, что Осип Васильев был заводилой их компании, однако в проведении обряда обвинили Витю Морозкина. И книга была у него.
— А Витя Морозкин? Помните его?
— Этот хороший парень был, ничего плохого о нем не скажу. За Элкой ухлестывал, — она кивнула на запертые ворота. — Из соседнего поселка к ней приезжал. То с конфетками, то с цветочками.
— То есть серьезные отношения у них были?
Соседка покосилась на него, нахмурилась:
— Могли бы быть серьезными. Я у Вити спрашивала, может, и пожениться он думает на Элке-то нашей. Он так серьезно и говорил, что, мол, может и поженятся. Да только где там. Элка, стоило Оське нарисоваться, сразу про Виктора-то и позабыла...
У Бочкина приподнялись брови.
— …Тот за ней к компании той и прибился по большей части. А так — самый адекватный из них был. Трудяга, не мажор.
Картина выходила, как говорят, маслом: неуправляемая компания мажоров и любовный конфликт. Мог он вылиться в криминальную потасовку и убийство? Да вполне.
— Как думаете, — Бочкин доверительно заглянул в глаза пожилой соседке, — Виктор мог из ревности подготовить убийство Осипа и остальных?
Женщина пожала плечами, задумалась:
— Да кто ж знает, что там во влюбленных мозгах творится… Но сдается мне, что нет, не мог. Витька не агрессивный был. Они и когда моего петуха подожгли, он птицу пытался отбить. Это мне уже после рассказали. — Она вздохнула и покачала головой: — Нет, не верю я.
Про грабителя местного магазина старушка ничего не слышала. Вернее, слышала, но не видела его, знала со слов других посельчан.
Бочкин отправился к своей машине.
На выезде из поселка притормозил на АЗС, заправился и разговорился с заправщиком.
— Давно тут работаете?
Заправщик — загорелый до черноты работяга с внимательным и усталым взглядом — работал на этом месте уже с десяток лет.
— Я уж и сам точнее не помню, — усмехнулся он.
Тимур Альбертович спросил об убийстве, произошедшем пять лет назад. Заправщик покачал головой:
— Не в мою смену случилось, ничего не скажу. — Он прищурился: — А ты из этих, которые потом в газетках заметки строчат, ребятишек тревожат?
Бочкин достал визитку:
— Нет, меня мать одного из погибших тогда ребят наняла, чтобы попытаться разобраться…
Заправщик загрубелыми пальцами погладил гладкий картон визитки, понимающе кивнул:
— Нет, не было меня. Да и сменщик мой особо ничего не скажет, так, слухи. Но вам их и без него рассказывали.
— Может, что-то еще запомнили в свои смены? Что-то, что показалось странным?
Заправщик втянул носом напитанный бензином воздух.
— Да тут вообще особо ничего не происходит, тихий народ, безобидный.
— Местные вспоминают погибших подростков как мажоров неадекватных. Есть за что?
Мужик покосился на Бочкина.
— Да всякое бывает… Понимаешь, — он перешел на «ты», — что одному норма, другому — безобразие. Вот где грань?
Бочкин улыбнулся мудрости заправщика:
— Ну мы-то с вами понимаем, где норма, а где — нет. Вот давайте с этих позиций и посмотрим.
Мужик помолчал. Бочкин ждал.
— Разные они были. Те, что приезжали в поселок, сплошь из обеспеченных семей. Кого водители привозили, у кого родители на таких тачках, что я всю жизнь буду работать и не заработаю. И все такие, — он образно развел руками и нарисовал в воздухе подобие волны, — духи, шмотки как с картинки. Местные ребятишки, что к ним прибились, конечно, выделялись. И не сказать, что они откровенное хулиганье, но идейные шалопаи, проверяющие, как это называется, красные линии родителей? Вот, оно. У паренька… того, что постарше в этой компании… очень непростой отец. Я видел, как он с сыном разговаривает. Вот что не норма, так я тебе скажу. Парень к бабке сюда сбегал от отцовского контроля. Тайком бегал, сигареты покупал здесь, на заправке. Купив, сядет на выезде в теньке и долго-долго дымит. Уж не знаю, о чем думал, я с ним задушевные разговоры не вел, да и в душу не лез. Но то, что на душе-то не все ладно было, с точностью тебе скажу. Вот так-то…
Тимур Альбертович смотрел на свои записи, хмурился.
— Интересная у вас философия выходит, — протянул он. — А посельчане говорят, будто они и дерьмом ворота пачкали, и петуха живьем жгли… А еще, за год до этих событий травили бомжа местного… А все потому, что на душе неладно?
— А от чего ж еще? Когда на душе ладно, животину мучить не станешь.
«Может, он и прав», — подумалось Бочкину.
Он вспоминал своих задержанных, все они на несчастную судьбу жаловались. И так эти жалобы оскомину набили, что всерьез их никто не воспринимал. А может и зря, может, по больной душе и можно определить, кто прав, а кто виноват. Но с заправщиком он в одном соглашался —нравственно здоровый человек не совершит преступление, по крайней мере умышленное.
— А что касается того бомжа, — заговорил вдруг заправщик, — так я вам скажу — с ним все неясно. Он не просто бомж, он что-то вроде дурачка местного был, юродивого. Все твердил, что богат как царь морской, что дом у него здесь имеется. Понятное дело, врал. Вот пацанва его за вранье это и дубасила.
— Так если он дурачок, как вы говорите, разве можно слова всерьез принимать, да бить за них?
— Не надо бить. Я потому и говорю — больные они душой были.
Бочкин вздохнул: далеко бы он пошел с такими рассуждениями.
Мужик придвинулся к нему. Коснулся указательным пальцем лацкана пиджака.
— Я вот что тебе скажу: они того юродивого и порешили.
Бочкин замер.
— Что?
— Когда полиция на место прибыла, она побои зафиксировала. Ну и выходило так, будто старик этот упал да головой ударился не сам, а помогли ему. И многие видели, как он убегал от Оськи с компанией. Да только вроде там по времени смерти не сошлось, дома они были в момент смерти-то, чаи гоняли. Ну и подозрения с них сняли. А человека не вернешь. Хоть и старика юродивого, а жалко.
Бочкин молчал.
— И что, много народу-то считало, что Осип с приятелями убили того старика?
— Да почитай что все. Думали, не явятся уже в деревню через год. Постыдятся. А нет, явились.
Глава 7
Сестра Дарьи совершенно не походила на нее: светленькая, тихая, большеглазая. Таких хочется опекать и называть девочками. При этом отборный мат, на котором говорила заявительница, вводил майора Александрова в ступор.
— Позвольте, я прошу изъясняться нормальным русским языком.
Алена Ивановна не поняла:
— А я на каком? — но тут же спохватилась, понимающе усмехнулась. — А, вы из тех, которые за чистоту русского языка, да? Да срать я хотела…
— Алена Ивановна, давайте без хамства обойдемся? Вернемся к причине нашей с вами встречи, к исчезновению вашей сестры.
Алена смолкла, ссутулилась. Уставившись на собственные ногти, она принялась царапать заусенец.
— Расскажите, что вы помните о дне, когда видели сестру в последний раз.
Девушка посмотрела на Макса из-под длинной челки, потеребила замок на сумке.
— Да обычный день. Я пришла к ней на рабочую хату, как договорились…
— Простите, рабочая хата — это что?
Девушка посмотрела на него с недоумением.
— Ну вы же не думаете, что блогеры уровня Дашки в своей квартире съемки делают? Снимается квартира, чтобы там разместиться все смогли — гости, операторы, менеджер, осветители, визажисты... Целая команда работает, и всем надо жрать, пить, где-то спать во время стрима, а он, на минуточку, иногда сутки идет…
Она принялась стучать пяткой по полу, грызть ноготь на большом пальце.
— Блин… че теперь с ними всеми делать… Разбегутся же все. Мне потом Дашка голову открутит, что людей не сохранила. А как я ей сохраню, если она тупо бабла не оставила, а кушать всем на что-то надо… Да и за хату ее рабочую аренду платить надо.
Она снова выругалась, посмотрела на Макса, прикрикнув:
— Харэ пялиться, на соску свою пялься так.
— Алена Ивановна, держите себя в руках… — Макс добавил в голос металл. — Давайте не будем отвлекаться. Я вам задал вопрос о дне, когда вы виделись с сестрой в последний раз.
Девушка поджала губы.
— Я и отвечаю — обычный день. Я пришла к пяти вечера, убралась, выставила свет, заказала пиццу. В шесть приехал курьер, заменил воду в кулере. Потом приехал еще один курьер, привез Дашке спонсорские шмотки. За ним приехали Омса, это стилист Дашкин, АйПи… Ну, Сэм Вавилов, он у Дашки типа технического директора. Осветитель приехал в семь. Ну и там уж сама Дашка пожаловала, наорала на всех, уволила Омсу, накрасилась и вышла в десять вечера в эфир.
— Уволила? Стилиста? — Макс записывал клички, прозвища и имена, которые сыпались изо рта Алены, как из рога изобилия, перемежаясь бранью.
Девушка закатила глаза:
— Это у них нормальная практика. Разосрались и тут же снова в десны целуются. Все равно кроме Дашки Омсе никто столько платить не станет.
— Имя у него есть?
— У кого? — Алена фыркнула. — Омса это «она», Ольга, кажется, ее зовут. Фамилию не знаю, без понятия.
— Телефон ее есть?
— На хрена он мне? Мы по мессенджеру списываемся… — Алена смерила Макса пренебрежительным взглядом.
Макс и сам почувствовал себя каким-то стариком. Просверлил заявительницу взглядом:
— Как связаться со всеми этими людьми?
Алена цокнула языком:
— Вы их, че, дергать к себе будете? Они все так-то занятые люди, час Омсы знаете сколько стоит?! Вы столько и за год не зарабатываете…
Макс вздохнул и медленно выдохнул. Это помогало взять себя в руки, вернуть мыслям ясность и не наорать на развалившуюся перед ним девицу.
— Я расследую исчезновение вашей сестры, напомню. Сестры, которая платила вам всем, как я могу судить из ваших слов, зарплату. Так что да, и Омса, и остальные не просто придут, а прибегут ко мне для дачи показаний. А если начнут упираться, доставим приводом. Это ясно?
У девушки дрогнули ресницы, уголки губ опустились. Она выглядела озадаченной.
— Дашка, блин, меня уроет… — пробормотала. — Нафиг я вообще в полицию пошла.
— Это ваш гражданский и сестринский долг, — напомнил Макс.
Нотации читать не хотелось. Но эта девушка на камеру рассказывала о бездействии полиции, а сама прятала от следствия важные сведения. Смерив Макса взглядом, Алена все-таки достала из сумки мобильный, активировала экран.
— Записывайте, че.
Макс записал всех, кого она упомянула. Все эти люди — блогеры, фотографы, команда убитой — должны быть в списках ее контактов. Кибербезопасники, конечно, все подгрузят, но с чего-то начать Максу надо было.
— Итак, вернемся к вашему стриму.
Макс уже успел ознакомиться с ним перед встречей с Аленой. И, надо признаться, до сих пор чувствовал себя так мерзко, будто выбрался из зловонной ямы. Убитая Дарья Синицына или Свиница, как ее знали в Сети, вела так называемые треш-стримы. В прямом эфире она ела медуз, живых червей, пила собственную менструальную кровь. Но чаще всего она издевалась над своей младшей сестрой, как ни в чем не бывало сидевшей сейчас перед Максом.
На последнем стриме Алена изображала собачку. На нее надели ошейник, нацепили ободок с ушками. Она тявкала, лизала руки Дарье и ее гостю, бегала на четвереньках, ела из миски собачий корм. Максу не хватило терпения и духу досмотреть — стрим длился почти пять часов, и, судя по комментариям, в нем была какая-то закрытая часть, в которую были допущены только спонсоры — те подписчики, которые донатили каналу Свиницы.
Алена пожала плечами и будто стушевалась:
— Нормальный стрим. Как обычно… Дурака валяли, подписчики от этого текут.
— На этом стриме вы изображали собаку, — напомнил Макс.
Алена посмотрела на него с недоумением:
— Ну да… А чего такого?
— Вас там унижали, заставляли есть собачий корм.
Алена скривилась, отвела взгляд:
— Такие правила: ведущий называет цену и определяет, что сделает со мной в случае, если наберется оговоренная сумма.
— Это делается с вашего согласия?
Алена кивнула и снова пожала плечами.
— И какого рода задания обычно на кону?
— Ну, разные… Чем более шокирующие, тем больше денег Дашка за это берет.
— Сколько вы заработали за последний стрим?
Алена покраснела:
— Я не знаю.
— Как такое возможно?
Девушка шумно выдохнула, положила ногу на ногу и переставила сумку на колени.
— Ну вот так… Я не знаю, какие суммы звучали в финале стрима. Не помню, что там было. — Она поймала недоверчивый взгляд следователя и выпалила: — Пьяная я была, ясно?
— Настолько пьяная, что не помните, чем завершился стрим? А во сколько он завершился, вы помните? Трансляция прекратилась в два часа ночи…
Алена молчала. Макс ждал.
Девушка фыркнула и снова неприлично выругалась:
— Ой, ну трахались мы там, что тут такого?! Дашка открытую часть завершила, ушли в приват, там остались только спонсоры… Вы же не полиция нравов, да? Все! Ничего больше не скажу вам, ищите Дашку, она мне за этот стрим не заплатила, а я отработала за всех, между прочим!
Макс почувствовал жалость к себе — ему это не только смотреть и пересматривать придется, еще и описывать для протокола. На этом фоне даже труп треш-блогерши не казался таким уж жутким.
«Чувствует мое сердце, это еще цветочки, ягодки впереди…», — подумал он, подписывая пропуск Алене Синицыной.
***
Опрос сотрудников треш-блогерши Свиницы подтвердил показания ее сестры.
— Дарья вытворяла совершенно неприемлемые вещи. — Это был не вопрос, а констатация факта. Макс наблюдал за расслабленно развалившимся на стуле осветителем Синицыной, Олегом Липаревым по кличке Онли. Смазливый брюнетс модной стрижкой и серьгой в ухе нагловато ухмылялся.
Макс уточнил:
— Она их сама придумывала?
— По-всякому бывало. Иногда сама, иногда подписчики подкидывали идейки. Знаете, одна девушка-фотограф провела эксперимент. Не у нас, во Франции, кажется, или в Штатах, не суть. Так вот, она разделась и разрешила посетителям выставки делать с ней все, что им захочется. Те сперва стеснялись, а потом, когда поняли, что никакого наказания нет, стали вести себя жестче и жестче. Они резали ее, капали горячим воском на грудь, рвали волосы… И, вероятно, натворили бы что-то еще, если бы фотограф не остановила эксперимент. Люди, когда чувствуют свою безнаказанность, в большинстве своем оказываются редкими тварями. — Он скучающе покачал ногой, посмотрел на Макса с холодным интересом.
— Она поджигала волосы сестре, — напомнил тот, вспомнив один из эпизодов.
Онли пожал плечами:
— И что? Елга не возражала… Ей за это платили бабки, знаете ли.
— Елга? Это прозвище Алены?
Парень смерил его презрительным взглядом:
— Не прозвище, а ник, — поправил он и, взглянув на кувшин с водой, спросил: — Можно попить?
Макс не возражал. Он наблюдал за грациозными, уверенными движениями брюнета и его точно выверенными ракурсами: они выдавали в нем опытного артиста, умеющего работать на камеру.
