Страница 2 из 3
— Да сущие пустяки, Карл. Османская Империя начала выдвижение войск из-за Дуная. Султан только что официально объявил России джихад — священную войну всех мусульман. На нас идут двести тысяч янычар и крымчаков. Я же говорю, что сущие пустяки.
Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как краска окончательно покидает лицо моего гольштинского зятя, и добавил прежним ровным, ледяным тоном:
— Так вот, вернемся к делам шведской короны...
Стокгольм.
12 марта 1726 года.
Резиденция шведских королей, дворец Тре-Крунур, недавно по большей части сгорел, поэтому уже как полгода все необходимые мероприятия и балы проходили во дворце Врангеля.
Пока ещё король Швеции Фредерик I нервно теребил накрахмаленные белоснежные кружева своей рубахи, выступающей из-под щёгольского сюртука. Этот человек и раньше не отличался особым мужеством, решительностью, принципиальностью. А в ходе последних событий, когда немалое количество, в том числе и шведских офицеров, взирало на короля как на символ сопротивления, мужества, несгибаемости, монарх показывал в точности всё наоборот.
Так что те очаги сопротивления, действительно мужественные, которые смогли отстоять целые кварталы Стокгольма и принять круговую оборону, быстро затухали. Они ждали хоть какого-то воззвания от короля, не дождались.
Да и откровенно неожиданное мощнейшее оружие русских деморализовывало настолько сильно, что даже и тот шведский воинственный дух, у некоторых не уступающий смелости и решительности своих предков, и тот был сломлен.
Крайне трудно воевать, когда даже с расстояния в двести шагов от русских позиций ты уже можешь считаться потенциальным мертвецом. Эти русские штуцеры! Это что-то невообразимое. Это как стихия, с которой бороться невозможно.
Как можно бороться с наводнением? Или со штормом? Можно лишь только попробовать спастись от этих напастей, но никак их не предотвратить и не повернуть вспять. А как можно бороться с тем, что ты еще не помышляешь стрелять, а твоих товарищей уже убивают? И до врага, до русских, еще не менее двух минут шагать под бой барабанов. А бежать... так строй же развалится напрочь.
Так что через три дня все очаги сопротивления в Стокгольме и даже в пригородах столицы были ликвидированы. Началось всеобщее русское доминирование в столице шведского королевства.
Собравшиеся люди смотрели на Бориса Августовича Саксонского как на сущего дьявола, который словно бы неожиданно в самом центре Стокгольма вышел из своего адского подземелья, а силы небесного воинства, ведомые архангелами, просто не успели воспрепятствовать.
Вообще переговоры не состоялись раньше, пока у шведских элит, окруженных в правительственном квартале еще оставались надежды, что подойдут полки, дислоцированные неподалеку от столицы и вот они уже решат...
Не решили. Во-первых подходы этих сил не были согласованы и должным образом организованными. Бить разрозненные полки не составляло особого труда. Тем более, что кавалерия уже была отправлена на юг финских земель. А еще и пушки были захвачены десантом Саксонского, как и многие пороховые и вещевые склады.
Так что понадобилось время, как и череда поражений, чтобы все осознали... это конец истории шведского королевства, по крайней мере, в таком формате региональной сверхдержавы. Окончательный конец.
Саксонский сидел на стуле посреди относительно небольшого тронного зала дворца Врангеля. Это было принципиально, чтобы стул русского полководца был хотя бы на несколько дюймов, но выше, чем у шведского короля. Оскорбления были не только в этом.
Сам факт, что он сидел на стуле в присутствии говорил о многом. Ну и как он это делал... сложа ногу на ногу, с вызовом, надменно, взирая на Фредерика Первого.
Уже это отношение к переговорам показывало, что короля у Швеции либо не будет вовсе, либо он будет кем-то другим, а может быть, шведским королём станет русский царь.
Если вчера подобная мысль не просто пугала, а вызывала неконтролируемое негодование у большинства людей, то теперь подумали, что, может, не всё так плохо. Такова уж психология проигравших, которые строят ужасные картины своего будущего. Когда отступает на второй план держава, уже потому, что она кончилась. Но важнее становится личное. А что будет с поместьями? С заводами и мануфактурами?
Русский император, а теперь они старались думать о Петре Алексеевиче именно в таком формате, а не как о дикаре, оказался сильным, в конце концов, он победил сильнейшего короля Швеции Карла XII.
“Петр же великодушный?” – теплилась надежда у шведских элит. – “Он же всегда говорил о Швеции, как о примере, даже систему управления взял почти что полностью шведскую. Да, изменил ее в последний год. Но были же коллегии”.
Ведь можно же и вполне себе жить неплохо, если русский, пусть одновременно ещё и шведский, монарх будет находиться где-то далеко от Швеции, пусть даже в Петербурге, от которого до шведской столицы несколько дней пути на корабле. А уже риксдаг сможет проводить ту политику, которая ему нужна.
Так что те, кто ещё вчера кричал, что необходима война с Россией, кто, по сути, эту войну и объявил, сейчас думали в абсолютно другом ключе, прикидывая, какие выгоды может получить Швеция от того, что она теперь станет нет, не вассалом России. На это как раз-таки пойти не хотели. А вот просто объединить две короны под единой головой Петра Алексеевича — это уже приемлемо. Бывало же такое в истории.
Вера... Перед самими переговорами, что показалось, как великая уступка, было объявлено, что вопросы веры рассматриваться не будут. Единственное, что если появятся православные общины будь где, то они гарантируются всеми вероятными соглашениями. Своего рода таким шагом Саксонский предотвращал возможную партизанскую войну. Она уже началась. Но вопрос же в масштабах. Если задеть веру, то в партизаны пойдут многие. А если дать возможность продолжать работать, то скоро бандитские группировки сойдут на нет.
Можно сказать, что в некотором роде царило уныние и отчаяние в тронном зале дворца Врангеля. Но это можно говорить только лишь с оговорками. Всё же определённо это царство уныния не было монолитным и унитарным. Явно же были территории с сепаратизмом, люди, которые пришли сюда с надеждой на общежитие с Россией.
— Я требую, чтобы русские войска покинули мою столицу! — после того как манжеты на рукавах были смяты, когда ноготь на одном из пальцев левой руки был сломан пальцами правой руки, выкрикнул шведский король.
Все смотрели на него, ждали хоть какой реакции. Дождались...
И насколько же это выглядело унизительно. Какая беспомощность, такая слабость, что его жена, Ульрика, которая отдала некогда шведскую корону своему мужу, поморщилась.
Женщина, в которой текла кровь сильнейших шведских королей. Сестра Карла XII, которому, как многие считали, лишь только немного не повезло. Да, ошибку совершил Карл, когда пошёл в Малороссию, рассчитывая, что от мала до велика малороссы будут поддерживать его, оказалось, что это не совсем так.
У этой женщины проступила слеза по щеке, которая поползла вниз, и она не успела среагировать, достать свой белоснежный, но не кружевной, а достаточно грубый мужской платок, лишь только пахнущий кёльнской водой. Слеза упала вниз.
Бессилие. Бессилие правящей династии что-либо изменить.
— Это всё, что может сказать бывший шведский король? — с явным издевательством, без каких-либо пиететов, спросил Саксонский.
Молодости, азарта в нём теперь было больше обычного. Он даже поймал себя на мысли, что обожаемая им, поистине любимая женщина Елизавета Петровна не приносила ему столько удовольствия, сколько победа над великой державой, чья армия еще недавно наводила ужас на Европу. Сейчас, когда он лично диктует условия шведскому королю. Когда он меняет этих королей. Мориц пребывал в эйфории.
В какой-то момент одна гамма эмоций, казалось бы, не связанная с мужским естеством, чуть ли не стала переходить в извращённую форму. Саксонский даже возбуждался на всё на это. Так что и нога положенная на другую ногу помогала скрыть начинавшийся конфуз.
Сейчас ему крайне сложно было взять себя в руки. Но благо, что была чёткая инструкция, которую он проговаривал Петру Ивановичу Скорнякову. И все вопросы, и даже сложные ситуации, которые могли бы возникнуть, они прорабатывали.
Но это не означало, что небольшую дерзость своей волей Борис Августович всё же не проявит.
Молчание повисло в тронном зале. Все смотрели на короля и понимали, насколько это унижение — иметь такого монарха. Нет, ему никто не запрещал и не видел в этом ничего плохого, когда Фредерик менял любовниц, пропадал постоянно в лесах в поисках белого оленя, или розового кабана, или зелёного зайца… а в России, в будущем, назвали бы такое “поймать белку”. Пьянства было больше, чем охоты.
В конце концов, и Карл Двенадцатый, будущий ещё мальчишкой, только и занимался тем, что охотился да изучал оказавшуюся для него не особо интересной женскую анатомию. Этот малец, когда грозовые тучи сгустились над Швецией, взял себя в руки и показал такой гениальный полководческий талант… Так что нечто подобное, чудо, ждали и от нынешнего монарха. Ждали, хотя последняя надежда рухнула вот с этим вот выкриком обречённого, слабого и испуганного человека.
— Ну что, я понимаю, что диктовать волю мне. Если кто-то с этим не согласен, мы можем продолжить войну. Только не знаю, насколько вам приходят сведения, всё же вы в полной изоляции и не получали никаких сведений. Но русские войска уже спускаются с самой северной точки Ботнического залива и направляются к Стокгольму. И все те сражения, которые пытались дать ваши войска, все они были выиграны, — генерал-лейтенант русской армии театрально развёл руками и скорчил явно недипломатичную рожицу.
— Но позвольте, крепость Або вами не взята! — выкрикнул явно не по протоколу, хотя какие уж тут, нынешний маршал шведского парламента граф Юсиас Седельхельм.
Он, наверное, оставался единственной фигурой, которая хотя бы могла говорить и имела хоть какой-то политический вес в риксдаге после того, как был убит Горн.
На самом деле граф Седельхельм приложил огромное количество своего влияния, средств, даже собственного серебра, чтобы хоть как-то сплотить депутатов. А то и до гражданской войны недолго, точнее войны всех со всеми.
Борис Августович ещё удерживал достаточно долгую паузу, поедая глазами одного из трёх факторов, которые могли бы хоть какое-то участие и влияние на ситуацию иметь.
— А зачем нам крепость Або? Не вижу смысла никакого её разорять, учитывая то, что она и без того теперь станет одной из союзных России твердынь, — Саксонский сказал это таким тоном, как, наверное, ребёнку говорят разгадку самой простой загадки, когда тот всё не справляется со своей задачей.
В зале установилась тишина. Королева, как ещё один фактор возможного влияния на обстоятельства, молчала. Она использовала все свои внутренние резервы, старалась успокоиться. А что говорить? Выглядеть столь же жалко, как ее муж? Тот, кому она доверила королевство, хотя все равно приходилось немало решать вопросов, даже несмотря на то, что риксдаг забрал большинство рычагов власти.
— Все... будет вам. Итак... пока еще Ваше Величество, господа сенаторы. Мой тесть, Император Всероссийский Петр Алексеевич, пребывая в добром здравии и твердой памяти, поручил мне избавить шведский народ от тягот войны, которую вы, Ваше Величество, имели неосторожность спровоцировать. Лед Балтики покорился русскому штыку. Стокгольм — в наших руках. Кровопролитие бессмысленно. Остается покориться воле. Или война будет продолжена, города сожжены, третьим странам будет предоставлена возможность разбирать шведские земли, – жестко припечатал, как по читанному, на самом деле, заученному, Саксонский.
Граф Седерхильм понимал, что это конец, но не мог не попытаться сохранить лицо Риксдага:
— Светлейший князь, герцог, Риксдаг готов обсуждать контрибуции и новые границы. Мы можем созвать ассамблею...
— Нет! Здесь и сейчас! – Саксонский был категоричен. – Граф, вы путаете год. Это не 1721-й. Империя больше не торгуется за полоски земли в Карелии. Проблема не в территориях. Проблема в источнике постоянной агрессии. Император Петр считает, что правление Гессенского дома несет угрозу миру на Балтике.
Итак, первый фактор, кто мог бы противостоять воле Саксонского, король, растоптан. Второй – риксдаг, в растерянности, пытается что-либо изменить, вот только тщетно. Но был и третий фактор. В зале присутствовали послы в Швеции, правда только два. Французский и английский.
— Война ещё не закончена, пока английский флот не вошёл в Балтику, — всё же англичанин в очередной раз нарушил протокол, высказался.
Вообще, Стивен Поинтс был из тех людей, кто, казалось бы, никогда не поддаётся панике, всегда рассудителен и принимает ситуацию такой, какая она есть, стараясь выкрутиться как можно более выгодно для себя и для своей страны.
Человек с желтоватым лицом, с явным вторым подбородком, можно было бы сказать, что он страдает полнотой. Вот только никаких страданий по этому поводу не было у полномочного посла Великобритании в Швеции.
Всегда идеально напудренный парик. Недорогая неброская одежда, но идеально подходящая случаю, с определённым минимализмом, между тем из первоклассной шерсти.
Это был расчётливый человек. Но тот, который несколько растерялся. Ведь так вышло, что русский дикарь, варвар, этот несносный Шафиров, когда англичанин был под эмоциями, когда бурлил весь шведский парламент, вынудил-таки, поймал на элементарной логической ловушке английского посла, и тот признал, что Англия находится, дескать, в состоянии войны с Российской империей.
Теперь-то послу было всё ясно, зачем это было сделано. Россия готовила эту операцию за год, такие операции невозможно провернуть с бухты-барахты. А значит, весь тот спектакль, который разыграл Шафиров, также находящийся теперь в зале, сидящий на стуле, но скорее лишь только потому, что он не мог стоять, будучи если не покалеченным, то изрядно потрёпанным от шведских цивилизованных пыток.
— Скажите, господин Поинтс, а как должна реагировать Россия и мой император на хоть какие-то слова, сказанные человеком воюющей стороны? — спросил Саксонский, потом он перевел взгляд на русскую делегацию, в большей степени на Шафирова. – У меня есть свидетель, который слышал объявление войны со стороны английского посла России. И сейчас только личное обращение короля Великобритании может изменить отношения между нашими странами.
Шафиров усталым взглядом посмотрел на этого молодого выскочку, зятя русского императора. А ведь эти переговоры, упиваясь властью, должен был вести именно он. Заслужил своими пытками сперва в турецком плену, а теперь ещё и в шведском.
Однако у Шафирова в подобном состоянии ничего бы не получилось сносного. Не может человек вот так изящно макать мордой в грязь цивилизованных европейцев, когда у него у самого оба глаза заплывшие, рёбра поломаны, голова и в целом такая смертельная усталость, что даже сейчас он готов был уснуть на своём стуле, несмотря на боль и на то, что происходят вокруг судьбоносные для всей Европы события.
— Англия не воюет с Россией. Англия принуждает Россию к достойному миру, — спокойно и, казалось бы, рассудительно сказал англичанин.
Саксонского распирало сказать, что для того, чтобы английские корабли вошли в Балтийское море, им ещё нужно было пройти датские проливы. Ну а то, что Дания сейчас захочет хоть какой-то свой кусок земли оттяпать у Швеции, — это факт.
— Начнём с того, господин англичанин, что вы не совсем понимаете или просто пытаетесь сделать хорошую мину при плохой игре, чем же вам всё же грозит эта ситуация и война с Россией. Напомнить ли вам про то, что Англия зависит в какой-то степени, но уж явно не в малой, от поставок из Швеции, да и России тоже. Но если с русскими поставками вы уже смирились, что их нет или почти нет, хотя каким-то странным образом русская парусина и пенька всё же оказываются в вашей стране, то, когда прекратятся поставки из Швеции, что будет представлять из себя английский флот через, так скажем, шесть-семь лет?
Опять приходилось сдерживать и ещё объединение датского, шведского и русского флотов, которые уж точно могут показать такие зубы англичанам, что те кровью умоются.
А ведь ещё не стоит сбрасывать со счетов и Голландию, которая наверняка не так чтобы верная союзница Англии. Наверняка же она и захочет под шумок англичан, которым на пятки наступают голландским морским и колониальным делам.
— Своими словами, господин командующий русским корпусом, вы ставите под серьёзную угрозу отношения Англии и России. Не думаю, что головокружение от побед — это самое то, что вам сейчас придётся впору.
Пикировка с англичанином продолжалась. И уже Пётр Иванович Скорняков сверлил взглядом Саксонского, который явно переусердствовал. Плодить проблемы.
Однако некоторые оскорбления прозвучали со стороны английского посла. Можно было бы подобрать совершенно другие слова относительно того, кем именно является сейчас Борис Августович Саксонский.
— Считаю, что все прения должны закончиться. И нынче я зачитаю волю императора Российской империи. Сразу могу сказать, что Ништадтского мира больше не будет. И то, что Швеция объявила России войну, и только после этого начались боевые действия, не оставляет никаких шансов для европейской дипломатии обвинить Россию в вероломстве. Посему любые подобные изречения будут считаться недружественным актом по отношению к России, и Российская империя оставляет за собой право отвечать на подобные необоснованные лживые выпады как на дипломатическом поле, так и при помощи своего оружия. Поверьте, сил и средств для того, чтобы мы ответили на любую угрозу, у России сейчас предостаточно, — зачитал слова с бумажки на чистом, как родном, французском языке генерал-лейтенант Борис Августович Саксонский.
Он ещё не знал, что на самом деле он уже не генерал-лейтенант, а самый что ни на есть фельдмаршал Российской империи. Своего рода икона и человек, которого будут превозносить за его таланты и в России, и, исходя из того, что уже свершилось, в Европе никак не смогут проигнорировать таланты молодого, но подающего надежды полководца.
— Ну все... вот документ отречения. Моя канцелярия даже потрудилась и составила его, – сказал Борис Августович Саксонский.
Стокгольм.
12 марта 1726 года.
Тяжелые дубовые часы в углу тронного зала дворца Врангеля отбивали время с глухим, почти погребальным ритмом. Воздух в резиденции шведских королей промерз, пах сгоревшим воском, мокрой шерстью и ружейной смазкой. Вдоль стен, словно бронзовые изваяния, застыли гренадеры лейб-гвардии Преображенского полка. Свет пасмурного стокгольмского дня скользил по их высоким суконным митрам с медными бляхами, играл на полированных штыках, примкнутых к тяжелым фузеям, и тонул в густом зеленом сукне мундиров.
Граф Шарль Луи де Кастежа, французский посланник, стоял в глубокой тени гобелена, изображавшего давно забытую победу Густава Адольфа II, славного героя-короля, возвысившего Швецию до небывалых высок. До тех высот, с которых сейчас падать было слишком болезненно, чтобы иметь силы скрыть свои эмоции.
Французскому послу так же передалось это отчаяние, крик беспомощности. Он представлял, что такое может случиться с его благословенной Францией... нет, не может, но все же... и ужас застыл на лице посла. Он молчал, стиснув тонкие пальцы на набалдашнике трости.
В кармане его расшитого золотом камзола лежал зашифрованный пакет из Версаля — инструкции от кардинала Флери. Предписания были категоричны: «В отношении России надлежит выражаться сколь возможно умеренно».
Во Франции еще не осознали до конца масштабов катастрофы. Никто в просвещенной Европе не мог предвидеть того, что произошло между Россией и Швецией. Две недели. Ровно четырнадцать дней потребовалось русским железным каткам, чтобы раздавить шведскую армию, смять береговые батареи и войти в Стокгольм.
Но Версаль умел складывать два и два. Кастежа вспомнил срочную депешу от французского посла в Петербурге, де Кампредона, которого русские почему-то упорно называли Кардиманом. Тот предупреждал о чудовищной, небывалой мобилизации петровской военной машины. Видеть эти зеленые полки — дисциплинированные, сытые, не знающие преград — где-нибудь на берегах Рейна французам совершенно не улыбалось. еще европейская война обязательно состоится. И так получалось, что Россия теперь – та страна, та тяжелая гиря, которая если уж упадет на одну чашу весов, то с уверенности перевесит другую
Поэтому граф де Кастежа превратился в изящную статую, молча и отстраненно принимая происходящее. Он присутствовал при похоронах империи. Пусть Швеция и называлась королевством, но по факту же, почти что империя, ее эмбрион, нынче погибающий.
В центре зала, за инкрустированным ломберным столиком, служившим сейчас подставкой для роковой бумаги, сидел король Фредрик I. Уроженец Гессен-Касселя казался постаревшим на десять лет. Его пудреный аллонж растрепался, шейный платок из валансьенских кружев сбился набок.
Напротив него возвышался князь, хотя в здешних местах тутовалование было “герцог”, Борис Августович Саксонский. На русском военачальнике был темно-вишневый бархатный кафтан, из-под которого тускло поблескивала кираса, а через плечо тянулась голубая лента ордена Святого Андрея Первозванного.
Зять русского императора положил на стол плотный лист пергамента с тяжелой сургучной печатью. Акт отречения.
Фредрик отшатнулся от документа, словно от ядовитой гадюки. Его пухлые щеки пошли красными пятнами. Он сжал кулаки, ударив по подлокотникам кресла.
— Вы... вы не смеете! — голос короля дал петуха, сорвавшись на фальцет. — Вы не смеете низлагать помазанников Божьих! Это попрание всех законов просвещенного мира!
Сидевшая по правую руку от него королева Ульрика Элеонора даже не вздрогнула. Сестра великого Карла XII, последняя из династии Пфальц-Цвейбрюккен на троне, сидела безупречно прямо в своем глухом черном платье. Ее лицо напоминало мраморную маску. Она медленно повернула голову к мужу. В ее глазах плескалось ледяное презрение женщины, отдавшей власть слабому мужчине и потерявшей из-за этого всё. Но еще одна слеза, вдогонку той, что уже скатилась по щеке, устремилась к шее женщины. Шее, которую, казалось, сдавливала удавка.
— Корону вам дал Риксдаг, Фредрик, — холодно, чеканя каждое слово, бросила Ульрика Элеонора. Звук ее голоса в звенящей тишине зала казался ударом хлыста. — И Риксдаг может ее забрать, если на площадях Стокгольма стоят русские пушки.
Чуть поодаль, нервно протирая стекла очков батистовым платком, стоял барон Юсиас Седерхильм. Один из умнейших людей королевства, опытный дипломат, он сейчас выглядел глубоким стариком. Барон наклонился над столом, вчитываясь во второй пункт документа, и лицо его стремительно теряло краски, становясь под цвет пергамента.
— Герцог... — голос Седерхильма дрогнул. — Вы требуете, чтобы до совершеннолетия законного наследника... или до новых выборов... вся полнота власти перешла к Временному Государственному Совету? Но состав Совета... — барон вскинул глаза на русского посланника. — Здесь указаны лица, известные своими глубокими, нескрываемыми симпатиями к Петербургу! Тут русские! Это же конец нашему суверенитету!
— Вы проницательны, граф. Но это лишь название оккупационной власти. Скоро к вам прибудет король, — губы князя Бориса тронула вежливая, но абсолютно лишенная тепла улыбка хищника. — Мы в Петербурге называем это гарантиями стабильности. Россия берет Шведское королевство под свой военный и политический протекторат. Да, именно так. Мы гарантируем неприкосновенность ваших законов, веры и частной собственности. Вы сохраните свои сословия и свои риксдалеры. Но внешняя политика Швеции, граф, отныне пишется в Петербурге.
— Кто же новый король? Не кукла же вашего императора этот... Карл Фридрих Гольштинский?
— Опасно так говорить о новом монархе, – зло прошипел Саксонский.
Потом он сделал шаг к столу, нависая над съежившимся Фредриком, и пододвинул к нему серебряную чернильницу.
— Подписывайте, Ваше Величество. У меня недвусмысленный приказ: стоять здесь до тех пор, пока чернила не высохнут на этой бумаге, или пока мои гренадеры не начнут замерзать. — Борис Августович скосил глаза на шеренгу двухметровых гигантов с примкнутыми штыками. — А они, поверьте мне на слово, предпочитают греться во дворцах. Не вынуждайте их разводить костры из этой прекрасной мебели.
Фредрик тяжело задышал. Его трясущаяся рука с перстнем потянулась к гусиному перу. Он взял его, обмакнул в чернила. Перо зависло над бумагой. Острие дрожало, с него вот-вот должна была сорваться черная капля.
И в этот момент тяжелые створки дубовых дверей с грохотом распахнулись. Двое русских гвардейцев, стоявших на часах, отлетели в стороны — не потому, что были слабы, а от неожиданности натиска. В зал, тяжело ступая ботфортами, оставляя на паркете грязные следы от талого снега и крови, ворвался фельдмаршал граф Карл Густав Дюкер.
Старый каролинец, герой сотен битв, раненый под Полтавой и Штральзундом, выглядел страшно. Его знаменитый синий мундир был разорван на плече, обнажая наскоро перевязанную, сочащуюся кровью рану. Лицо, исполосованное старыми шрамами, почернело от пороховой гари, седые волосы выбились из-под сбитой треуголки.
Дюкер с ходу оценил мизансцену: сгорбленного короля, перо, пергамент и спокойного русского князя. Из груди фельдмаршала вырвался хриплый звериный рык. Прежде чем охрана успела перехватить его, старик сделал три невероятно быстрых прыжка, преодолев расстояние до центра зала. Гренадеры лязгнули затворами фузей, но Дюкер не обращал внимания на оружие. Он с размаху ударил тяжелым сапогом с медной шпорой по изящной ножке ломберного столика.
Дерево жалобно хрустнуло. Столик подлетел вверх, переворачиваясь. Серебряная чернильница описала в воздухе дугу, щедро брызнув густыми черными каплями на лицо Фредрика, на платье королевы и на сапоги Бориса. Акт отречения заскользил по полу.
— Не сметь! — проревел Дюкер так, что задрожали хрустальные подвески на люстрах. Он навис над испуганным Фредриком, тяжело дыша, брызгая слюной. — Вы не отдадите им Швецию росчерком пера! Только через мою кровь! Карл Двенадцатый смотрит на вас, трус! Валгаллы на вас нет!
— Взять его, — тихо, даже не повысив голоса, скомандовал князь Саксонский.
Четверо преображенцев вмиг скрутили яростно отбивающегося фельдмаршала. Дюкер хрипел, сыпал проклятиями, пытаясь вырваться из стальных рук гвардейцев, но его прижали к стене, приставив к груди холодное лезвие штыка. Борис достал кружевной платок и брезгливо стер каплю чернил с обшлага своего кафтана.
— Какая экспрессия, — холодно процедил он. — Жаль, что ваша храбрость, господин фельдмаршал, проснулась только сейчас, а не две недели назад под Уппсалой. Там же перемололи ваши полки, который вы так бессмысленно посылали, словно бы подыгрывая нам, в порядке очереди на разгром. Поднимите стол. Имейте честь проигрывать.
Гвардейцы быстро поставили искалеченный столик на место, водрузив сверху пергамент. Бумага чудом осталась чистой. Другой гвардеец молча, с пугающей расторопностью, подал новую чернильницу из походного набора и свежее перо.
Драма была окончена. Высшая точка сопротивления разбилась о безжалостную дисциплину победителей. Дюкер, глядя на это из-под штыков, вдруг перестал вырываться. Он обмяк, и из его единственного зрячего глаза по пороховой копоти покатилась блестящая дорожка слезы.
Фредрик I был полностью сломлен. Истерика Дюкера высосала из него остатки воли. Король взял новое перо. Его плечи тряслись в беззвучных рыданиях. Крупные слезы капали из его глаз прямо на сукно стола, смешиваясь со свежими чернильными пятнами. Он прижал перо к бумаге и торопливо, коряво вывел: «Fredrik RS».
Раздался сухой, царапающий звук.
Ульрика Элеонора смотрела на подпись мужа. Ее спина оставалась такой же прямой, но нижняя губа предательски дрогнула. Она медленно закрыла глаза, и из-под ее густых ресниц выкатились две тяжелые, горькие капли. Она плакала не о муже, которого никогда по-настоящему не любила. Она оплакивала империю, великую Швецию, погибшую в этот промозглый зимний день под скрип гусиного пера.
Борис Саксонский подождал ровно минуту. Затем он аккуратно взял документ за края, подул на влажные чернила и свернул пергамент.
— Мудрое решение, Ваше Величество, — негромко произнес русский посланник, и в тишине зала его голос прозвучал как удар колокола. — История не забудет вашей жертвы во имя сохранения нации. А теперь... попрошу вас освободить дворец. К вечеру здесь будут расквартированы офицеры Ингерманландского полка.
Французский посол Кастежа в тени гобелена бесшумно перевел дыхание. Карты Европы только что перетасовали, и козыри оказались в руках Петербурга.
***
Копенгаген
17 марта 1725 года
Король Датского королевства Фредерик IV ходил из угла в угол просторного кабинета, где он обычно давал аудиенции наиболее важным сановникам Датского королевства и редко — иностранным послам.
Однако Алексей Петрович Бестужев, на днях прибывший в Копенгаген в качестве полномочного посла и представителя российского императора Петра Великого, был как раз тем редким гостем, полный официоз с которым был даже невыгоден датскому королю.
— Господин посланник, Биезстужьев! Это триумф! Передайте моему брату, императору Петру, мои самые горячие поздравления! Мориц Саксонский совершил чудо! И не скажешь, что он сын Августа Польского Как верный союзник, Дания не может остаться в стороне. Я уже отдал приказ. Шесть полков датской инфантерии и кавалерия готовы пересечь Эресунн и высадиться в Сконе. Мы поможем вам добить шведскую гадину и обеспечим порядок на юге их страны! – распылялся шведский король.
Алексей Петрович – прирожденный дипломат. Хитрец, каких еще поискать, под стать своему начальнику, Андрею Ивановичу Остерману. И король этого не понял, так что сильно расслабился.
Фредерик IV, по его мнению, не беспочвенно рассчитывал на то, что Сконе, как он считал, исконная территория Дании, теперь-то уж точно войдёт в состав Датского королевства.
— Я рад приветствовать полномочного посла моего брата, верного союзника Датского королевства, русского императора, — сказал датский король, в какой-то момент остановившись и впялив взгляд в стоящего безмятежного Алексея Петровича Бестужева.
— Мой император ценит дружбу с Данией и будет весьма удовлетворён тем, что наши недоразумения, связанные с Гольштейном, Датское королевство посчитало несущественными, — сказал Бестужев.
Датский король проглотил ком в горле. Действительно, то, что сейчас русские драгунские полки, по сути, и удерживают власть в Гольштинии, — это та оскомина, которая не давала спокойно спать всей датской элите.
В конце концов, с этим герцогством есть очень серьёзный спор, решить который было весьма просто, когда маленькое Гольштинское герцогство было практически один на один с Данией, но теперь есть немало вопросов, когда оно стало, по сути, вассалом Российской империи.
Что на её южных рубежах русские войска триколором. И уже были подписаны тайные соглашения между Данией и Англией, что датчане беспрепятственно пропустят английские корабли в Балтийское море.
— Господин посол, вы же прекрасно понимаете, что мы можем подписать все объявленные вещи, союзный договор с Россией, но, конечно же, Шлезвиг остаётся у Дании. С другой стороны, вы не можете не понимать, что они имеют свои счёты со Швецией и незамедлительно готовят полки для того, чтобы занять Сконе.
Король подошёл к большой карте, разложенной на изящном, во французской манере, столе. Он мысленно облизнулся на те южные шведские территории, которые так давно хотели взять под контроль датчане. И участие Дании в Северной войне, позорное краткосрочное участие, было призвано лишь только содействовать подобному.
Теперь же датский король вспомнил, что он вроде бы как и подписывал союзное соглашение, хотя скорее это был не договор на бумаге, а устные договорённости.
— Я думаю, господин посол, что нам пора бы очертить линии, на которых остановится русская армия, а где будут датские войска, — скороговоркой, словно бы вопрос уже обсуждался не один час, сказал датский король.
Он улыбнулся Бестужеву. Показал на бокал вина, стоящий на небольшом изящном круглом столике на тонких гнутых ножках.
— Ваше Величество. Мой Император безмерно ценит вашу союзническую готовность, — голос Бестужева елейный, но глаза ледяные.
Король остановился, сморщился. Еще бы руками замахал, умоляя не говорить неприятные вещи.
— Однако вынужден вас расстроить. Приказы вашим полкам придется отменить, – словно между делом сказал Бестужев.
Фредерик IV остановился. Он недоуменно посмотрел на своего собеседника:
— Что вы сказали? Мне не послышалось, что вы мне посмели указывать?
— Нисколько, ваше величество. Но в рамках союзнических отношений, вы же не можете начать войну с Россией. А все шведские земли нынче – русские, пока не будет приняты иные решения. И мы справимся с контролем этих территорий.
— Нагло... – сказал опешивший Фредерик.
— Государь Император Петр Алексеевич повелел передать следующее. Швеция более не является врагом Российской империи. Согласно подписанному акту...
— Вы успели уже что-то подписать? – недоуменно спросил король.
— Разве же есть у Швеции варианты не сделать этого? Акт подобный – это же подарок от России побежденному. Но позвольте зачитаю далее...
Фредерик манерно махнул рукой. Он решил словно бы начать сначала разговор.
— А чего же вы не угощаетесь? Поверьте, вино вполне сносное. Не думаю, что в России вы сможете насладиться вкусом настоящего вина, — сказал король.
— Не знал, что в Дании растут замечательные виноградники, которые могут давать великолепное вино, — щёлкнул по носу короля Бестужев.
Фредерику Четвёртому, конечно же, это не понравилось. Он вовсе считал, что, если принимает в этом своём кабинете, доступ к которому имеет крайне ограниченный круг лиц, русского посла, то уже Бестужев должен быть неимоверно счастлив. Но видел, что это не совсем так.
Фредерик Четвёртый напрягся. Не то чтобы он был изощрённым дипломатом, для этих нужд тут не хватало людей, которых и нужно было скорее привлекать к разговору с Бестужевым, но Фредерик IV хотел сам оказаться тем человеком, который получит свою порцию героизма от общественности, когда решит территориальные вопросы Дании. Но, по всей видимости, не так всё просто.
— Итак, господин, мы собираемся с вами чертить линии? — уже несколько теряя терпение, сказал датский король.
— Нет, Ваше Величество, линии чертить мы не будем. Его Императорское Величество Пётр Великий передаёт вам своё послание, которое, если вы позволите, прямо сейчас зачитаю.
Напряжение в кабинете стало практически осязаемым. Догадки датского короля, его страхи, по всей видимости, оправдывались.
— Шведское государство находится под личным протекторатом Российской Империи. Любое иностранное вторжение на территорию Швеции, — Бестужев замолчал, глядя прямо в глаза датскому королю, выдержал паузу и, когда датский король уже набирал воздух, чтобы выдать тираду, продолжил: — Будет расцениваться Петербургом как объявление войны России».
У короля Дании, казалось, что отвалиться челюсть, так он разинул рот в безмолвном возмущении. Немая сцена.
После того как Бестужев прочитал послание русского императора, настроение Фредерика IV резко изменилось. Его только что ещё бывшее добродушным, даже заискивающим лицо исходило гримасой злости.
— Россия по отношению к Дании ведёт себя не как союзница. Боюсь, как бы мой венценосный брат, русский император, не совершил очень большую ошибку, — решительно, смотря на Бестужева уже чуть ли не как на врага, сказал датский король.
— Ваше Величество, но мы же не хотим конфронтации. И Дания уже сделала недружественный шаг по отношению к Российской империи, — чётко, не показывая того, что на самом деле он действительно переживает, сказал Бестужев.
Да, политика, которую проводит русский император сейчас, по сути, политика несоглашательства, чуть ли не конфронтации с северными странами, претила вице-канцлеру.
Он спал и видел Россию как союзницу Англии, да и явно не находящуюся в конфликте со Швецией. Южные дела Алексея Петровича волновали в меньшей степени, чем север Европы.
Однако он ничего не мог с этим поделать и понимал, что не попал под колесо репрессий, которые развернулись год назад, лишь только по одной причине: смог вовремя уловить текущий момент и изменения в характере и политике Петра Алексеевича.
Пауза затягивалась. Датский король думал о том, что может быть известно русским. И приходил к выводу, даже не используя знания своих советников, что русские знают о тайных договорённостях Дании и Англии, которые случились буквально этой зимой.
Датский король поморщился. Конечно, ему не нравилось находиться между двух огней, а порой даже и посередине бушующего пламени вокруг. Порой он даже проклинал то географическое положение Дании, которое сложилось.
Датские проливы — это ведь ничто иное, как ворота, или даже точнее сказать, калитка в Балтийское море. И выходило таким образом, что Дания словно бы швейцар, лакей, который должен либо открывать эту калитку кому-то, либо её закрывать.
И если уж идёт такая европейская конфронтация, причиной которой является активность России, то кому эту калитку ни открой или же кому её ни закрой, всё равно Дания в проигрыше.
— Датское королевство — суверенное государство, и мы придерживаемся тех принципов, что вход в Балтийское море не должен быть закрыт ни для кого, — после долгой паузы сказал датский король.
— Мой император услышал вас. И я уверен, что он посчитает это недружественным шагом по отношению к России. С другой же стороны, русский флот может подойти к датским проливам и совместно с датским флотом не пустить в Балтийское море английский.
— Это слишком опасное решение, чтобы его принимать здесь и сейчас, — начал открещиваться Фредерик.
Он уже решил, что переадресует русского посла своим сановникам, чтобы те, как они это умеют делать, кружили русского дипломата так можно дольше.
— Но... Сконе! Это наши исконные земли! Петр обещал... – словно бы голосом обиженного ребенка сказал король.
— Государь-император Петр Алексеевич обещал, что Дания не будет атакована шведами. Мы это обещание сдержали. Балтийское море, Ваше Величество, отныне — внутреннее озеро Российской Империи. Но мы и морем делиться можем. Мы, Россия, уже поймала этого волка. Не нужно пытаться отрезать от него куски, пока наш сапог стоит на его горле. Охота окончена, – сказал русский посол.
— Это давление на меня. Напомнить, что Дания может сделать с русским флотом? Запереть его?
— И Россия уже учитывает это, начиная разрабатывать альтернативу. Мы станем проводить свои корабли по Гольштинии. И реки там есть и ресурсы для каналов найдутся. Дорого, непрактично. Но Дания никогда больше не станет угрожать России. Ну а когда еще и вопрос Шлезвига...
— Молчать! – закричал король.
Да так, что в дверь вломились два дюжих гренадера. Фредрик Четвертый махнул им рукой, повелевая скрыться.
— Ваше Величество, мой император просит скорого ответа. До того, как начнётся полноценная навигация в Балтийском море. Если ответа не последует от вас, мы будем вынуждены искать его в других местах. Но не сочтите за дерзость, ибо я лишь только озвучиваю очевидное, но вопрос со Шлезвигом пока ещё открытый.
— Вы угрожаете мне войной?
— Она возможна. Но Россия предпочитает мирное соглашение. И даже союз. Вам останется Шлезвиг, но вы не влезаете в дела Швеции и пропускаете русские торговые и военные корабли без каких-либо препятствий, досмотров. Балтийское море объявляется внутренним морем Дании, России и Пруссии.
Король впился вновь, но уже не таким злобным взглядом в Бестужева.
— Мне нужно подумать, — сказал он.
Бестужев ушел, а датский король так и остался стоять над картой, осознавая, что эпоха европейского баланса сил только что рухнула, и над севером Европы... а вот тут было и не понять. То ли взошло солнце русское; то ли, напротив, наступает кромешная тьма... тоже русская.
От автора:
Спасти плавучий госпиталь и линкор "Императрица Мария" Севастополь 1916 https://author.today/work/596526
Петербург
26 марта 1726 года
Казалось, что все говорят только об одном – о русских победах. В какой-то момент я даже подумал, что под такой шум можно было скрыть хоть бы и экономическую катастрофу. Недаром в будущем, как только в мире наступает финансовый, перепроизводства, в целом экономический кризис, тут же начинаются войны. И уже не так важно, что зарплаты не растут, продукты дорожают. А если еще эффект военных побед усиливать пропагандой...
Безусловно, из недавних русских побед следовало извлечь максимальную политическую пользу. Прямо сейчас я сидел за массивным столом, вчитываясь в гранки свежего выпуска «Петербургских ведомостей» и черновые статьи нового журнала «Россия сегодня». Через прессу нужно выстраивать идеологическую парадигму
Перьевая ручка с раздражающим скрипом черкало по плотной бумаге. Есть у меня шариковая, считай, что в единичном экземпляре. Очень сложная работа ювелиров, еще и чернила крайне сложно подобрать. Приходится менять стержни, стеклянные. Полимеров не имеем. И пока не будут окончательно решены эти технологичные вопросы, запускать в производство не буду. Хотя стоило бы штук десять сделать. Так, на подарки венценосным братьям.
Я читал и откровенно переписывал целые абзацы. Автор, Антиох Дмитриевич Кантемир, уловил общий посыл, который должен был звучать в этих текстах, но мне этого было решительно мало. Удивительное дело: в беседах между собой люди изъясняются куда более живым и сильным языком, а как доходит до бумаги — словно стесняются собственных мыслей, пряча их за сухой казенщиной.
— Нет, это никуда не годится! — в сердцах бросил я, отбрасывая измочаленное металлическое перо.
Я начинал изрядно нервничать. Время — невосполнимый ресурс, я должен был лишь пробежаться глазами по готовому тексту, похвалить авторов и дать добро в печать. А вместо этого я вынужден перекраивать всё едва ли не с чистого листа.
— Антиох Дмитриевич, — я тяжело посмотрел на стоящего напротив молодого человека. Так уж вышло, что теперь он приходился мне родственником — родным братом моей супруги. — Эти статьи должны объединять русских людей. Причем так, чтобы каждый крестьянин, услышав это, расправил плечи и гордился тем, что он живет именно в России!
— Ваше величество? Крестьянин? – казалось глаза молдаванина с греческими корнями вывалятся от удивления.
— Да, и мещанин, и купец, ремесленник...
Антиох, одетый по последней европейской моде, чертовски щеголеватый, но несомненно обладающий острым умом, скептически изогнул бровь:
— Но как же крестьянин прочтет всё это, ежели он в большинстве своем безграмотный? — вопрос прозвучал вполне резонно.
— Во-первых, Антиох, вспомни, о чем я говорил ранее. До каждого, абсолютно до каждого русского человека должен быть донесен весь тот героизм и та немеркнущая слава нашего оружия, что прогремела нынче в Северной Европе. Если статью и не прочтут сами, то грамотные зачитают ее вслух, и слова эти будут передавать из уст в уста! Но лишь в том случае, если написано будет так, чтобы врезалось в сердца каленым железом, чтобы кровь закипала... Впрочем, не мне учить тебя образам и метафорам, которые ты мог бы использовать в послании всему народу.
Я вздохнул, окинув взглядом свой кабинет, заваленный набросками статей и эскизами гравюр для обложек.
— Подумай вот о чем, Антиох. Наследник российского престола, Петр Алексеевич, будет обучаться у тебя самое большее еще три года. Затем я намерен отправить его в университет. Ты продолжишь преподавать и там, но уже не будешь единственным наставником. Дочерей моих ты тоже еще поучишь какое-то время. Но тебе необходимо свое дело. Ремесло, которое будет кормить тебя и в полной мере раскроет все твои таланты. Помогай сестре — моей супруге. Возьми на себя публицистику, газеты, журналы. Печатное слово — это оружие. Почему я должен тратить свои часы на всю эту редактуру?
В воздухе повисла напряженная пауза. Меня не покидало гнетущее ощущение, что мы катастрофически не поспеваем за информационной повесткой. События уже свершились. Вся Европа уже знает, что в Стокгольме стоят русские полки, и что наша дипломатическая миссия, опираясь на русские штыки, прямо сейчас диктует шведам откровенно унизительное мирное соглашение. А мы всё еще возимся с черновиками.
— Не забывай, что церковники работают. И они вложат в умы прихожан то, что мне нужно. А возьмут они эти слова не только в Библии, но и в газетах, – сказал я.
