Читать «Мой Полковник. Я тебя (не) забуду» — Аня Вьёри онлайн
Страница 2 из 4
— Спасибо. Всё хорошо, — киваю с улыбкой.
Мужчина кивает.
Не верит, но не настаивает.
В автобусе нас двенадцать человек.
Три женщины-медика, включая меня. Двое молодых мужчин в гражданской одежде — кажется, инженеры или связисты. Остальные военные.
Они почти не разговаривают.
Кто-то дремлет, уронив подбородок на грудь. Кто-то смотрит в телефон. Молодой парень через два ряда от меня уже минут двадцать крутит на пальце обручальное кольцо.
Снимает.
Надевает.
Снова снимает.
Я отворачиваюсь.
На моей руке кольцо тоже есть.
Гладкое.
Широкое.
Яр выбирал сам.
Отмёл все варианты с камнями и рисунком.
— Светлячок, мы выбираем на всю жизнь, — поджал губы он. — На это мода пройдёт, — взмахнул в сторону плетёных ободков. — А это, — указал на те, что выбрал сам, — навсегда.
— Значит, мы вместе навсегда? — спросила я тогда, кокетничая.
— В смысле? — обиженно удивился он. — А какие ещё варианты?
Для него их действительно не было.
Автобус подпрыгивает на камне, и я возвращаюсь в реальность.
Город остаётся позади.
Дома становятся ниже.
Потом исчезают совсем.
Вдоль дороги тянутся поля. Блеклые, неяркие, ещё не проснувшиеся после зимы. В низинах стоит вода. Кое-где чернеет голая земля.
Небо огромное.
Серо-голубое.
Обычное.
Меня почему-то раздражает, что оно обычное.
Казалось, над дорогой на войну должно быть другое небо.
Тяжёлое.
Чёрное.
Изломанное.
Но облака лежат ровными пластами, и редкое солнце даже пробует пробиться между ними.
Яр однажды сказал, что на войне хуже всего не страшное.
К страшному человек приспосабливается.
Хуже всего обычное.
— Представляешь, — говорил он, лёжа рядом со мной и глядя в потолок, — кругом такое дерьмо, а вот берёт и совершенно обычно распускается сирень. Или берёза стоит. Тонкая, красивая, вся в молодых зелёных листочках. Такая обычная.
Он произносил это с болью.
Почти со злостью.
Автобус замедляется.
Впереди блокпост.
Я узнаю его не сразу.
Сначала вижу бетонные блоки, поставленные поперёк дороги. Потом мешки с песком. Маскировочную сетку. Мужчину с автоматом.
Он совсем молодой.
Господи, да ему лет двадцать.
Может быть, двадцать два.
На лице редкая светлая щетина. На бронежилете болтается мягкая игрушка — маленький зелёный дракон.
Он проверяет документы у водителя, потом поднимается в салон.
— Документы приготовили.
Голос хриплый, взрослый.
Не соответствующий лицу.
Я протягиваю удостоверение и командировочное предписание.
Он смотрит сначала на фотографию, потом на меня.
— Врач?
— Хирург.
На секунду его лицо меняется.
Совсем немного.
Но я вижу.
Не уважение.
Облегчение.
Будто одним фактом своего приезда я уже сделала для него что-то важное.
Я смотрю на зелёного дракона на его бронежилете.
Наверное, подарок ребёнка.
Может быть, девушки.
Яр не носил на форме ничего лишнего.
Только однажды я обнаружила во внутреннем кармане его куртки маленькую фотографию.
Свою.
Не свадебную.
Не красивую.
Я сидела на кухне в растянутой футболке, с полотенцем на голове, держала кружку и смотрела в сторону, потому что даже не заметила, как он меня снял.
Фотография была потёрта по краям.
— Ты зачем это таскаешь?
Он отнял её слишком быстро.
— Низачем.
— Покажи.
— Уже видела.
— Я ужасно получилась.
— Нормально.
— У меня полотенце на голове!
— Я заметил.
— Можно было выбрать красивую фотографию.
Яр посмотрел на снимок.
Потом на меня.
— Эта красивая.
— Чем?
Он нахмурился, будто вопрос поставил его в тупик.
— Там ты дома.
Вот и всё.
Ему нужна была я дома. Ему нужен был дом.
Молодой боец спускается из автобуса.
Шлагбаум поднимается.
Мы едем дальше.
Тут людей почти нет.
Только редкие домишки с заклеенными скотчем окнами.
И бельё на верёвке.
Уже грязное от ветра.
Отчего-то становится жутко.
Сколько тут висит эта простыня?
Почему её никто не снял?
Я отворачиваюсь.
Но перед глазами всё равно остаётся серая от пыли ткань.
К зданию госпиталя подъезжаем быстро.
Оно рядом.
Вся жизнь здесь будто сгрудилась вокруг него.
Люди.
Машины.
Ящики.
Носилки у стены.
Кто-то курит возле входа. Кто-то тащит баллон. Кто-то бежит через двор в расстёгнутом халате.
Само здание низкое, серое, с заложенными мешками окнами первого этажа.
У входа генератор.
Гудит непрерывно.
Этот звук я запомню потом лучше многих голосов.
— Ветрова? — окликают меня. — Пройдемте. Вас разместят.
Меня селят в комнатушке с низенькой грузной женщиной.
Она ехала со мной в одном автобусе, но мы не разговаривали.
Там вообще пассажиры между собой почти не говорили.
Я только обратила внимание на её большие очки в толстой оправе.
Смешные.
Почти карикатурные.
И отчего-то очень милые.
— Людмила Панкратова, — кивком представляется женщина.
Она разбирает вещи.
Движения у неё чёткие, быстрые, продуманные.
— Вы тут не первый раз, да? — спрашиваю, садясь на койку.
— Третий, — коротко отзывается она, не оборачиваясь.
Повисает пауза.
Она разбирает вещи.
Я пытаюсь вдохнуть.
Воздух здесь другой.
Пахнет сыростью, пылью, лекарствами и дизелем.
— Страшно? — вдруг вырывается у меня.
— Сначала страшно, — кивает она.
— А потом?
— Потом некогда, — фыркает.
Наконец заканчивает с сумкой и оборачивается.
— Я анестезиолог, — улыбается грустно. — У меня тут очень много работы.
— Я сосудистый хирург, — отзываюсь тихо.
— Тоже без дела сидеть не будешь, — кивает Людмила.
Она спокойно, почти без любопытства смотрит, как я достаю вещи.
Бельё.
Зубную щётку.
Электронные часы.
Фотографию.
Яр на ней стоит у воды.
Высокий.
Широкоплечий.
С прищуром смотрит в объектив, будто терпит съёмку исключительно из любви ко мне.
Он красивый.
До невозможности.
Тяжёлой, взрослой, мужской красотой.
Такие мужчины не нуждаются в форме, звании или оружии, чтобы вокруг них менялось пространство.
— Муж? — спрашивает Людмила без улыбки.
— Муж, — киваю.
— И как отпустил? — хмыкает иронично.
— Никак, — пожимаю плечами. — Он тут.
Людмила вдруг замирает.
Лицо напрягается.
Брови сходятся в одну линию.
— Ветрова… Ветров… — перечисляет, словно вспоминает. — Буран, что ли?
— Буран, — киваю.
Мне странно произносить его позывной.
Для меня он Яр.
Ярушка.
Мой муж.
— Ох! — всплёскивает руками Людмила.
И резко, молча, без предупреждения встаёт и стискивает меня в объятиях.
Я замираю.
Жду.
Такое уже случалось.
Когда совершенно чужие женщины кидались мне на шею.
А я каждый раз улыбалась.
Благодарила.
Гордилась.
И думала только об одном.
А если однажды не выйдет он?
Кто вернётся за ним?
— Ты его знаешь? — спрашиваю у Людмилы.
— Наркоз ему не давала, но тех, кого он выносил, видела много, — кивает она. — Живыми.
— Да, — пытаюсь улыбнуться. — Он хороший.
— Хороший? Да на таких как он мы все и держимся! — торжественно восклицает Людмила.
И тут же берёт меня под руку, как близкую подругу.
— Пойдём. Я всё тебе тут покажу. И не смей стесняться, если тебе что-нибудь нужно, — строго воздевает палец. — Жена Бурана — это почти Буран.
Произносит она очень гордо.
И от этого почему-то смешно.
Я всё-таки улыбаюсь.
Первый раз с момента отъезда.
Идем с ней по отделению как Шерочка с Машерочкой. Будто нам лет по восемь и года три из этих восьми мы – лучшие подруги.
Да. На войне все по другому. Быстрее, ярче, сильнее. Даже дружба.
Где-то снаружи резко хлопает дверь.
По коридору быстро прокатывают носилки.
Людмила даже не оборачивается.
Процедурка, аптека, заставленная коробками, комнатушка, в которой кто-то спит прямо на кушетке, не снимая формы.
— Здесь перевязочная. Там операционная. Дальше лучше без надобности не ходить, там склад и технический выход. Кофе в ординаторской, но если увидишь чистую чашку — хватай сразу.
Она говорит быстро.
Я стараюсь запоминать.
Генератор гудит даже сквозь стены но, кажется, кроме меня его никто не слышит.
Где-то звякают инструменты.
Кто-то зовёт санитарку.