— Тише, Ива, тише, — Герман покрывал мой лицо быстрыми поцелуями, а сам наклонял мою голову под струи, чтобы смыть чужую кровь.
Он так и стоял, пока не пропал этот приторный металлический запах крови, пока не растворился в ушах залп автоматной очереди, звук рвущегося металла, крик Бесадзе, шум вертолетных лопастей.
— Гордеев! Выходи! — грохал Баринов, лупя в дверь кулаком. — Тебя нужно зашить!
Я вздрогнула, подняла голову… И только сейчас заметила бледность в лице Германа. Его губы уже потеряли красивый алый цвет, туман в глазах уже был не признаком возбуждения, да он едва держался на ногах!
Я схватила с вешалки халат, закуталась, а после распахнула дверь, впуская разъяренного Баринова. Мы довели Германа до больничной кровати, где Сергей уже разложил инструменты.
Я аккуратно оттягивала футболку, пока Серёжа разрезал её ножницами в попытке найти источник кровотечения. Я не видела кожи! Рука Гордеева была вся в крови! Она уже засохла, превратилась в корку.
— Гордеев!!! У тебя пулевое! — застонала я, просто не веря своим глазам.
— Ива, это просто царапина…
Боже… Как он вообще стоял? Как он шёл? На каких таких резервах мыл меня, пытался успокоить, даже что-то говорил!
Баринов закричал, и в палату вбежали врачи… Я смотрела, как его увозят, и скулила, кусая кулаки. Но словно из ниоткуда показался Кравцов:
— Ива Давидовна, — Олег отвернулся, заметив на мне халат. — Ваша сумка с вещами.
— Спасибо, Кравцов… И за помощь тоже спасибо.
— Это моя работа. Ива Давидовна, не выходите из палаты, пока я не выставлю охрану, — недовольно пробурчал Олег, а после скрылся.
Но я не могла тут сидеть! Переоделась и выскочила в поисках операционного блока. Тимур сидел, уставившись в красную лампу над дверью, как в свою личную геенну.
Когда хирург вышел и произнёс «Жива», Бесадзе просто беззвучно обрушился на стул, и с его плеч, казалось, свалилась тонна невысказанного ужаса.
Жива… Жива…
«Ива, я бы без тебя не справился…»— в ушах бились слова Германа, пока я плелась обратно в палату.
Свет не включила, вышвырнула свою окровавленную одежду в мусорное ведро, а после рухнула в кровать, накрылась одеялом.
Несмотря на теплый костюм, меня пробивала жуткая дрожь. Мороз струился по венам. Зубы стучали, мышцы стянулись спазмом, а в голове было пусто. Смотрела на задернутые жалюзи окна. Но даже в узкие щели была видна белоснежная пелена, опускающаяся на город снегопадом.
Я крутила свой телефон и неожиданно рассмеялась… Машинальное желание написать Гордееву закончилось так же внезапно, как и возникло. Оказалось, что я не знаю номер своего жениха. Боже, что за фарс? Это что за шутки суки-фортуны? Как моя размеренная жизнь превратилась в череду дерьма?
И тут за спиной скрипнула дверь… Пауза тишины, словно вошедший привыкал к темноте после ярко освещенного больничного коридора. Послышался шорох, тихий, сдерживаемый хрип…
Я перекатилась на кровати, заметив согнутую фигуру Германа. Он пытался справиться с ремнём джинсов.
Поднялась, стянула толстовку, штаны, бросила их на кровать, а после подошла к нему.
— Гордеев, — в тишине мой голос звучал особо хрипло. — Ты сегодня мог умереть, а я даже номера твоего телефона не знаю.
Подошла ближе, подцепила холодную металлическую пряжку его ремня. Щелчок прозвучал оглушительно громко. Рванула пуговицу, молнию, и ткань поддалась с тихим шуршанием. Присела на колени, стягивая с него пропитанные кровью и талым снегом джинсы.
— Ты сегодня чуть не вынесла мозги одному ублюдку, — голос Германа был низким и истощенным, что ли. — Черт подери, я даже мечтать не смел жениться на киллерше.
Я взяла его за левую руку. И она была теплой, крепкой, а в ответ Герман сжал мои пальцы. Вдохнула, словно в воздухе была хоть капля смелости. А затем повела Гордеева в ванную. Рану зашили, но кожа на груди была вся в бурых разводах.
— Не включай свет, — прошептала я, молясь, чтобы он не упрямился. Иначе я со стыда сгорю.
— Даже не собирался… Черт его знает, где ты прячешь ствол, киллерша.
Герман горько усмехнулся и вошёл в душевую кабину. Он позволил развернуть себя так, чтобы не намочить перевязанное плечо.
Настроила воду, а когда кипяток попал на его предплечье, Гордеев даже не шикнул, словно и не почувствовал. Он навалился лбом на прохладную перегородку, и всё его мощное тело вдруг устало обмякло. И держала его сейчас исключительно сила воли, потому что физика давно кончилась.
— Прости, — промямлила я и опустила дрожащие пальцы к резинке его боксеров.
— Прощаю, — он прохрипел с таким тоном, будто отпускал мне все грехи… И даже те, которые я ещё не совершила.
Взбивала пену, разносила по его коже. Оглаживала каменные плечи, напряженную спину, ребра… Герман был весь в синяках и мелких порезах от водопада осколков!
Боже! Жадно вдохнула горячий от клубящегося пара воздух, но не остановилась.
Когда бурые разводы исчезли, я запустила пальцы в его густые пряди. Массировала, стягивала розоватую пену, пока вода в сливе не стала прозрачной. Вот так лучше, кошмару этого дня там и место!
Гордеев не падал, не сопротивлялся. Он просто выполнял мои беззвучные команды, как большой и уставший ребенок. Позволил укутать себя в халат, усадить на больничную кровать и покорно вытерпел, пока я стягивала полотенцем влагу с его отросших волос. А я рассматривала его усталое лицо. Настоящее, без кровожадной гримасы зверя.
И глаза… Стена и преграда рассыпались, открывая бездонную усталость и… Что-то настоящее и живое, что он никогда никому не показывал.
— Не уходи, Ива, — он сказал это так тихо, что я скорее прочитала по губам. И его крепкая рука сомкнулась на моем запястье.
Но как ему объяснить? Как сказать, что после сегодняшнего дня сама мысль о том, чтобы остаться одной, кажется кошмаром? Защитит… Этот точно защитит!
Я аккуратно, стараясь не задеть его плечо, опустилась на кровать рядом. Развернулась к нему спиной, дала возможность улечься, а после накрыла нас одеялом.
Кожа вновь покрылась мурашками, когда внутренний холод опять пополз наружу. И вдруг наволочка зашуршала, а под подушкой скользнула его рука. Герман обвил меня за шею, не оставив пространства для сомнений, и притянул к груди.
И стало жарко. Невыносимо тепло и душно, и даже душащий меня холод начал отступать.
Он зарылся лицом мне в волосы у самого основания шеи, а после резко, с каким-то почти животным усилием втянул воздух. Он словно не верил, что я здесь, что все закончилось, и через паузу он выдохнул. Но уже мягко и даже с нежностью.
— Ты правда веришь в такие браки? — мой шёпот растворялся в звуке его дыхания у моего виска.
— Я верю себе. Ты же сама сказала, меня никто не заставлял, — хрипел Герман, борясь с наваливающимся сном. — Это был мой выбор, Ива…
Его тёплые пальцы дернулись и нащупали венку на моей шее. И это было не порывом нежности, а проверкой, что я до сих пор жива.
— Тебе было страшно? — спросила я, уже не надеясь на ответ.
— Дважды за один день… И это перебор, Ива, — Герман усмехнулся через силу и резко замолчал, подбирая слова. — Например, когда я по привычке сел в машину Баринова… один. Я всю жизнь был холостяком, Ива. И поверь, я ещё наделаю кучу ошибок. Буду невыносимым, требовательным, полным засранцем… — он шептал медленно, борясь с тяжестью. — Но этой ошибки больше не повторю. Никогда. Ты никуда не поедешь без меня.
— А второй?
— А второй раз я чуть не сдох, увидев в твоих руках оружие…
— А если… Если я передумаю?
— Не передумаешь.
— Почему? — на выдохе прошептала я, желая услышать нечто важное, чтобы забыть этот гребаный день.
Его тёплые губы прижались к моему виску. Это было приятно… невинный поцелуй. Но в нем куда больше правды, чем в страстном засосе.
— Потому что ты такая же, как я, Ива… Твоя «идеальная красота» — это просто красивая клетка хищницы. Пирсинг, пистолет, эта твоя беспечная храбрость… Ты ненормальная, Ива. Совершенно чокнутая! Если бы мне не было так херово, я бы убил тебя! — Герман усмехнулся, но тут же закашлялся в приступе боли. — А значит, ты не испугаешься моей сущности. Вы подружитесь…
Он… Он назвал меня красивой? Не подходящей, не дочерью «ворона»? А красивой… Идеальной… Своей?
Сердце не просто забилось, оно отстукивало марш моей личной катастрофы.
Дыхание Германа окончательно выровнялось, стало глубоким и тяжёлым. Его рука всё так же лежала на мне, а пальцы периодически прижимались к венке на шее, проверяя пульс.
Даже самому опасному хищнику порой отчаянно нужны тишина, тепло чужого тела и право на паузу, чтобы постирать костюм супермена.
Но сегодня Герман Гордеев не просто заставил меня усомниться, что супергероев не существует, он... он был готов умереть, защищая то, что считал своим.
Глава 6
Мне не хотелось просыпаться. Щекой вбирала сильный пульс и высчитывала удары. Живой…
Кажется, я за ночь так ни разу и не пошевелилась. Как пригрелась, прижатая к его груди, так и провалилась в какую-то бездну, где нет ни снов, ни мыслей. Пустоту внутри заполняло лишь глухое биение его сердца, как напоминание, что я не одна.
Я жмурилась до белых мух, пытаясь стереть картинку, превратившуюся в ожог. Она не пропадала, не размывалась! Я видела Германа, чувствовала его боль, видела кровь и вбирала его решимость защитить, невзирая на цену своего поступка.
А ещё я не могла избавиться от холода, что пронзил мою ладонь до костей. Привычное ощущение металла пистолета сейчас вызывало панику, ведь раньше я никогда… никогда не наводила его на человека!
Я была лучшей…
Однако моей целью были картонки и движущиеся мишени! Но мишени не смотрели на тебя пустыми, чёрными глазами сквозь прорезь балаклавы. Мишени не дышали хрипло, и их вена не пульсировала под холодным дулом огнестрельного… И мишени не вызывали удушающего желания вынести мозги обидчику!
Я даже не поняла, что плачу, пока щеки не коснулись тёплые пальцы. Герман напряг поврежденную руку и с какой-то неловкой нежностью стер мои слезы, словно был их причиной.
За дверью слышались голоса персонала, топот, бряцанье медицинских каталок. Больница… И жизнь в коридорах бурлила, пока мы спрятались в своём коконе, пытаясь пережить вчерашнее. Наверное, если бы не я, то Гордеев бы уже несся снова спасать мир, искать виновников нападения… Но он до сих пор здесь.
— Не прячься, — прошептал Герман и чуть отодвинулся от меня. Свежий воздух проник между нашими телами, и я почувствовала, что в палате невыносимо холодно! А единственный источник тепла, жизни – его тело.
— Не прячусь, — прохрипела, но оборачиваться не спешила, уткнулась в подушку, насквозь пропахшую им. — Скажи, что мне это приснилось!
Я подняла руку, всматриваясь в пальцы, ладонь, ища следы крови. Но ничего не нашла.
— Приснилось, — тяжело выдохнул Гордеев.
— Врёшь…
— Ты сама попросила соврать.
— А твоя рука? — спросила я, всё ещё не решаясь увидеть подтверждение кошмара.
— Ты про какую? Про ту, что садисты-доктора перемотали так, что дышать невозможно? Или про ту, которую ты отлежала? — рассмеялся Герман, но всё же не двинулся.
— Терпи… Бабушка говорила, что брак – это океан терпения и снисходительности к чужим слабостям.
— И в чём твоя слабость? — Гордеев чуть склонился и прошелся носом по моему плечу, запуская марш колик, похожих на легкие электрические разряды. Кровь ускорила бег, понеслась по венам, приливая ко всем органам, даже сердце начало колотиться так отчаянно быстро, что пришлось прижать к нему ладонь…
— Люблю спать у батареи, — прикусила губу, запрещая улыбаться, словно он мог почувствовать.
— Так и быть, отдам тебе правую сторону кровати. Значит, КМС… — задумчиво протянул он.
— Ага. Страшно?
— Закажу бронебойные боксеры, на случай, если ты решишь меня кастрировать. Расскажешь? — Герман снова прижался ко мне и чуть дернулся, устраиваясь поудобнее. Он будто хотел заглянуть мне в глаза, но я не могла пошевелиться. Слишком хорошо было в этом коконе… Безопасно.
— В медицинском есть военная кафедра. И я однажды просто забежала, искала однокурсника, но оказалась на тренировке… И увиденное меня так поразило, что я впервые в жизни пропустила пару! Сидела и пялилась… А после тренировки я начала осаду тренера, чтобы и меня взяли в эту экспериментальную группу. Я Котова неделю осаждала! Бродила за ним по пятам, пока он не сдался. В группу к парням он меня не взял, но за дополнительную плату тренировать согласился. Однако через две недели он передумал… Сказал, что очарован моей спокойной злостью. Вот так я и оказалась в составе, ну, так скажем, сборной нашего универа, — я улыбнулась, провалившись в те воспоминания. — Но… Я никогда… Я никогда не целилась в человека.
— Ты и не должна была, — вдруг голос Германа потерял всю мягкость, зазвенел стальными цепями, треском льда. — И ответственность за всё произошедшее целиком и полностью на мне.
— Ты думал, что меня не заметят? Ведь никто не знал, что я в машине?
— Рассчитывал…
Уточнять его расчет я и не собиралась, потому что итог был один. Гордеев планировал потянуть время, даже ценой своей шкуры. И этот расклад, этот его готовый к самоуничтожению героизм бесил меня тогда и сводил с ума сейчас.
— Как Камилла? — сменила тему, чтобы не вспыхнуть от ярости. — Я слышала, как всё утро верещал твой телефон.
— Не знаю… Он остался в джинсах, а они на полу, — рассмеялся Герман. — И если я сейчас не отвечу, Баринов разнесет дверь в щепки, чтобы вызволить меня из лап киллерши. Поэтому прикройся.
Он заворочался, покашлял, пытаясь скрыть сорвавшийся сдавленный стон, а после вынул руку, без которой стало так холодно. Натянула одеяло до головы, зарылась в него, впившись глазами в окно.
— Да! — рявкнул Гордеев, а после открыл дверь. Сначала на пол упало что-то тяжелое, после зашуршала бумага, и послышался шёпот, но слов я разобрать не смогла. — Я подойду через полчаса. Баринов, отвали… Мне не оторвало руку, а поцарапало! Козёл, ты бы её всё равно нашёл и пришил обратно… Всё, давай, голова и так раскалывается.
Герман швырнул телефон на кровать, а после по палате разнесся волшебный аромат!
— Это что? Кофе? — шепнула я.
— Давай, расчехляйся. Сама сказала, что человеком становишься после завтрака. Кравцов постарался, — Герман поставил что-то на кровать. — А ведь я Олега знаю очень давно. И вчера на миг показалось, что он в тебя влюблён… Красивая женщина, умеющая обращаться со стволом – это похлеще отвязного порно.
— Приматы, — я отодвинула одеяло и выдохнула… Вчерашний вечер какой-то смазанной картиной вспоминался. Помню душ, разговоры… Слава Богу, я в белье. — Кстати, я хочу, чтобы ты вернул мне Корнея…
Но ответом мне стал хлопок двери в ванную. Он просто ушел, словно мой вопрос был слишком неудобным, а его ответ — слишком очевидным. Мне даже не удалось посмотреть ему в глаза.
Я повернулась и охнула… Боже, как мы вообще поместились на этой узкой больничной койке? И как… Как Герман спал, если подо мной большая её половина? Палата была небольшой, но комфортабельной. Кресло, стол, холодильник, у двери стояли две дорожные сумки, очевидно, Кравцов принёс и вещи Германа.
На прикроватной тумбе меня ждала подставка с двумя стаканами кофе, из пакета тянулся аромат выпечки. Я достала горячий круассан с сыром и ветчиной и застонала от удовольствия, вонзаясь в него зубами.
В одеяле что-то настойчиво жужжало, я откопала брошенный телефон, и в голове всплыл пароль. Хм… Интересно, он его уже сменил? Но проверить эту догадку мне не дала череда бесконечных звонков. Фамилии мне были незнакомы, поэтому я просто положила гаджет на подушку.
Герман плескался в ванной всего несколько минут, я расправилась с одним круассаном и принялась за второй. Когда открылась дверь, я невольно смутилась… Он стоял всё в том же сером халате с не продетой в рукав правой рукой. Она была прижата к груди, и из-под приоткрытого ворота виднелись пальцы, сомкнутые в кулак, и тёмная зелень его перстня.
— Привет, — он улыбнулся, в два шага пересек расстояние и присел рядом, упираясь спиной в металлическое изножье.
— Привет, — я взяла его стаканчик кофе и чуть наклонилась. — Держи. Ну? Как Камилла?
— Сегодня переведут из реанимации. Баринов говорит, что всё хорошо. Теперь только ждать, — Герман сорвал пальцем крышку и припал губами к стакану, закрывая глаза не для того, чтобы насладиться вкусом, а возвращаясь во вчерашний день. — Кравцов отвезёт тебя домой.
— А ты? — я вздрогнула, встречая лютый холод, сковавший мою поясницу.
— Я не оставлю Беса, иначе он тут кровавое побоище устроит, потому что Соломона тоже доставили сюда, — задумчиво протянул Гордеев.
— Соломона? Это отец Камиллы? Герман, я не поеду одна, — инстинкт буквально швырнул меня вперёд… Рука сама взмыла в воздух, опускаясь на его колено, пальцы вонзились в кожу, но тот как пил кофе, так и не дернулся. — Слышишь? Я не поеду!
— Хорошо, — он двинул плечами и посмотрел на круассан в моей руке, а я будто мысли его прочитала, отломила кусочек и протянула…
Герман чуть наклонился, а после… Моих пальцев коснулся его твёрдый и горячий, как уголёк, язык. Губы обхватили подушечки, задержались на секунду. Воздух в палате вспыхнул и загудел у меня в ушах.
— Хорошо? Вот так просто?
— Это был идеальный вариант. Но пока мы не женаты, я вроде как должен притворяться хорошим и не душить тебя, — он рассмеялся и спрятал хитрую улыбку за стаканом.
— Вчера, Гордеев, ты мне больше нравился. Такой усталый, откровенный, разговорчивый…
— Чтобы стать разговорчивым, необязательно быть раненым и обколотым всякой медицинской дрянью… Баринов козёл! У меня голова до сих пор гудит, как чугунный котелок.
— Помню-помню, тебя достаточно напоить, — я тоже улыбнулась, но внезапное чувство стыда стерло улыбку. — Если бы… Если б не Баринов. Я бы…
— Ива, без тебя бы ничего не вышло, понимаешь? — он наклонился так, что наши носы почти упёрлись друг в друга. — Ты бы и без Серёги довезла Камиллу. Я знаю…
— Откуда?
— Поверь, я умею различать тех, кто говорит, от тех, кто действует. Вот ты действуешь… Рассказать одну забавную историю? — он снова открыл рот, требуя добавки, я снова отломила кусочек, медленно вкладывая в его рот, а в ответ получая ласку языка по подушечкам пальцев. Влажный след касаний превращался в жидкое пламя. Герман будто нарочно отвлекал меня, не давая впасть в истерику.
— Какую?
— Одна очень смелая девочка, когда её мужа подстрелили, заметила оружие и пнула его ему в руки. А потом каким-то волшебным образом загрузила его стокилограммовую тушу в машину, перекинула раненого водителя и, рассекая искры, на разбитой машине неслась по трассе, везя его в руки одного мясника, — Герман говорил сухо, его брови чуть двигались, словно он не сочинял, а буквально пересказывал то, что видел своими глазами…
— Ками? — ахнула я.
— Она. Засранка, — голос Гордеева смягчился, отчего его «засранка» не казалось оскорблением, а скорее было комплиментом. — Я ни в коем случае не сравниваю… Но ты и сама знаешь, что есть те, кто болтает, а есть те, кто спасает! Вот ты из последних. Ты не проглотила обиду, а заступилась за себя, за свою семью, за свою гордость… Поэтому, Ива, не стоит недооценивать саму себя. Пусть этим занимаются посторонние.
Гордеев поставил интонационно такую мощную точку, что мне и спорить не хотелось. Наверное, он прав. Я бы точно не стала просто рыдать и ждать скорую.
— Вот и молодец, — Герман допил кофе, резким броском отправил стакан в мусорную корзину, а после поднялся. — Собери вещи, я вернусь после перевязки, и поедем домой.
— Домой? — я напряглась…
— Да.
— Гордеев… — застонала я и отвернулась, когда он начал рыться в сумке.
— Гордеева, трусы я сам надену, не переживай.
— Я не об этом… Просто… Ты появился, и всё сломалось. Я еду, не понимая, куда и зачем. Я даже не знаю, в каком мы городе?
— Вот соберись для начала, а потом выясним, где мы, — Герман, и правда, справился с бельем и штанами, но вот надеть футболку он не смог, поэтому подошёл ко мне и протянул. — Ты выспишься нормально, отдохнёшь, а позже вернёмся. К тому же дома у Бесадзе перепуганная девочка. Она одна, а рядом нет ни сестры, ни отца.
Я встала на колени и растянула ворот, Гордеев поднырнул, просунул сначала голову, потом вдел здоровую руку, и вдвоём мы протащили тугой рукав через перебинтованное плечо.
— Я быстро…
Я закончила завтракать, отыскала свой телефон и начала листать сообщения. Больше всего тревожился отец… А я не понимала, стоит ли ему знать о случившемся? Поэтому просто ответила, что после долгой дороги проспала всю ночь. И папа сделал вид, что поверил, но следом посыпались звонки от Клариссы и мамы… Но если они увидят меня в таком виде, то устроят истерику до того, как я им всё расскажу! И я выключила телефон, мысленно попросив прощения.
Гордеев вернулся, как и обещал, через полчаса. Рукав его футболки больше не стягивал толстый обод повязки, слой бинтов явно уменьшили.
— Готова? — он одной рукой подхватил наши сумки, а когда мы вышли в коридор, нас встретила батарея охраны во главе с Кравцовым.
— Олег, останься и дежурь у палаты Соболева, иначе Бесадзе его прикончит, — Герман хлопнул по плечу Кравцова, а вот меня подтолкнул вперед, буквально физически не позволяя нам посмотреть друг на друга. Боже… Он что, ревнует?
Увидев машины у подъезда клиники, я замешкалась… Свист тормозов, лязг металла и скрежет пластика эхом воспоминаний прокатились по катакомбам сознания, но Гордеев властно опустил руку на поясницу и подтолкнул к джипу, двери которого уже были открыты.
Я забралась в салон и зажмурилась, пытаясь не смотреть по сторонам.
— Ива, открой глаза, иначе ты опять не узнаешь, где мы, — тихо рассмеялся Герман и закрыл дверь.
И я опять покорно распахнула веки… Взгляд скользнул по отражению в зеркале заднего вида водителя, сместился правее… И на переднем пассажирском сиденье сидел Слава Корнеев!
— Слава! — взвизгнула я и потянулась вперед, впиваясь пальцами в его плечо. — Привет!
— Привет, Ива Давидовна, — парень мне подмигнул, а словив пристальный взгляд Гордеева, тут же приосанился и отвернулся к окну.
— Спасибо, Герман…
— Но, Ива, давай уже одновременно идти на уступки? Охранник твой, водитель мой. И поговори со своим Корнеевым, что теперь он целиком и полностью подчиняется приказам Кравцова, — Герман сморщился, но руку поднял, раскрыв её ладонью… И я опустила свою, смыкая наш уговор.
— Корней, ты всё слышал? — строго спросила я.
— Так точно, госпожа Гордеева…
Дорога до дома Бесадзе заняла почти полтора часа. Мы по касательной объехали город, а к самому участку и вовсе пробирались какими-то тайными тропами. В дверях нас уже встречала беспокойная фигура Альбины Марковны. Она хоть и пыталась держаться, но её красные и заплаканные глаза говорили чистую правду… Эта сухая и в меру холодная женщина прикипела к Камилле всей душой. А произошедшее вчера будто и вовсе расплавило сталь этой железной женщины.
— Ива Давидовна! — Альбина распахнула руки и в несвойственной ей манере, наплевав на этику и субординацию, крепко обняла меня. — Боже, как я рада!
— Альбина Марковна, всё хорошо. Мы с отличными новостями, — Герман тактично приобнял домоправительницу, и та, позволив себе пару секунд слабости, снова приосанилась, стерла слёзы и оцарапала нас вышколенной улыбкой любезности.
— Я… Я позволила подготовить для вас комнату в крыле Тимура Петровича. Если хотите, я могу подать обед…
— Нет, — Герман дождался, пока я разуюсь, а после потянул за руку по длинному коридору. — Сначала мы выспимся нормально. Как Лиля?
— Тревожится и, кажется, не очень верит в срочную поездку, — Альбина семенила за нами.
Гордеев ориентировался в этом огромном особняке, словно, и правда, чувствовал себя здесь как дома… Свернув за угол, мы оказались у распашных дверей, он толкнул створку… И его напряжённое лицо вмиг расслабилось, а губы растянулись в самой лучезарной улыбке:
— Лилёк? Привет, птичка…
Я осторожно вошла в комнату, но увидев бледную и худенькую девочку, последовала примеру Германа и начала выдавливать улыбку. Достаточно ей страданий… Хватит.
— Ты… Герман? — осторожно спросила сестра Камиллы, подтягиваясь на кровати. Она смутилась, на щеках проявился румянец, а когда Герман наклонился и поцеловал её ручку, та и вовсе вспыхнула, как китайский фонарик.
Ай да Гордеев… Ай да сукин сын! Бесадзе однозначно специально отправил этого мартовского кота, потому что он найдет путь к сердцу даже Снежной королевы.
— Ага. Смотри, что я тебе привёз? — Герман протянул бумажный пакет Лиле. — Твой папа сказал, что вы так торопились, что оставилисумку с техникой в больнице? Вот, это планшет и телефон.
— Привет, — я аккуратно присела на кровать девочки. — А меня Ива зовут…
— Какое странное имя. Это как дерево? Ты жена? Тимур Петрович говорил, что вы будете вдвоём, — Лиля нахмурилась, вскользь бросила взгляд на Гордеева, словно этот очаровательный красавчик только что предал её…
— Ага.
— Но разводы случаются, — Лиля хлопнула ресницами и дернула губами, демонстрируя знакомую ямочку на щеке точь-в-точь, как у Ками.
— Ты сначала вырасти и наберись сил, — Гордеев расхохотался и присел на корточки возле кровати.
Мы помогли Лиле настроить планшет, телефон, пообещали, что скоро ей позвонит Камилла, а после вышли из комнаты, что больше напоминала мини-клинику. Хоть персонал и прятался, но звук аппаратов и больничный запах уже успели въестся в стены…
Герман проводил меня на второй этаж, указал на дальнюю дверь, за которой нас ждала светлая и просторная спальня.
— Там ванная, можешь принять душ…
— Ты не уйдёшь? — то ли вскрик, то ли стон сорвался сразу, как только пальцы Гордеева отпустили мою руку. Я даже сама от себя не ожидала подобного… Что уж говорить о Германе? Его глаза расширились, он растерянно осмотрел комнату, прошёлся рукой по волосам.
— Тут нет дивана, Ива…
— Ой, Гордеев, не прибедняйся! И не жди официального приглашения, просто выполняй свою работу, — я подхватила сумку и двинулась в ванную, его ответ ударил в уже запертую дверь.
— И в чем же моя работа?
Я вновь приоткрыла створку, высунула голову и выдала первое, что пришло в голову. Единственную правду, в которой была уверена:
— Охранять мой сон. И… не давать мне бояться.
Стресс отнимал все силы. Я едва удерживала себя, пока стояла под душем. Не помогли ни знакомые запахи, ни ритуал перед зеркалом. Смирившись с тем, что я тоже имею право быть слабой, надела свою пижаму и выскочила из ванной. Но Гордеева не было.
— Вот тебе и муж…
Я запрыгнула в кровать, заметила пульт управления, начала тыкать во все кнопки, пока плотные портьеры не затянули стеклянный куб комнаты, укрывая меня в своей уютной полной темноте. Следом я включила телевизор и убавила звук до минимума. Нашла старый советский фильм, устроилась поудобнее, но тут скрипнула дверь…
В комнату ворвался запах леса, мяты… По мягкому ковролину зашуршали шаги, кровать прогнулась под его весом, а плеча коснулось что-то холодное…
Я обернулась... В мерцающем свете экрана лицо Германа было спокойным, расслабленным, волосы растрепаны, мокрые, а в руке он держал банку фисташкового мороженого… И всего одну ложку.
— Вы, волшебники фармы, скрываете от народа истину… Но меня не провести! Я знаю, что мороженое лечит куда лучше, чем ваши таблетки, — он улыбнулся, а когда я забрала ведро, нырнул под одеяло. Он двигался медленно, будто бы боясь коснуться меня даже случайно.
— Готова поспорить, что ты ни разу не спал с женщиной просто так, — я открыла крышку, сорвала пленку и нырнула в зеленую холодную нежность, а после назло Герману облизала ложку. — Будешь?
— Вообще-то, я тебе дал только подержать, — он заёрзал, не понимая, как лечь, чтобы забрать ведро, ведь как бы он ни храбрился, но рабочая у него была всего одна рука.
— Ешь, — я набрала ложку и поднесла к его губам…
— А ты? Будешь? — он хохотнул, открыл рот, захватил мороженое, назло мне клацнул зубами, облизывая ложку в зеркальной манере.
Герман не отводил глаз, смотрел прямо, а после поднял левую руку, и я откинулась спиной, подныривая под неё. Горячая ладонь легла мне на локоть, чуть придвинула к себе, а после его колючий подбородок уткнулся в мою макушку. Он тяжело вздохнул, и всё его тело, бывшее твёрдым и собранным, наконец, расслабилось.
Так мы и просидели, поедая сладкое лекарство, смотря немое кино, которое знали наизусть…
Глава 7
Я резко распахнула глаза и села в кровати, истерично шаря руками по одеялу. Но ответом служил лишь холодный отклик ткани.
Темнота, которая была мне так нужна, теперь казалась враждебной, пугающей. Пульс подскочил, сердце забилось, подпрыгивая чуть ли не до горла!
Я развернулась и, нащупав пульт, начала жать на все кнопки… Враз включились телевизор, кондиционер, зажужжали портьеры, но солнечный свет так и не просочился в комнату. За окнами переливалось черное ночное небо, оглаживаемое тёплым бликом уличных фонарей.
Тени растворились, тишина комнаты наполнилась бормотанием фильма.
Прижала к груди руку, пытаясь загнать обратно этот животный страх… одиночества. Сделала вдох и вскочила с кровати.
Дойдя до ванной, я включила воду и начала плескать в лицо. Лишь когда пальцы перестали чувствовать холод, когда онемели — меня отпустило. Я переоделась, вышла из ванной и заметила вспыхнувший экран ноутбука, оставленного на прикроватной тумбе.
Любопытство победило, поэтому я подошла и провела по тачпаду. На экране расцвела сложная цифровая карта с паутиной светящихся точек и тонких соединительных линий. Присела на кровать и начала увеличивать масштаб… И чем сильнее я приближала, тем яснее становилось, что именно изучал Герман.
Он отсматривал перемещения Баринова. И, как ни странно, но эта программа записывала не только Сергея… В выпадающем меню можно было переключиться на Камиллу, самого Гордеева, Кравцова, ещё парочку, очевидно, приближенных охранников, даже Альбина Марковна попадала под тотальную слежку.
Была ли я удивлена? Скорее, я бы охренела, узнав, что они не отслеживают местоположение друг друга. Но все же в этом контроле было нечто… царапающее.
Семья. Да, они определенно семья! Вот только меня на карте до сих пор не было. Я всё ещё чужая? Или временно неучтённый актив? А с другой стороны, я пока была свободна. И это успокаивало…
Оставив включенным ночник, я аккуратно вышла из спальни.
Стоило спуститься на первый этаж, как я утонула в суете сборов. Прислуга бесшумно носилась по коридорам, у дверей собирались ряды сумок. Даже через окна было видно, что дом окружен охраной, словно сюда могли вломиться в любой момент. Вдоль забора стояли внедорожники, взрывающиеся в морозный воздух клубами выхлопа. Крепость была готова как к осаде, так и к смене дислокации.
Мгновенная реакция… Думается, вчерашний день обнажил множество слабых мест. И парни уже начали делать выводы, чтобы подобного больше не произошло.
— Альбина Марковна! — я махнула рукой, заметив домоправительницу.
Женщина в ответ слабо улыбнулась, но тут же подошла.
