Страница 2 из 3
Что славного он увидел в словах Сеньки, непонятно. Думаю, у трактирщика уже была заготовлена речь, и он действовал строго по сценарию. То, что этот сценарий не совпадал с происходящим, его очень мало колыхало.
– А то я уж, грешным делом, забеспокоился. – Гаврила Пантелеич снова причмокнул губами, покачал головой. – Гость дорогой, а поднялся ни свет ни заря. Слуга евойный мечется по двору, всё какой-то экипаж высматривает… Уж не съехать ли, думаю, собрались? Не рассчитавшись?
Ага. Вот и Сенькины брови расшифровались.
Значит, Аркадий Петрович не только пил прошлой ночью. Он ещё и намылился слинять по-английски. А хозяин, старая лиса, это просёк, пришёл караулить гостя лично.
– И в мыслях не было, – ответил я с невозмутимым лицом.
Хотя понятия не имел, что там вообще было, а чего нет.
Одно понимал чётко. Не знаю, как, почему и каким удивительным образом, но я, похоже, оказался в теле какого-то барчука. Явно в прошлом.
– Ну и слава богу, ну и славно. – Трактирщик покивал, довольный, но с табурета не встал. – А то, знаете, всякое бывает. Иной барин погуляет, нашумит, а поутру – ищи ветра в поле. Вы-то вчерась знатно душу отвели, ваше сиятельство.
Он произнёс это с такой ласковой укоризной, что сразу стало понятно: сейчас мне подробно, с удовольствием перечислят, что именно я вчера натворил. И перечислят так, чтобы каждая строчка потом непременно оказалась в счёте.
– Кричали громко, – Гаврила Пантелеич начал загибать пальцы, толстые, как сардельки. – Что вы, дескать, юнкер и особа приближённая ко двору. Что с самим государём императором лично знакомы. Купцов Афанасьева и Бричкина в общей зале в рядок построили. Требовали: «К ружью, сучьи дети!» Потом заставили за ваше здравие пить. Окромя купцов ещё народ в зале имелся. Так вы, кто не вставал и не пил – тому лично в ухо норовили дать. Чаще промахивались.
Сенька, который по-прежнему держался в стороне, вне зоны видимости трактирщика, вытаращил глаза и принялся как умалишённый кивать в сторону окна. Наверное, он потому и хотел раму открыть. Чтобы мы через это окно свалили.
– Потом плясали. – Вдохновенно продолжал Гаврила Пантелеич. – На столе. Стол, к слову, треснул, ну да бог с ним, я уж и не поминаю. – Он сделал скорбное лицо, ясно давая понять, что на самом деле помянет, ещё как. – А после…
Трактирщик вдруг замялся. Скосил глаза в сторону, на Сеньку, потом на пол.
– А после вы, ваше сиятельство, к дочке моей приставать изволили. К Глашке. Она девка честная, смирная…
– Ага, смирная, – тут же влез мой слуга. – То-то у барина синяк под глазом.
– Да какой глаз? Какой глаз? – Трактирщик вскочил на ноги. – Ента она на радостях обнять его сиятельство хотела.
– От поди ж ты какая брехня, – восхитился Сенька. – Выходит, дочка у тебя скудоумная? Перепутала барское тело с евойным лицом?
Пока слуга и трактирщик пререкались, я осторожно потрогал скулу. Сначала правую, потом левую. Левая моментально отозвалась ноющей болью.
Прекрасно. Просто прекрасно. Мало того очнулся в чужом теле, в уродской дыре, с чужим именем и чужими долгами, так чёртов барчук ухитрился хозяйскую дочку лапать. А та, видимо, счастья не оценила, дала наглецу в морду, наплевав на дворянский титул. Хотя…
Выходит, она аристократа ударила… чёрт… а какое сейчас время? Петербург уже есть, раз юнкер там гульбанил по рассказам слуги.
– Сенька, – прервал я увлечённый спор Гаврилы и слуги, – зеркало у нас имеется?
– Дык… – Пацан завис, пытаясь сообразить, не сошёл ли барин с ума. Тут того и гляди трактирщик начнёт деньги трясти, а его сиятельству зеркало подавай. – Это… зеркальце-то есть…
– Неси!
Сенька потоптался, вздохнул, полез в угол, где свалены были какие-то узлы, покопался и с явной неохотой протянул мне маленькое зеркало в оправе. Держал он его так осторожно, будто подавал гранату с выдернутой чекой.
Я глянул.
И, надо сказать, впечатлился.
Из зеркала на меня смотрел молодой парень – лет двадцати, не больше. Парень этот, справедливости ради, был красив. Той самой породистой, чуть надменной красотой, из-за которой барышни на балах, надо думать, падали штабелями. Прямой нос, чёткая линия скул, тёмные волосы, брови вразлёт. Профиль хоть на монету чекань.
Всё это, впрочем, изрядно портили некоторые детали.
Под левым глазом набух и переливался всеми цветами заката знатный фингал – сине-багровый, с прожелтью по краю. Правый вроде бы выглядел нормально. При этом под обоими наблюдались такие отёчные мешки, что в них можно было спокойно прятать монеты. Лицо помятое, серое, губы обметало. Красавец-аристократ выглядел так, будто его сначала неделю мариновали в вине, а потом с чувством отходили по физиономии. Что в принципе, если верить рассказу Сеньки, очень близко к правде.
– М-да, – сказал я зеркалу.
Отложил его в сторону, медленно спустил ноги с лавки. В голове тут же зашумело сильнее, к горлу подкатило. Несколько секунд сидел, опираясь руками о колени, и делал вид, будто размышляю. На самом деле боролся с собственным организмом, чтобы меня не вывернуло прямо на пол.
В общем-то, ситуация складывалась весьма знакомо. Трактирщик – это кредитор, а я должник. Прямо аж смешно, честное слово. Выходит, решать ситуацию будем известным способом. Как умеем.
Одна беда: понятия не имею, какой сейчас год, а потому не врубаюсь, что почём реально стоит. С веком-то понятно. Скорее всего, девятнадцатый. Трактирщик сказал, Аркадий Петрович хвастался знакомством с императором. То есть у власти сейчас не Елизавета, не Екатерина. Остаются Павел Первый, но тот недолго правил, далее Александр Первый или Николай.
– А скажи-ка, любезный… что у нас нынче причитается девке из податного сословия за рукоприкладство по отношению к дворянину? – поинтересовался я ласковым голосом.
Гаврила Пантелеич резко загрустил. Принялся мять своими сосисочными пальцами край жилета.
– Дэк, ваше сиятельство… она же не со зла, больно рада́я была…
Потом вдруг резко сорвался с места, подскочил к двери, открыл её и заорал басом в коридор:
– Глашка, дура стоеросовая, ну-к подь сюды!
Не прошло и минуты, как в комнате обозначилась особа, при виде которой мне стало совсем плохо. Буквально. Тошнота многократно усилилась.
Во-первых, назвать дочку трактирщика девкой не поворачивался язык. Скорее гренадёр в женском платье. Росту она была не меньше метра восьмидесяти, в плечах косая сажень, над верхней губой «очаровательные» усики. Это сколько же чёртов Аркадий Петрович винища выжрал, что его на эту «красавицу» потянуло.
Во-вторых, по её взгляду я бы не сказал, что девке внимание барчука не понравилось. Даже наоборот. Она зыркнула на меня с таким вожделением, что впору брать ноги в руки и бежать отсюда. Боюсь, ночью драматическая история выглядела совсем не так, как мне её преподносят. Это Глашка приставала к Аркадию Петровичу, а тот пытался отбиваться. Силы явно были неравны, и молодой барин получил фингал в процессе сражения за собственную честь.
– А ну давай, расскажи его сиятельству, как всё было! – велел Гаврила Пантелеич.
– Дык… ну… вы же ж… – замямлила девка.
Судя по всему, известный постулат о том, что красота и ум ходят порознь, в её случае не работал. Потому как тут не было ни красоты, ни ума сразу.
– Ох, ваше сиятельство, – заголосила вдруг Глашка и натурально кинулась мне в ноги.
Причём это было так неожиданно и так громко, что я подскочил на месте и еле успел поджать собственные конечности. Совершенно не имелось желания, чтобы гренадёрша их трогала.
– Не сгуби, отец родной, – продолжала надрываться девка, при этом упорно пытаясь ухватить меня за босые пятки.
– Вот дура! – обрадовался непонятно чему Сенька, кинулся к дочке трактирщика и принялся её отдирать от барского тела.
– Ах ты охальник! – тут же дурниной заорал трактирщик и, в свою очередь, вцепился в Сеньку, пытаясь оттащить его назад. – А ну не трожь Глашку! Я те дам, дочь мою лапать вот так, при свете дня!
Дальше всё случилось разом, как это обычно и бывает, когда дураков в одном помещении набирается слишком много.
Гаврила Пантелеич таки оторвал Сеньку от дочери – рванул с силой, от души. Вот только Сенька, паразит, Глашку не выпустил. Вцепился в неё мёртвой хваткой. А Глашка, в свою очередь, не отпускала меня. Точнее – мои штаны, в которые вцепилась обеими руками, продолжая голосить «не сгуби».
И вот эта живописная гирлянда – трактирщик тянет Сеньку, Сенька тянет Глашку, Глашка тянет мои портки – качнулась, потеряла равновесие и с грохотом повалилась на пол.
Хорошо хоть не на меня.
Штаны поехали за компанию. Ткань послушно скользнула вниз, и я, дёрнувшись назад, сел обратно на лавку. В одной рубахе. С голыми ногами.
Передо мной образовалась куча мала.
Внизу – Гаврила Пантелеич, придавленный к половицам. На нём, сверху, раскинув руки и ноги, – Сенька. А на Сеньке, венчая всю пирамиду, лежала необъятная Глашка и прижимала к своей могучей груди мои штаны. Как трофей. Как знамя поверженного полка.
Все трое орали. Каждый своё.
Я сидел на лавке, полуголый, смотрел на эту барахтающуюся кучу и думал одно.
Твою же мать. Куда меня занесло? Сдаётся мне, даже в аду было бы поспокойнее.
Через час мы всё-таки выехали из трактира.
Не бежали через окно, как Сеньке сильно хотелось, а вполне по-человечески покинули заведение через парадный вход. Даже не пришлось платить по счёту, между прочим. Тем более что в этом счёте выпитого вина значилось на добрый гвардейский эскадрон. Либо Аркадий Петрович, несмотря на юные годы, был тем ещё алкоголиком, либо трактирщик сильно приумножил цифры. Думаю, скорее всего, и то и то.
Причём я смог так повернуть ситуацию, что Гаврила вышел провожать нас лично и кланялся до земли, пока мы не исчезли из виду. Как этого удалось добиться – отдельная песня.
Когда куча-мала на полу наконец расползлась в стороны и стало ясно, что немедленного смертоубийства не предвидится, я строго велел Сеньке выставить обоих за дверь. И трактирщика, и его боевую любвеобильную дочь.
Сенька справился на удивление ловко. Сначала вытолкал причитающую Глашку, предварительно лишив её законного трофея в виде моих штанов – портки снова вернулись к хозяину. Затем выпихнул упирающегося Гаврилу. Притворил дверь и на всякий случай привалился к ней спиной, будто ждал штурма.
Гаврила и Глашка, впрочем, пыл немного поумерили, но расходиться тоже не торопились. Хозяин трактира вместе со своей дочуркой топтались в коридоре, громко дышали в закрытую створку и активно обсуждали сложившуюся ситуацию. Трактирщик боялся, что гость всё-таки улизнёт, не заплатив. А Глашка… Глашку деньги не волновали. Судя по всему, девица твёрдо вознамерилась соблазнить молодого и, чего уж скрывать, не особо умного дворянина. Отступать она не собиралась.
Вернее, дворянин был не особо умным до сегодняшнего утра. Я данное положение вещей намеревался исправить.
Для этого требовалось время. И информация.
– Сенька. – Я поманил его пальцем. – Иди сюда. Рассказывай.
– Чего рассказывать, барин? – шёпотом отозвался слуга.
– Всё. Начни с простого. Вот эта девка, что мне в глаз заехала… ей за это что по закону положено? За то, что на дворянина руку подняла?
Это была уже вторая попытка выяснить данный факт. Гавриле задавал такой же вопрос, тот соскочил. Теперь вся надежда была на Сеньку. Потому что ответ решал очень многое. Он мог дать мне реальный шанс ускользнуть из трактира без оплаты Аркашкиной гулянки.
Сенька моргнул. Посмотрел на меня странно – впервые за всё утро без обожания, с каким-то опасливым сомнением. Вопрос его сильно удивил. Не своей сутью, а тем фактом, что барин спрашивает слугу о том, что должен знать сам.
– Дык… известно что. – Он понизил голос ещё сильнее. – Ежли вы, Аркадий Петрович, делу ход дадите, ей несдобровать. Мужичку за такое – плети положены. А девку… ну, на съезжую сведут, выпорют розгами, чтоб знала. Да и отцу её достанется, за недогляд. Вы ж дворянин, барин, вам вон хоть до исправника, хоть до предводителя – всяк вашу сторону возьмёт, а не ихнюю.
Так. Уже кое-что.
Значит, рычаг для переговоров в моих руках имеется нешуточный. Одно слово – и трактирщика с его семейством можно размазать по стенке, законно, с удовольствием. Хорошо.
Впрочем, пороть Глашку я, естественно, не собирался – она мне, если разобраться, вчера ещё и услугу оказала, отбив у дурака Аркадия охоту к подвигам. Чёрт его знает, что бы он ещё успел натворить. Однако Гавриле про мои гуманные настроения знать вовсе не обязательно.
– Ясно, – сказал я. – Теперь другое…
Помолчал немного, а потом рубанул прямо в лоб:
– Какой нынче год? Что-то твой барин после выпитого малясь путается в мыслях.
Вот тут Сенька завис по-настоящему.
Он смотрел на меня секунды три, приоткрыв рот, на лице его отражалась тяжёлая умственная работа и сильное переживание. Так смотрят, когда очень дорогой сердцу человек вдруг прямо на твоих глазах без всякой адекватной причины начал петухом кричать и под себя кучу навалил.
– Тыща… восемьсот… двадцать седьмой, – выговорил Сенька медленно, потом на всякий случай добавил: – От рождества христова. Барин… не серчайте, но… вы не захворали часом? Головой-то? Вас вчерась… может, приложили где темечком, а я не уследил?
– Ну-ка прекратить панику, – пришлось оборвать пацана хозяйским тоном, раздражённо. Так, чтоб отбить охоту к дальнейшим вопросам, которые у него несомненно будут, ибо мне ещё не один раз потребуется Сенькина осведомлённость. – Барин тебя спрашивает, а не ты барина.
Сработало. Слуга втянул голову в плечи, но коситься на меня не перестал – теперь уже с откровенной тревогой. Мысль о том, что барин повредился рассудком, явно поселилась в его вихрастой голове прочно.
Я решил больше не искушать судьбу с прямыми вопросами. Одно «какой год» едва не довело парня до обморока. Спрошу ещё что-нибудь в таком духе – Сенька, чего доброго, побежит за попом. Бесов изгонять из барчука.
Но один вопрос, требующий немедленного ответа, всё же имелся. Относительно папеньки. Для начала – кто он вообще есть? Меня называют сиятельством, значит, батя либо граф, либо князь. Но для княжеского сына слишком всё убого. И слуга какой-то… непутёвый, что ли. Для ночёвки, опять же, место выбрали слишком простое.
Ну и потом надо понимать, чего ждать от родителя, встреча с которым неизбежна.
Вернее, не так. Вполне очевидно – хорошего точно не будет. Потому как Аркадий, чтоб его, Петрович явно был тем ещё кретином. Судя по короткой информации, полученной от слуги, проигрался, потратился, избегал службы. Но зачем он ехал к отцу? И что мне делать дальше?
– А скажи-ка, Сенька… – проговорил я лениво, нехотя, будто проверяя нерадивого слугу, – батюшка мой он по статусу нынче кто?
– Дык граф, ваше сиятельство, – настороженно ответил Сенька. – Ничегошеньки не изменилось. И вчерась был граф, и позавчерась. Титул Пётр Николаевич ещё от своего батюшки получил, а тому, значится, Екатерина пожаловала, за доблестные подвиги. Барин… – Слуга сделал несколько маленьких шажочков в мою сторону. – Может, доктора позвать? Денег у нас нету, на батюшку вашего запишем. Поди не откажет граф Вельяминов в лечении единственному сыну. Видать, трактирщик, песий сын, вина вам дурного наливал… Или дура эта, Глашка, ударила сильнее, чем казалось…
– Вот, – кивнул я снисходительно, словно ничего странного не происходит, а Сенька несёт какую-то ерунду. – Отец граф, а значит, негоже графскому сыну с трактирного двора украдкой бежать. И не смотри ты на меня так! Это я спросил, чтобы ты суть понял.
Сенька закивал, однако во взгляде его отчётливо читалось: барин точно ку-ку.
Итак, картина сложилась. Год – тысяча восемьсот двадцать седьмой. Батюшка – граф Пётр Николаевич Вельяминов. Девке за пощёчину грозит порка, а мне достаточно шевельнуть пальцем, чтобы её устроить.
Вот с этого и начнём.
Я велел впустить трактирщика обратно. Одного, без Глашки. Глашка к такой перспективе отнеслась плохо и даже попыталась прорваться внутрь. Её потуги пресёк отец, который пообещал выпороть дурную дочь без помощи всяких графьёв.
Гаврила Пантелеич вошёл бочком, настороженный, готовый и кланяться, и торговаться. Смотря как пойдёт разговор. Я не дал ему даже рта открыть.
– Значит, так, любезный. – Говорил тихо, устало, глядя куда-то в стену, будто всё уже решил и просто ставлю в известность. – Дочь твоя нынче ночью подняла руку на дворянина. При свидетелях. Купцы видели, половина залы видела. Ты знаешь, что ей за это будет, если я скажу хоть слово.
Трактирщик посерел. Открыл рот.
– Помолчи, – взмахнул я рукой. – Ещё не закончил. Так вот. Слова этого говорить не стану. Не было ничего. Ни Глаши, ни пощёчины, ни вина твоего дурного, от которого у меня до сих пор голова как чугунная. Уехал гость тихо, всем доволен, всех благодарит. А ты за это, Гаврила Пантелеич, забудешь про счёт. Совсем. И будешь считать, что дёшево отделался. Потому что оно так и есть.
Повисла тишина.
Трактирщик дураком не был. Он быстро прикинул в уме, что дороже – дневная выручка с одного постояльца или спина родной дочери и собственное благополучие. Вывод оказался вполне очевиден.
– Оно конечно, ваше сиятельство… – забормотал Гаврила, кланяясь. – Чего уж там… верно рассудили… езжайте с богом, не поминайте лихом… И вовсе мне того стола не жалко. А купцы… так что купцы? Им, знамо дело, не помешает взбучка. Подумаешь, маршировали по трактиру… Неча было на вас так таращиться. Да ещё вслух обсуждать, какой у графа Вельяминова сынок уродился.
Трактирщик попятился к выходу, оттопырив зад. При этом продолжал бить поклоны, как заведённый. Уткнулся пятой точкой в дверь, обернулся, распахнул створку и резво выскочил из комнаты.
Как только Гаврила нас покинул, в положительном смысле этого слова, Сенька кинулся меня одевать. Да так шустро, что я прибалдел от его резвости. Этого только не хватало!
– Отойди, – буркнул я. – Сам справлюсь.
Сенька отшатнулся, будто его ударили. Взгляд у парня стал обиженный, расстроенный.
– Да как же, Аркадий Петрович? Как вы сам-то? Вы что ж, гневаетесь на меня, что ли?
– Не гневаюсь, просто оденусь сам, – пока ещё терпеливо ответил я и с энтузиазмом взялся за дело.
Достаточно быстро понял – хрен там. Без Сенькиной помощи не обойтись.
Проблемы начались прямо с рубахи. Мало того что она была длинная, почти до колен, так ещё воротник стоял колом и упирался в уши. С этим я смирился, подумал: ну ладно, видать, у них тут в 19 веке об удобствах не слышали, придётся потерпеть. Но на этом мои мучения только начались.
В куче вещей, которую подал Сенька, обнаружился длинный узкий платок – что с ним делать, я не понял категорически. Обмотал вокруг шеи. Получилась удавка. Перемотал заново. Получилась удавка с бантиком. Попробовал завязать как классический галстук – вообще полная ерунда вышла.
Потом наступила очередь брюк. Сенька вручил их мне со скорбным видом. Я опустил голову, посмотрел на портки, отвоёванные у Глашки. Видимо, эти типа домашних, а слуга предлагает парадно-выходные.
Снял старые штаны, натянул новые и сначала даже обрадовался. Сели вроде бы неплохо. Но потом начались проблемы – застёжка оказалась там, где я её не ждал. В итоге минуты две воевал с какими-то пуговицами на боку, чувствуя себя полнейшим идиотом. В голову упорно лезла мысль – что делать, если приспичит по нужде? Гульфика нет, застёжки неудобные, пока портки снимешь, обделаешься к чёртовой матери.
Провозившись почти двадцать минут, я получил закономерный результат. Теперь посреди комнаты стоял форменный клоун в перекошенной рубахе, с красными ушами, бантом, завязанным так, будто вязали его не руками, а совсем другой частью тела, и с чётким пониманием – придется позволить Сеньке одевать меня, как маленького.
Арсений наблюдал за этим цирком молча, со страдальческой физиономией. Любопытно, но отказ от его услуг он реально принял как личную трагедию.
Я посмотрел на слугу, тяжело вздохнул.
– Ладно, – махнул рукой, – помогай. Пальцы не слушаются. С похмелья.
Сенька просиял и кинулся спасать положение. Ловко, в четыре движения, размотал мою удавку, перевязал платок как надо. Одёрнул рубаху, тут же натянул на меня жилет, застегнул, пуговичка к пуговичке. Следом накинул тёмно-синий сюртук – когда-то дорогой, а теперь с пятном на рукаве и парой недостающих пуговиц. Помог заправить штаны в сапоги так, что не осталось ни складочки.
– Вот, барин, другое дело, – удовлетворённо сказал слуга, отступив на шаг. – А то сами, сами…
Он осёкся, пару секунд молча пялился на мою физиономию, потом осторожно спросил:
– Аркадий Петрович, синяк-то у вас знатный. Что батюшке говорить будете?
Я подумал пару секунд. То есть с отцом придётся объясняться не только за потраченные деньги и просранную репутацию, но и за разбитую морду.
Грешным делом появилась мысль, не свалить ли из этого трактира в другую сторону. Однако тут же от неё отказался.
Так-то я в 19 веке, в теле какого-то идиота, и у него за душой нет ни гроша, несмотря на дворянское происхождение. Такое себе вводные. Спрятаться на время в отцовском имении – идея в принципе неплохая. Надо спокойно всё взвесить и подумать, как быть дальше.
– Скажу, о косяк ударился, – ответил я Сеньке. – Давай, пакуй наши вещи, пора выдвигаться.
– Пора, – печально согласился Сенька.
Я в тот момент не обратил внимания на его интонацию, был погружён в собственные мысли. А зря.
Слуга собрал наши вещи в узел, и мы спустились вниз. Гаврила Пантелеич встретил меня с натужно радостным видом. Он так старался выглядеть счастливым, что его физиономию косило то вправо, то влево.
Думаю, на самом деле Гавриле уже не терпелось быстрее вытолкать неудобного гостя из своего заведения. Денег на мне трактирщик не заработал, с купцами придётся объясняться, просить извинений, да ещё того и гляди дочку родную обвинят в непотребном поведении, что для незамужней девки чревато последствиями.
– Ваше сиятельство! – с фальшивым восторгом сообщил трактирщик. – Там лошадки графские прибыли. Стало быть, за вами.
Услышав про лошадей, я, дурак, малость воспрял духом. Если отец прислал за сыном экипаж, значит, не всё так плохо. Однако меня ждало очень быстрое и очень сильное разочарование.
То, что стояло у крыльца, экипажем можно было назвать разве что из вежливости или по причине полного скудоумия. В реальности это чудо местной транспортной промышленности скорее напоминало какой-то тарантас. Длинная деревянная колымага на жердях вместо рессор, облезлая, с рассохшимися бортами. Верх кожаный, потрескавшийся, кое-где залатанный.
В тарантас была запряжена пара лошадей – не рысаки, а потрепанные жизнью работяги с грустными мордами, каких запрягают возить навоз, но никак не графских детей.
На облучке сидел мужик. Немолодой, жилистый, в сером армяке, с бородой, украшенной проседью. Смотрел он на меня спокойно, без подобострастия. Да и выглядел в разы надежнее, чем вертлявый Сенька.
– Тимофей это, – шёпотом подсказал Арсений на всякий случай. – Ежли и его запамятовали. Из наших, столповских. Он и за лошадьми, и по кузне, и вообще… мастеровитый. Батюшка граф его прислали.
Тимофей молча стянул шапку, коротко поклонился, прямо не сползая с облучка, и снова нахлобучил головной убор обратно. Разговорчивость явно не его конёк.
Ну и ладно. Тарантас так тарантас. В моём положении привередничать не приходилось – я был рад уже тому, что этот драндулет увезёт меня подальше от трактира и от гренадёрши Глашки с её вожделеющими взглядами.
Уселся, попытался устроиться поудобнее. Не получилось. Сложно расположиться с комфортом в таком «кабриолете». Сенька ещё принялся зачем-то укрывать меня дерюгой, отчего я тут же начал отчаянно потеть. На улице так-то поздняя весна. Судя по деревьям и погоде – май.
Слуга закинул в тарантас мои скудные вещи, уселся сам и велел кучеру трогать. Колымага дёрнулась, заскрипела всеми жердями разом, покатила, подпрыгивая на каждой кочке. А кочек на этой дороге хватало.
Ехали молча. Сенька сидел рядышком, нахохлившись, и постоянно косился в мою сторону – видно, прикидывал в своей вихрастой голове, как сообщить графу, что сынок у него из обычного дурака превратился в дурака со странностями.
Я Сенькины взгляды игнорировал. Думал. Теперь, когда никто не отвлекал, можно было проанализировать ситуацию, которая, чего уж скрывать, мало радовала.
Итак, что мы имеем? Я оказался в прошлом, от которого до привычной мне жизни – двести лет и очень туманные перспективы. О нынешнем времени знаю очень мало, исключительно на уровне школьной программы. С речью – ладно, не велика беда. Подстроиться под ту манеру, с которой говорят местные, оказалось легко. А вот дальше…
Я ни черта не знаю о жизни Аркадия. В голове ни единой мыслишки, ни единого воспоминания. Сам графёнок, так понимаю, отдал концы в том самом трактире, иначе как бы тогда моё сознание влезло в его тупую башку.
И это только половина беды.
Сенька сказал, Аркадий был юнкером. Типа на службе. Наверное, для дворянина так и надо. Другой вопрос, какой из меня, к чертям собачьим, юнкер? Если придётся возвращаться в Петербург, проблемы, которых и сейчас в избытке, умножатся многократно.
В общем, как ни крути, лучше всего подзадержаться в имении. Вот только…
Я завис, осмысляя внезапно появившуюся мысль.
А на кой чёрт вообще граф вызывал сына? Явно не потому что соскучился.
Когда выходили из трактира, в зале сидели те самые купцы, и я отчётливо слышал в их разговоре упоминание Тульской области. Тьфу ты. Тульской губернии. Учитывая современную логистику, гнать сыночка за сотни вёрст, чтобы просто поздороваться, – такое себе идея. Значит, графёнка выдернули из столицы не просто так.
– Сенька… – позвал я слугу.
Тот моментально вскинулся, заёрзал.
– Чего изволите, барин?
– Слушай… А зачем мы в имение-то едем?
Слуга жалобно крякнул, провёл ладонью по разом вспотевшему лбу.
– Ваше сиятельство, да что ж за беда такая… Вы и правда память потеряли?
Конечно, можно было прикрикнуть на парня и снова велеть ему не задавать вопросов. В конце концов, сейчас пока еще рулит крепостное право, и слуга сделает, как я скажу. Но фишка в том, что кроме этого нагловато-раздолбайского пацана у меня нет ни одного надёжного помощника в новой жизни. Информацию могу получить только от него, подсказку и поддержку тоже. Лучше пользоваться этим с умом, чем строить из себя злого барчука.
– Есть такое, Арсений, – ответил я с постным лицом. – Похоже, прав ты был. Трактирщик, сволочь такая, дурным вином меня поил. Представляешь, проснулся и половину вспомнить не могу. Но…
Мой указательный палец взлетел вверх, прямо Сеньке под нос.
– Знать об этом никому не надо. Понял?
– Конечно понял, барин. Как не понять-то, – затряс башкой слуга. – Ежли кто узнает… Ох, беда, беда… Вас и раньше считали…
Он резко осёкся. Похоже, чуть не ляпнул лишнего.
– А ну-ка… – Я развернулся к парню, уставился на него с интересом. – Давай договаривай, кем меня считали?
Сенька заёрзал ещё сильнее, будто под ним внезапно раскалилась лавка. Отвёл глаза, пожевал губами, поскрёб в затылке. Видно было – врать барину в лицо совесть не велит, а правду сказать боязно.
– Дык… это… как бы вам, Аркадий Петрович… – начал он издалека и завяз в собственных словах.
– Смелее, – подбодрил я. – Считай, таков мой приказ. Говори как есть, серчать не буду.
Слуга набрал воздуху, зажмурился, как перед прыжком в холодную воду, и выдал:
– Ну… считали вас… это… немножко неумным, барин. Самую малость.
– Неумным… – задумчиво повторил я.
– Ага. – Сенька закивал, обрадованный, что не последовало вспышки гнева с моей стороны. – Ну, не то чтоб дураком совсем. Боже упаси. А так… сильно беспечным. Говорят, в голове у вас ветер, простите великодушно. Гуляка вы знатный, Аркадий Петрович. Карты, вино, барышни… Денег сколь ни пришлют – всё как в прорву. Батюшка шлёт, а вы спускаете. Он ещё шлёт – вы опять…
– Понял, – остановил я слугу. – Дальше.
– А чего дальше? – Он развёл руками. – В полку вас, почитай, и не видали. Числитесь, а службу не служите. Господа офицеры промеж собой… – Сенька опять запнулся, глянул на меня виновато. – Пересмеивались. Что, дескать, Вельяминов-младший храбр только с бутылкой да за ломберным столом. А как до дела – так его нет.
Что ж, картинка вырисовывалась предельно ясная. Прежний хозяин этого симпатичного тела был, мягко говоря, не орёл. Мот, бездельник, трус и пустозвон, каких во все времена пруд пруди. Репутация – хуже некуда. Всё, как я с самого начала и предполагал.
Хотя… если хорошенько подумать, в паршивой репутации имеется свой плюс. От дурака и повесы никто ничего дельного не ждёт. А когда от тебя ничего не ждут, руки развязаны. Можно творить что угодно – спишут на очередную блажь взбалмошного барчука.
– Вы, главное, не расстраивайтесь, барин, – засуетился Сенька, неверно истолковав моё молчание. – Оно ж дело поправимое!
– Я не расстраиваюсь. Просто размышляю. Давай вернёмся к прежнему вопросу. Батюшка меня зачем вызвал?
– Дык письмо было! – оживился Сенька, он был рад сменить скользкую тему. – С нарочным пришло, недели три тому назад. Батюшка граф велели вам немедля быть. Бросай, дескать, всё и езжай. Строго-настрого. Вы ещё, помню, серчали, читали да морщились – не ко времени, мол, дела в столице.
Дела в столице. Конечно. Какие к чёртовой матери могли быть дела у того кретина Аркадия Петровича?
– А чего в письме было? – поинтересовался я осторожно. – Напомни, чего граф хотел.
– Так я почём знаю, барин? – Сенька искренне удивился. – Грамоте мы не обучены. Письма-то ваши. Вы читали, вы и ведаете.
Ну да. Логично. Слуга неграмотный, письмо адресовано барину, а барин, то бишь я, его в глаза не видел. Можно, конечно, остановиться и перетрясти вещи, но какой в том толк. Уже едем к имению.
Одно вполне понятно и без письма. Что-то там стряслось.
– Далеко ещё? – спросил я, выглядывая на улицу.
– К вечеру будем, – отозвался Сенька. – Ежели Тимофей не заплутает да колесо не отвалится.
Тимофей, не оборачиваясь, невозмутимо буркнул с облучка что-то насчёт того, что колёса у него не отваливаются, а вот языком поменьше трепать бы некоторым точно не помешало.
Я откинулся назад, прикрыл глаза и стал слушать, как поскрипывает тарантас. Значит, едем к папеньке графу. Ну ладно. Пусть так. Всяко лучше, чем лежать в морге с пулей в башке.
В тот момент я даже не представлял степень своего заблуждения. Знал бы, что меня ожидает, спрыгнул бы с тарантаса на ходу и бежал как можно дальше.
К Столпову подъехали ближе к вечеру, как Сенька и обещал. Честно говоря, мне на тот момент уже было искренне плевать и на Аркашкины долги, и на разговор с папашей, и на туманные перспективы. Всё тело ломило так, что хоть волком вой. Не знаю, как там Радищев ездил из Петербурга в Москву, я по Тульской губернии немного проехал – охренел.
Дорога выглядела укатанной и, наверное, по меркам местного населения считалась приличной. Мне же, человеку, привыкшему к благам цивилизации, казалось, что мы уже несколько часов участвуем в увлекательном аттракционе. Тарантас подпрыгивал каждую минуту, и мой несчастный зад бился о жёсткую лавку. Уверен, впервые в истории человечества я стану счастливым обладателем отбитых к чёртовой матери ягодиц.
Не отвлекали даже мысли о сложившейся ситуации. А я их гонял всю дорогу. Пытался найти хоть какое-то объяснение происходящему. В моей голове никак не укладывался факт перемещения в прошлое. Что в принципе, говорит обо мне как об адекватном человеке.
В итоге плюнул на это неблагодарное дело и вообще перестал заморачиваться. Прошлое так прошлое. Чёрт с ним. Главное теперь – не испортить то, что досталось. Хотя после Аркашки сделать это будет ну очень сложно.
Когда понял, что уже находимся на территории, принадлежащей Вельяминовым, выглянул наружу. Хотелось сразу увидеть, с чем предстоит работать.
Сперва потянулись поля, распаханные, засеянные – жизнь тут шла своим чередом. Причём, судя по представшей моему взору картине, шла неплохо. Потом, за поворотом, появилось село.
Около пятидесяти дворов вытянулись вдоль дороги. Избы выглядели небогато, но казались крепкими, обжитыми. Большая часть домов – срубы, попадались и мазанки, крытые почерневшей соломой. Практически при каждом дворе имелись навес, плетень, огород, а на задах горбились гумна с овинами.
Народ, завидев наш чудо-транспорт, оборачивался. Я в ответ таращился на них с неменьшим интересом. Потому что посмотреть было на что.
Мужики выглядели как дед из сказки про золотую рыбку. Эта картинка мне почему-то запомнилась больше прочих. Одеты они были в длинные рубахи навыпуск, из какой-то грубой небелёной ткани серо-бурого цвета. Подпоясаны верёвочками да ремешками. Штаны у всех мешковатые, а на ногах вместо обуви – лапти, от которых вверх по ноге крест-накрест намотаны тряпки. До самого колена.
Один из крестьян как раз чинил плетень, когда мы проехали мимо. Он бросил работу, выпрямился и проводил тарантас взглядом. Смотрел без всякого почтения – скорее с ленивым любопытством.
Бабы щеголяли в рубахах и тёмных клетчатых юбках. На головах платки, все как положено. Они кучей стояли возле колодца и при виде барского «экипажа» что-то активно принялись обсуждать, прикрывая рты ладонями.
Пара босоногих мальчишек лет семи-восьми с гиканьем пустилась следом за тарантасом. Один споткнулся, кувыркнулся в пыль, тут же вскочил и понёсся дальше, ничуть не расстроившись.
