ParaCosm
Асклепиада
Информация от издательства
Публикуется впервые
ParaCosm (Анастасия Калюжная)
Асклепиада / Анастасия Калюжная. – Москва: МИФ, 2026.
ISBN 978-5-00281-212-7
Книга не пропагандирует употребление алкоголя.
Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.
Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.
© ParaCosm (Анастасия Калюжная), текст, иллюстрации блока, форзац, иллюстрация на обложке, 2026
© Оформление. ООО «МИФ», 2026
От автора
Название истории образовано от имени бога медицины Асклепия (Ἀσκληπιός) с использованием формы на – άς/-ίς, закрепившимся за названиями эпосов. И так можно получить слово Ἀσκληπιάς, «Асклепиада», – эпос об Асклепии.
Благодарности. Илье Самородову, без которого у меня не было бы самого ценного, что нужно для истории, – времени. Елене Калюжной, чья чуткость помогла вдохнуть жизнь в каждую строчку. А также Алексею и Валентине Калюжным, без которых не смогла бы появиться я. За неоценимую помощь в медицинской части хочу поблагодарить Милену Александровну Коростелёву и Ильназа Гильмиярова. И конечно, не могу не поблагодарить чудесную Татьяну Малькову за её бесконечную поддержку. И также не могу не выразить признательность замечательному нейрохирургу, которая пожелала остаться неизвестной.
Посвящение. Как и прошлую книгу, «Асклепиаду» я посвящаю всем, кто выбрал идти нелёгким путём науки и медицины, – на протяжении всей истории человечества эта дорога была наполнена тяжёлыми выборами.
Дисклеймер. Некоторые исторические и организационные неточности допущены намеренно, чтобы сделать историю для вас более увлекательной. Приятного чтения.
Глава 1
– Послушай, Степан Дмитрич, – серьёзно начала Наташа. – Мы тебя командировать хотим. – Она выдержала значительную паузу.
Целлулоидно цыкали черепаховые часы на столе, со стены на нас с привычной строгостью смотрели портреты отцов коммунизма. Мне всегда здесь нравилось: большие окна, девизы, вымпелы. Чувствовались порядок и спокойствие.
– И… куда?
– На Кубань.
«За Кубанью, за рекой, там казак гулял…» Помню запах пыли и душистых яблок у дороги, багряных, как раствор фуксина. Славное время, зелёные волны, солнце.
– Надолго?
Наташа вздохнула, не решаясь начать; ещё бы, командировать, когда у нас свадьба на носу! Уже за спиной перешёптываются: доколе ей в девках ходить, тридцать лет. Вот теперь опять что-то надо.
– Понимаешь… как бы официально ты туда едешь по запросу из горздрава. На самом деле подключился ОБХСС. Им в больницу якобы нужен ассистент хирурга с опытом работы в нейрохирургии. Хороший. Цепкий. Молодой. Вот такой, как ты. Но вот в чём тут всё дело… Я опишу, ты сам поймёшь. – Наташа подняла на меня внимательные чёрные глаза. За окном взвизгнул ребёнок. – В этой больнице проводят серьёзные операции. Говорят, даже профиль экспериментальный. Много людей туда попадает с тяжёлыми недугами: пороками развития, органическими поражениями, травмами. Хоть смертность в таком деле оценивать сложно, а пожалуй что, высоковата… Кто-то говорит, там чудеса совершают, а кто-то – что не больница, а умиральня. Но один из бывших сотрудников написал в их горздрав письмо с одним… наблюдением.
– А почему мы отозвались? – проворчал я. – Неужели ближе никого не нашли?
– Потому что ты был на Кубани на практике.
– И что?
Наташа хитро, как лисичка, сощурилась и провела сухой ладонью по картонной папке. Понизила голос:
– Они нашли несколько кандидатов, но, понимаешь… обещали большую премию. – Она, склонившись ко мне, шепнула: – Вот я и подсуетилась.
Я не смог не улыбнуться. Эх, Наташенька, настоящая хозяюшка – всё в дом. Она продолжала:
– Вот твоя работа по распределению и станет предлогом. Мол, впечатлились, вот и позвали. Чтобы со стороны всё выглядело неподозрительно. Видишь ли, Стёпа… – Тут голос у неё стал серьёзным. – Дело в том, что один твой коллега, некий Фёдор Горюнов, заметил, что в той больнице погибают при операциях почему-то… определённые люди. Такие, за кем никого не стоит. Тунеядцы, несемейные, беспартийные, незащищённые…
– То есть у кого средств и связей нет? Подозреваешь взяточничество? – напрягся я.
Если ОБХСС, значит, где-то был подкуп.
– Кто знает. – Наташа пожала плечами. – Может, и недобросовестность, и злоупотребления, и афера… Они, кажется, под этого их главврача копают. Комиссии нарушений не выявили, теперь решили подойти исподтишка. Вот мы и придумали с их ребятами и с, понимаешь, особыми людьми – из ОБХСС – удобный случай: сами, мол, просят начинающего специалиста прислать по кадровому распределению. Поезжай, посмотри. Как прояснится, тут же отправим тебя домой. Но заметишь ли что-нибудь или нет, пиши всё равно. Чем смогу, помогу. – Наташа взяла меня за руку. Пальцы подвижные, тонкие, как у фортепианистки. – Самый край – три месяца. Мы оформим тебе перевод.
Три месяца! Вот это у неё выдержка. У меня самого глаза уже на мокром месте. Нет, надо постараться быстрее. Чтоб неделю туда, неделю обратно. Чтоб ничего по учёбе не пропустить. А премия всё же… Это же и на фотоаппарат хватит, и на детские вещи… А если вдруг заговор крупный, то, может, на целого «москвича» накопим, колесить будем, в Казань съездим… Или нет! Встанем в кооператив!
– Ладно, товарищ секретарь, как скажешь, так и будет. – Улыбка, конечно, вышла натянутой, будто кетгутом подвязали к затылку. – Покоряюсь.
– Возьми-ка, – она вытащила из верхнего ящика пару конвертов, – тут сведения о деле. Едешь через две недели…
Я неприятно поразился: так скоро?
– Не переживай, на работе тебя подменят. – Она оставила ласковый поцелуй на моей руке. – И помни, если заподозришь, что переписку отслеживают, напишешь в письме, что «соседи шаркают». А если совсем всё плохо станет…
– Напишу, что «скоро похолодает», – закончил я за неё, усмехнувшись.
У нас было так: если «скоро похолодает», значит, с отправителем что-то ужасное произошло. На самом деле этот шифр ни разу ещё нам не пригождался. Хотя как-то раз я ей передал через лаборанта записку с «похолоданием», когда у нас в клинике ощенилась сторожевая собака. Наташа меня тогда сильно отругала. Но честно: я бы умер, если бы она на кутят не посмотрела, такие смешные были червячки!
По пути домой я принялся читать, что мне там Наталья Михайловна и Ко. подсунули. Поразительно, что больница хирургическая и всего на два отделения, да ещё каких! Нейро и торакальная. Чудно́. Был список тех самых «незащищённых» и «антиобщественных», погибших в стационаре. И само письмо: «Около полугода состоял в должности санитара при больнице Липникова. Ходил за пациентами, помогал в морге». Липников… Который с методом дренирования плевральной полости. И это его-то подозревают? Он же старый-престарый дедулька, очки толщиной с фалангу. Как ещё в пыль не рассыпался? Помню, сидел на одной конференции в первом ряду с другими главврачами – казалось, дремал. Изредка только дёргался, когда раздавались аплодисменты после выступлений, и начинал стучать своими бумажными ладошками, а потом опять оседал в кресле, как ворох тряпок. «Василий Никанорович Липников ввиду возраста мало сам занимается оперативным лечением, при нём состоит хирург Чернышев Елезар Григорьевич. Он выполняет подавляющее большинство операций». Боже мой, да неужто тот Чернышев?
На той конференции в пятьдесят пятом собрали весь свет кубанской медицины. Это была моя последняя конференция как распределённого специалиста в Свердлодаре. После родного Куйбышева их городишко, конечно, выглядел игрушечным: был, может, раза в три меньше, и дома в нём казались ниже, и дороги короче – всё было, как бы сказать, компактнее. Даже жизнь там казалась медленнее, спокойнее и незначительнее. Жил там в комнатке в общежитии с одним милиционером.
Конференция была местная, в актовом зале клиники Буяльского. Врачи рассказывали, каких успехов добились, какие наблюдения сделали. Я немного скучал, потому что пока всё было не по моему профилю, больше об узких направлениях. Ну и вот начался доклад о новом больничном корпусе, стали перечислять, что в нём откроют. И вот встревает этот:
– Стоматологию вперёд торакальной хирургии! Ослы! – Не стесняясь в выражениях, мужчина ругал совет, выскочив на помост. – Ну же, граждане! – призывал он зал. – Неужели и вы так считаете? Неужели заодно с этими душегубами?!
Синюшный, с красными пятнами по всему лицу, тощий – халат болтался как на вешалке. Комично ужасно. Еле ходил – прихрамывая, с тростью, как дьячок.
Зал отвечал трибунальным молчанием.
– Позвольте! Да куда ж вам целое отделение? – поразился Кударин – их главный, это он тогда по корпусу выступал.
– С больной восьмёркой годами живут, а вы с остановившимся сердцем попробуйте! – Врачонка потряс своей палкой.
Поднялся шёпот, смех.
– Ну, так и с недостаточностью до девяноста, бывает, доживают. А кому надо, тех хоть до Москвы довезут. Вон и вертолёт с Лиманного летает. Делаем сообразно потребностям, – обстоятельно спорил Кударин. – Зубы волнуют до восьмидесяти процентов граждан, а грудные проблемы – чуть более двадцати!
– Это кто? – шепнул я соседу, указывая на хилого докторишку.
– А, этот? – Сосед, покачивая газетой в руке, кривенько улыбнулся. – Чернышев. Наш сумасшедший. Теперь-то точно отстранят.
Я тогда ещё обратил внимание на угрюмого молодого ординатора, который в выглаженном сером пиджачке стоял в углу помоста. Видно, он страх как переживал, извертелся весь, только вот его лица не разглядел. Слова соседа оказались пророческими. Под конец нелитературного спора Кударин вскрикнул:
– Ну, знаете, хватит! Увольнения хотите?!
– Ах вот как! Да я сам уйду! – Врачишка попытался горделиво выпрямиться, но вышло не лучше перекособоченной избы. Схватил за рукав своего стажёра, и оба покинули сцену.
– Да куда ж ты теперь пойдёшь, Григорич? – усмехнулся вслед Кударин.
– Стыдно, товарищ! – поддержал женский голос.
А с чем же этот Чернышев выступал-то тогда?.. Что-то по органам, кажется… А! Дурацкая тема! Перспективность теории нормотермической перфузии для сохранения извлечённой почки. Помню, я тогда подумал: мол, вот же оторванный от жизни человек. Что-то такое далёкое, из прикладного назначения только фокусы на животных показывать: вон как Демихов пересаживал собачьи головы. Смешно было бы, если б оказалось, что он задумал свои перфузии на тунеядцах проверять.
Который час-то?.. Половина седьмого – славно, Наташенька освободилась.
* * *
Вечер был тёплый, томный, внизу за оградой на песке ребята играли в волейбол. Дело шло к сентябрю, уже никто не купался, но с пляжа отдыхающих было не согнать.
– А я знаешь что подозреваю, Степан Дмитрич… – Наташа облокотилась на ограду набережной, задумчиво поглядела в стаканчик пломбира. – Что там целый сговор.
Я заинтересованно прибился к ней, будто невзначай касаясь плечом.
– Почему?
– Чтобы прятать преступление, все должны быть в доле, все должны покрывать. И главврач больше всех. Это ведь дело коллектива, тяжело не заметить…
– А какой толк?
– Да кто их разберёт. Я склоняюсь к взяткам. – Наташа потянулась, поглядела на отблески солнца на поверхности Волги. – Степан Дмитрич, меня знаешь что ещё в этой истории тревожит?.. Я справки навела, Липников ведь – с мутным происхождением. – Наташа сморщила нос; она редко хмурится, но совершенно изумительно морщится. Будто лайка на ежа. – Вот ты знал, что Липников этот – переименованный Мещагин? И я не знала. Должно быть, хитрюга! Буржуй или из «бывших»… Эту его дачу-санаторий национализировали, но при нём же и оставили. А после войны ещё и его именем обозвали. И главным там сделали! А это как-то не по-советски. Понимаю, конечно, – продолжила Наташа, – он там своего рода светило, придумал свой этот… как его?
– Метод дренирования плевральной полости, – поддакнул я. – На четвёртом курсе проходили – метод по Липникову.
– Вот-вот. Должно быть, Липников там главный с этими смертями. Подозреваю, что с его лёгкой руки сотрудники участвуют и скрывают… Ты уж постарайся им как-то в доверие втереться, лучше тебя никто не сумеет.
Я приосанился. Этим талантом я гордился – за всю жизнь не завёл ни одного недоброжелателя: вот как родился, так сразу всем и понравился. Ну, кроме Наташи и её отца. Но это только поначалу.
– А с ними только подхалимством, – согласился я. – Видно, сама судьба нас тогда уберегла, что с датой не сговорились… Чего смеёшься?
Наташа, хихикая, уткнулась мне лбом в плечо.
– Да дядя Слава – он ж опять небось занавески захочет нам всучить. Эти, жёлтенькие свои. Вот спорим, на свадьбу их нам подарит?
– А знаешь, что он в прошлый раз мне написал?
– Ну?
– Со своей гипертонией он не придумал ничего лучше, чем спросить собутыльника, бывшего сантехника. А тот ему сказал, что понижать давление вредно. Знаешь, чем подкреплял? Мол, если в забитых трубах упадёт давление, то вода не дойдёт до верха. Так, пишет, и в сосудах: понизили давление – и кровь до головы не добирается. Получается инсульт!
– Оригинально. – Наташа иронически похлопала меня по руке. – Ты кардиологу расскажи, ему премию выпишут за открытие.
Дядя Слава – это старший брат моей матушки. Он у нас один из тех, кого войной по голове ударило в прямом и переносном смысле: прилетел осколок в лобную долю, случилась контузия, и с тех пор он стал чудить.
Меня война застала на одиннадцатом году. Я её встретил в тылу, у нас в Куйбышеве. Вспоминать больно, как я поначалу чувствовал какой-то ажиотаж и… не будет сказано в мою честь, но радость. Все мы были уверены, что уж через пару если не дней, так месяцев услышим победные сводки. И будет война точно как наша, дворовая – игрушечная.
Мы с матушкой, фельдшерицей по профессии, жили возле эвакогоспиталя, и каждое утро, начиная с осени, привозили их. В пятнах, отёках, грязных бинтах, безногих, безруких, в гнойниках и с ямами в головах. Вереница, медленная и тугая, как похоронный караван, вплывала в ворота под нашими окнами на ржаво поскрипывающих телегах. Раненые сюда поступали, как правило, примерно на пятый, а то и десятый день, что означало, что в ранах уже копошились мясные мухи. И лишь гораздо позже я понял, что даже так мы всё равно не видели реальности, потому что до нас успевали доехать лишь те, кому по-настоящему повезло.
Как стало понятно, что дело на фронте плохо, я напросился санитаром в мамин госпиталь. Учёба всё равно шла со скрипом, не до неё было: в школах открыли больницы, учебные смены были короткие. Трудились все начиная с десяти лет. В основном, конечно, на заводах – тогда ежедневно с наших конвейеров уходило по двадцать ИЛов, – а я дежурил в бараках. Носил воду от колонки, помогал мыть раненых, разносил пайки, менял-стирал бельё и бинты: у нас один бинт двадцать ран переживал. На каждую медсестру по шесть добровольцев-санитаров, и половина – школьники да студенты.
Я быстро с концами переехал в госпиталь. Смысл было тащиться домой, когда круглые сутки кому-то требовалась помощь? Вынести утку, дать воды, покормить. Странно мы тогда жили. В перерывах между стиркой играли в резиночки во дворе, пока в коридорах стонали раненые с размозжёнными суставами. Иногда Наташа меня подменяла. Спали по очереди, учились, сидя между койками и пользуясь подсказками солдатиков, бегали им за махоркой.
Главным в госпитале был наш хирург, Бесарион Васильевич Нижин. Уже в почтенном возрасте, столько войн пережил: и Зимнюю, и Халхин-Гол, и при Польше успел побывать. Самого Вишневского знавал. При нём всё работало как часы. В армию из нашего госпиталя возвращались рекордные семьдесят процентов, а ведь мы специализировались на костно-суставных и черепно-мозговых, обрабатывали все виды травм опорно-двигательного аппарата. Нижин был медик ещё старого образца – обстоятельный, неторопливый, что не мешало ему везде успевать, богобоязненный, и прибавлял к словам «с»: ну-с, так-с, позвольте-с… Среди добровольствующих подростков он регулярно высматривал тех, кто подаёт надежды, кто учится на курсах, рвётся к знаниям, у кого рука лёгкая. Приметил и меня.
Мне-то, конечно, всё давалось проще многих, меня ведь ещё матушка учила. Читала на ночь пособия по первой помощи, рассказывала про Бехтерева, Мечникова, Суслову, Шабанову, Боткина. Давала атласы поиграть. Выдумывала всё так, чтобы звучало как сказка: «Давным-давно жил да был в Харьковской губернии один юноша, любил смотреть за морскими звёздами…»
Нижин подключил меня вначале к инъекциям, потом к обходам, вместе с другими желающими брал смотреть операции. Кажется, тогда-то я и понял, что хочу уйти в травматологическую хирургию. Прямо в процессе, на свой манер, степенно и основательно, будто в анатомическом театре, Бесарион Васильевич разъяснял нам теорию, пользуясь практикой как пособием. А на умерших давал перед сном потренироваться, показывал, рассказывал, как работает организм. Медиков тогда не хватало – вернее как, говорили, плохих хоть отбавляй, а хороших днём с огнём не сыскать, – так что госпитальный совет эту его затею оценил положительно.
Как мне исполнилось четырнадцать, Бесарион Васильевич даже разрешил чуть-чуть ассистировать, я ему уж больно нравился.
– Ну-ка-с, дружочек, подсоби, – бубнил он из-под маски, отдавая мне в руки иглодержатель, и сам брался за щипцы.
Я холодел от паники: человеческое тело! Наживую шить! Ни новокаина, ни препаратов для наркоза-то вдоволь не присылают. На меня, юнца с ломающимся голосом, хлопают два испуганных солдатских глаза, заливаемые холодным по́том.
– Да вы, Петруша, не бойтесь, – успокаивал солдатика Бесарион Васильевич. – У нас Степан Дмитрич вел-ликий специалист! Он такие швы красивые делает, у-у-у! Хоть бантик вяжи.
Ни слова, правда, что вся эта красота мне давалась прежде лишь на его почивших товарищах.
Но особенно… особенно меня поражали контузии, травмы головы, спины. Горько поражали: как странно, как радикально иначе ведёт себя организм при повреждениях нервной ткани. Помню, как дежурил сутками у койки солдатика с вдавленным переломом затылочной кости; во время бомбёжки снаряд прилетел в избу, и осколком печи его мазнуло прямо под затылком. Товарища убило на месте, а сам он выжил. Когда его доставили, он был в оглушении, его всё время тошнило, даже имя не мог вспомнить. Ему то казалось, что он ещё там – под Новгородом, в Вишерах, то, что и войны никакой нет, а это он заснул и проснуться не может. И вот солдатик лежал, из глаз тянулись сырые дорожки от жгучей головной боли. Повязка под затылком промокала от мутноватого, смешанного с кровью ликвора. Солдатик почти не говорил – голос осип, глотал он с трудом – и кивать не мог, больно. Изъяснялся на мои записки в уголке газеты кривым почерком. Я страшно тревожился, что дело дойдёт до менингита.
Бесарион Васильевич солдатику делал репозицию костей и удалял кровяные сгустки, и меня невозможно пугал этот процесс: это был вдавленный перелом с повреждением твёрдой мозговой оболочки. Я увидел открытый человеческий мозг! Вот она, вся суть человеческая, вся жизнь спрятана где-то там, в этой нервной ткани, похожей на комковатую картофельную толчёнку, и сама мысль об этом слишком странная, чтобы в неё поверить. Стоит лишь как-то не так задеть этот студень, и человек потеряет память, связь с телом, разрушится его личность. Я это видел много раз.
И тогда же я понял, что организм умён. Он откуда-то знает, что без почек сможет прожить пару недель, без печени – два дня, без лёгких и сердца – минуту. А без мозга не сможет ни секунды. Когда у человека случается травматический шок, организм в первой фазе спазмирует все периферические сосуды, урезает кровоснабжение всех органов: кишечник, селезёнку, почки, желудок, да что угодно – и всё ради того, чтобы перегнать оставшуюся кровь в лёгкие, сердце и мозг. Словно оберегает какую-то ценнейшую тайну в шкатулке черепа.
* * *
«Милая моя Наталья Михайловна! Пишу к тебе из поезда! Как сел, так сразу же по тебе соскучился. Уже захотел рассказать, как проходит моё путешествие. Со мной едут ещё два попутчика: фрезеровщик Пашка – это не я его так обозвал, это он так сам представился – и Пётр Васильевич, комбайнёр. Но он сойдёт в Ростове. Много играем в карты, но, как ты учила, я больше на деньги не играю! Если я проигрываю, то слушаю жалобу и даю свою консультацию по лечению – это ты очень хорошо придумала. И зарядка для ума, и экономически выгодно. Ехать далеко, ещё сутки. Познакомился с проводницей, она знает, откуда поближе да побыстрее отправить почту. Кстати, как тебе эта открытка? Однажды мы с тобой такие же орхидеи посадим, правда?
Целую крепко, твой Степан!
02.09.1959»
Глава 2
– Ваша остановочка, начальник! – гаркнул мне водитель, глуша мотор.
– Это здесь-то?
Я недоверчиво посмотрел на заросли сквозь опущенное окно. Путь сюда шёл по серпантину, кругом тянулись ели, синие, как у Мавзолея. Отёр пот со лба – уже весь платок мокрый. Я и забыл, какой здесь неимоверный зной, солнце так палит, что, кажется, заживо сварюсь в этой железяке. И ещё путь по эдаким колдобинам, словно вышел на байдарке в шторм.
Шофёр смешливо пожал плечами, покусывая папиросу: весь загорелый, красный, как краковская колбаса. Я сунул ему горстку монет и выгрузился из автомобиля. Сколько глаз хватает – длинный каменный забор, покрытый зеленью и мхом; поверх рогом торчит остроконечная башенка. Я-то представлял: раз экспериментальный профиль, то должна быть какая-нибудь крупная клиника, чтобы в городе, в гуще жизни! А тут такая глушь, что не хватает только старушки, чтоб вышла с крыльца и пожалилась, как ей противно русским духом пахнет.
Я двинулся к воротам. Дорога была обыкновенная, грунтовая, и страшно пылила. А как дожди начнутся, какое месиво выйдет – как сюда машины-то добираются? Забуксуют же! Ох, чую, и соскучусь я по асфальту. Я добрёл до входа, с силой толкнул тяжёлую калитку – не заперта – и вошёл во двор. По посыпанной песком широкой ленте подъезда змеились следы колёсных и тележных шин. На открытой площадке от зноя даже воздух вело. По обе стороны дороги торчали саженцы не больно-то поднявшихся деревьев, тонкие и прямые, как черенки лопат, со взопревшими от яркого солнца листочками. Лишь почти у самого забора красовались высокие дубы. Пахло как в бане – варёной травой и нагретыми камнями. Казалось даже пустовато.
На том конце дороги стояло здание на мещанский манер: три этажа, скатная крыша, вазоны у входа, резьба, подвязанные тяжёлые подсолнухи под окнами. Виноградные лозы ползли вверх по сетке на крышу террасы. Лепота! То-то бывший санаторий, старался Липников для своих побратимчиков.
Во дворе под надзором медленно прогуливались двое пациентов в пижамах, третий грелся на солнце в каталке, ещё группка столпилась вокруг скамейки, где играли в нарды и слышался звон шашек. Не успел я поравняться с крыльцом, как вдруг под ноги с криком бросилась курица; от неожиданности я её чуть не зашиб, поднялось кудахтанье. Все тут же развернулись на птичий крик. Сестричка или санитарочка – рослая темноволосая женщина с гордыми чертами – строго посмотрела на меня. Выглядел я, конечно, после двух дней пути неважно, как шаромыжник какой.
– Здравствуйте, товарищ. – Женщина посмотрела на меня с подозрением. – Вам назначено?
– Можно и так сказать. – Я отряхнул штанину от пыли. – Меня к вам привезли из Куйбышева. Хирург Степан Панфилов.
– А, это вы! – Она тут же смягчилась, расправила складки халата. – Заждались. Ну, проходите… Настя-я! – закричала сестра. – Панфилов приехал!
Спустя полминуты дверь распахнулась, и на террасе показалась другая женщина – постарше, приземистая, серо-русая, как полёвка. Выйдя из-под козырька, прикрыла глаза ладонью. На таком ярком свете на её белую форму даже смотреть было больно.
– Проходите-проходите, доктор! Сейчас вас провожу. – Она замахала мне со ступеней. – Вы не голодны с дороги-то? Только завтрак был, ещё не остыло.
– Нет-нет, спасибо, в пути поел. Сейчас бы помыться да побриться. – Я, поморщившись, поскрёб колючую щёку. Терпеть не могу небритости. – По пути весь взопрел… Жара тут у вас!
– Да это ненадолго. Вначале палит, а к октябрю и не вспомните.
Она шустро засеменила наверх, я за ней. Шоркали её войлочные тапочки по полу.
– А как вас по батюшке? Анастасия?..
– Настасья Львовна, завхоз, – представилась она.
– Зачем же у вас больница в таких дебрях, Настасья Львовна?
– К нам нечасто ездят, – отмахнулась она. – У нас профиль узкий. Можно сказать, экспериментальный! – Женщина многозначительно и довольно подняла палец в воздух.
– Наслышан. – Я усмехнулся. – «Операции отчаяния».
Мы прошли внутрь. Сразу обволокло приятной прохладой, запахом мыла и гашёной извести. Окрашенные стены, дубовые полы, вощённые до зеркального блеска, электрические лампочки и лента ковра. Настасья, видно, гордилась хозяйством и опрятностью; поглядывала на меня краем глаза, чтобы удостовериться, что я впечатлён. А я и сам не знал, впечатляться мне или нет. Не было это похоже на нашу больницу в Куйбышеве – у нас-то как раз к моей ординатуре открыли просторный семиэтажный хирургический корпус на двести коек, пахнущий краской и свежей затиркой. Беготня, голоса, консилиумы, совещания, все лучшие профессионалы Поволжья. Два насыщенных года прошли как угорелый сон. Там-то я и попал под руководство моего научника – Тамары Строгалёвой. Даром что женщина, травматолог из неё – у-у, обречённых с того света выдирала. Руки как у борчихи, мозг шахматиста, выписала столько оборудования из Москвы, а тут… Как в сельскую больницу перевели.
«Впрочем, надо же кому-то и целину поднимать», – кисло подумал я и похвалил что смог:
– Хорошо тут у вас, чисто, уютно.
Настасья Львовна удовлетворённо улыбнулась. Забавная, с крупными глазами и похожа на морского котика.
– Ну, что вам рассказать-то… К нам ведь, знаете, уже давным-давно никого не посылали. Даже вроде и нужды не было, не знаю, с чего и начать. – Она засуетилась. – Ну, тут, на первом этаже, у нас палаты, приёмная, процедурные, ординаторская… Хозяйственного понемногу. Там вон кухня со столовой. Там у нас Люба работает. Это на третьем всё самое интересное – оперблок и палаты послеоперационного наблюдения.
– А зачем так высоко? – поразился я. – Как же вы транспортируете пациентов?
– Так лифт есть, вон – отсюда и налево. Это Василий Никанорович нарочно так устроил. На третьем, говорит, света больше.
Я заглянул за угол. Распашной лифт по типу ЭМИЗовского, только подлиннее, чтобы вмещать каталки. Видно, здесь он изначально не стоял: чужеродная сетчатая шахта вгрызалась в пол и потолок.
– Ну, матушка, роскошь! – Я воодушевлённо покачал головой. – Ты ещё скажи, у вас лаборатория есть!
– А как же, Степан Дмитрич, есть! Не всё делаем, но с нашим профилем нельзя не иметь, всё же у нас серьёзная больница! – обиделась женщина.
Я миролюбиво поднял руки в воздух.
– Как же вы начальство уговорили?
– А это всё наш Василий Никанорович. Дай-то бог ему всего да побольше.
Я поморщился. Не любил «про бога», но на перифериях от него никуда не деться.
– Здесь у нас, вот, поглядите, даже комната досуга имеется. – Настасья тихонечко прошла по коридору и приоткрыла двойную дверь, украшенную узкой вставкой витражного стекла. – Чтобы всё у пациентов было как дома.
Я взглянул в щель: вдоль стен высились книжные стеллажи; красные, как флаг, тяжёлые шторы висели на окне; в центре чернел камин, бюст Менделеева, все дела. Одна напротив другой стояли зелёные канапки с обивкой и резными ножками. Ну, натуральная библиотека. У нас такие интерьеры в старом купеческом центре бывали. На скрип двери обернулись две бледные женщины в больничных сорочках и тут же вернулись к чтению.
– Ох ты! Чьи книги?
– Это всё собрание нашего Василия Никаноровича. Он считает, пациентам для выздоровления важно предоставлять досуг, – словоохотливо отвечала Настасья. – Если больной в хорошем настроении, то он и восстановится быстрее. У нас и книжки-то все познавательные, весёлые… Дюма, Пушкин, Верн. Бывает, знаете, уже думаем – всё, погибает пациент. А он накануне роман начал читать, оторваться не мог. Говорит, мол, не помру, пока не узнаю, чем дело кончилось. И представляете, не помирает ведь! – Она хлопнула себя по швам. – А всё потому, что воля к жизни появляется. Небось у вас такой досуговой нет?
Она явно ждала ответа, что нет, но у нас, вообще-то, была, и даже с радиолой и газетами. И всё же я помотал головой. Настасья расплылась в улыбке.
– Ну, пойдёмте, провожу вас до комнаты. Как обустроитесь, я вас отведу к Василию Никаноровичу.
Здесь, что не встретишь после земской системы, почти весь персонал квартировался при больнице. Тут же на втором этаже. Настасья объяснила, что хотели расширяться, увеличивать число коек, но не смогли денег собрать, чтобы достроить новый корпус для персонала. Так, мол, и стоит на заднем дворе остов. Я кисло вздохнул. С одной стороны, конечно, удобно, можно поспать подольше и не тащиться через полгорода до работы, что особенно неприятно зимой в пургу. А с другой – когда живёшь на работе, то и выходные проводишь за ней. Болячки пациентов не имеют привычки спрашивать конца твоего отдыха. Да и какой может быть спокойный сон, когда прямо над головой оперблок?
Комната, куда меня подселили, оказалась приятной, чистой, с высоким потолком и красивым светильником в стеклянном плафоне в крапинку. Площадью под девять метров – даже несколько больше, чем у меня в Куйбышеве. Правда, проходная; как заходишь, сразу слева дверь в другое помещение. Похоже, комнатка прежде была цельной, а теперь её поделили фанерой – я стенку стукнул, ну, так и есть. Интересно, кто сосед? Из мебели были небольшой стол-бюро, стул, панцирная кровать, ширма, чтобы отгородиться от прохода, да узенький шкафчик. Я тут же решил зарисовать для Натальи Михайловны – мы друг дружке часто присылали рисунки. А как фотоаппарат с премии куплю, тогда и фотокарточки буду отправлять.
Потом Настасья меня провела в гигиеническую комнату, и вот ванная тут, конечно, оказалась загляденье. Просторное помещение с узким окном и лейкой со стены, как в пионерлагере. Вода и горячая, и холодная. И очень удобно, что на том же этаже. Сказывалось, что при больнице, – чистота зеркальная. Даже плиточные шовчики все беленькие, начищенные, я чуть не расплакался. В коммуналке-то всякие соседи попадались. Бывало, иной раз и не протрут за собой, поскользнёшься так, что тазики с крючков посыплются, и потом неделю хромаешь. Вот подселили как-то к нам на прошлую квартиру одно семейство. Отец жил по принципу «общественное – значит, ничьё», и мы с ним месяц ругались из-за того, что он моё мыло подворовывал, скотина.
Вернувшись после помывки в комнату, я увидел на стуле молодого человека в поношенном халате. Лицо у него было землисто-серое, больного вида, глаза утопали под тяжёлыми густыми бровями. Он встал навстречу и в упор посмотрел на меня оценивающим взглядом. Внешняя усталость с толку сбивала, но, кажется, он был меня чуть помладше. Вытянутый, тёмно-русый, длиннолицый и весь какой-то нескладный, как богомол.
– Значит, теперь ты мой сосед? – спросил он с нескрываемым недовольством, голос у него был скрипучий и негромкий.
– А кто спрашивает? – поинтересовался я, промакивая волосы полотенцем.
– Николай Елезарович. Хирург.
Любопытно. Елезарович – уж не того ли самого Елезара сынок? Эка! Так у них тут и коррупция, и семейственность? Ладно бы профессия пролетарская, а в нашей сфере никуда не годится, если сынишка не стесняется в той же больнице работать, что и папаша. Постыдились бы.
– Вот так совпадение, – насмешливо ответил я. – И я хирург. Степан Панфилов. – Я протянул ему руку. Николай её вяло и досадливо пожал. – Ну, будем знакомы, сосед. Что, видно, неважно вы справляетесь, Николай Елезарыч, раз меня к вам вызвали?
– Не мы просили – горздрав. – Сморщился он и закатил глаза. – Перераспределение специалистов. И так сорок коек на три пары рук, куда ж больше.
– А я слышал, Липников больше не оперирует?
Сосед поджал губы. Что, неужели подловил я его?
– Выходит, по двадцать на человека, а? Не многовато?
– Не многовато. Всё равно аншлага не бывает. – Будто скучая, он отвёл взгляд к окну. – А Василий Никанорович только избранные случаи берёт.
Вообще, Николай был здорово выше меня, но так сутулился и смотрел исподлобья, что, казалось, мы почти одного роста.
Наш разговор прервал крик из коридора:
– Николай Елезарович! Поступление!
Сосед встрепенулся и стремительно вышел из комнаты. Я пару секунд решал, бежать ли мне за ним или всё же дать себе время отдохнуть с дороги… Эх, в могиле отосплюсь! Вздохнул, прихватил халат с кровати и поспешил за Николаем.
– С чем привезли, Людмила Павловна? – спрашивал он медсестру по пути.
Эта сестричка была низенькой, как кубышечка, и, как мне показалось, больно пожилой для работы. Быстро-быстро семенила вслед за Николаем, как собачонка. На затылке был собран пучок из седых волос, приглаженный сеточкой.
– С ногой.
– Почему к нам-то? – раздражился он.
– Коль привезли. Не в первый раз свозят не по профилю. Говорят, спрашивали, где ближайшая больница, а им нас указали.
– В следующий раз даже оформлять не вздумайте! От ворот разворачивайте и в Буяльского посылайте!
– Знаем-знаем, – похихикала Людмила. – И с ворот вы же сами их и подберёте.
Николай недовольно фыркнул:
– Ладно, посмотрим. На бумажке что-нибудь придумаем.
Мы спустились на первый этаж в приёмный покой: тоже своеобразное местечко, с нарядной чёрно-белой плиткой на полу, полосатыми обоями и деревянными панелями на стенах. На кушетке, охая, сидела молодая женщина с накрытыми полотенцем ногами. Бледная, вся в испарине, как стаканчик абрикосовой в жару. Подле мялся, полагаю, её муженёк со скорбным выражением лица.
– Показывай, мамаша, с чем пожаловала, – кивнул Николай на её ноги и натянул переданные медсестрой перчатки.
Пациентка даже не сразу обратила внимание на нас, неохотно подняла край полотенца, демонстрируя вздутую стопу с фиолетовым до черноты пальцем.
– Где ударились? – спросил Николай, хмуро таращась на её конечность.
– Да на огороде вилами промахнулась, – вздохнула женщина, стирая лихорадочный пот.
– Давно? – Он приложил пальцы костяшками к её лбу, нахмурился.
– Второй день.
Николай опустился к её ногам, секунду-другую внимательно смотрел и мягко надавливал на лиловый отёк, поднимающийся до самой лодыжки. Быстро глянул на меня:
– Слышишь? – Николай потянул меня за плечо, заставив прислушаться к опухшей ноге. – Хруст в пальце. Будто пузырьки лопаются. Газовая гангрена… Клостридии в почве подхватила. – Он поднял глаза на больную. – Ну, глядишь, стопой отделаемся.
– Стопой? – не поняла она.
– Ампутировать придётся!
– Да у меня же дети! Как за ними на одной ноге бегать?!
– Ну, не побегаешь, так попрыгаешь. – Он поднялся, стягивая перчатки. – Людмила Павловна, – обратился он к сестричке, – дайте антибиотиков внутривенно и скажите, чтобы сейчас же готовили операционную. А вы? – обратился он раздражённо к муженьку. – Чего не везли? Ждали, пока окочурится? Уж на первый день всё видно было! Эх! – Он в бессильной злобе махнул рукой и вышел из кабинета.
Так-так, вижу, с этим можно общий язык найти через работу.
– Вот всегда так, – бубнил он по пути. – Как серьёзно, так ждут по сто лет, а как мелочь… А ты чего за мной ходишь? – Тут же обернулся на меня в коридоре. – Тебе разве не надо к Липникову?
– Так вон вы оперировать будете. А у меня уже знаете, как руки по делу соскучились? – Это я соврал, конечно. Сейчас мне хотелось только подремать. – Четверо суток в операционной не бывал.
– Хорошо ассистируешь-то? – Он сразу весь как-то насторожился.
– В Куйбышеве не жаловались.
Николай нахмурился – этого ему явно было недостаточно, и я добавил:
– Вообще, хвалили, но как-то неловко говорить, словно хвастаюсь…
– Раз хвалили… Ладно. Через полчаса в операционной жду.
На войне все средства хороши: быстро справлюсь – быстро домой поеду.
Я вернулся в комнату за документами, и Настасья Львовна проводила меня к кабинету главврача. На первом этаже в закутке в конце коридора обнаружились двери с латунной табличкой «Главный врач: Липников В. Н.». Я осторожно постучался и, дождавшись какого-то невнятного вроде бы приглашения, вошёл.
Первое, что бросилось в глаза, – сидящая на кабинетном столе на фоне окна кошка, серая, куцая и жутко старая, с побелевшим от катаракты хрусталиком. Оторвавшись от умывания, она внимательно на меня посмотрела ещё видящим глазом, встала, неторопливо потянулась. А самого главврача я даже не сразу заметил.
– Доброго дня, молодой человек, – донёсся до меня сухой, как выгоревшая бумага, голос.
Я обернулся. Старик сидел на каталке в углу, у книжного шкафа, почти слившись с покрытой фотографиями и картинами стеной – словно ещё один портрет, даже цвет пиджака в тон краски. Он и на той конференции неважно выглядел, но теперь ещё больше высох. Лицом чем-то даже на Суворова был похож: лоб такой же широкий и расчерченный морщинами, как стиральная доска. Только вот Суворовской силой тут и не пахло. Глаза прятались за толстенными очками в рыжеватой, как янтарь, черепаховой оправе. С таким зрением операции не поделаешь. Значит, что бы тут ни происходило, чужими руками работает. В воздухе стоял запах пыли, сухоцветов и чего-то кислого, словно рвоты. За перегородкой, в углублении, виднелся уголок стариковской кровати.
