– Степан Панфилов, – представился я, стараясь звучать как можно веселее. – Переведён из Куйбышева. Хирург-травматолог.
Я широко улыбнулся, и Липников, поправив очки, подслеповато на меня посмотрел, силясь сфокусировать взгляд. Жестом подозвал поближе.
– Какая у вас фамилия хорошая, героическая! Ну, добро пожаловать. – Он будто откашлялся смехом. – Чем больше рук, тем бодрее дело идёт.
Липников закрыл книгу, лежащую у него на коленях, – «Ученіе о хирургическихъ операціяхъ Д-ра Т. Кохера». Раритетик, однако.
– Я документы принёс на оформление. И вот, прошу, рекомендации. – Я протянул свою папку.
– Положите туда. – Липников указал сухой рукой на захламлённый бумагами и иностранными медицинскими журналами стол. Кожа как помятая газета. – Сейчас Елезар Григорьевич подойдёт, вместе подпишем. Мы вас ему передаём… А я… – Он постучал ребристым ногтем по оправе. – Совсем уже глаза не те… Primum non nocere. Теперь уж только на подхвате. Как вам наша больница?
– Красота! Курорт.
– А как же, – довольно согласился Липников. – Тут сам климат лечебный! У нас же, знаете, пневмонии и туберкулёзы – обычное дело. Прежде тут была здравница для лечения воздухом. Тут ведь и горный, и лесной, и морской… Настоящий целебный коктейль. Хорошо для здоровья… – Голос его становился постепенно всё тише и тише, будто он сам себе что-то объяснял. – По респираторным болезням первые на Кубани были. А затем организовали и торакальный операционный блок… Вначале только лёгкие иссекали, затем и сердечные операции стали делать… Передовые для своего времени… Звали нас «врачи людских сердец»… – Он ностальгически улыбнулся.
А я подумал: ничего себе, прям такие «первые на Кубани», что за все два года в Свердлодаре ничего об их первости не слышал.
– А вот как Елезар Григорич к нам перевёлся, тут и второй профиль открыли… Да впрочем, как перевёлся? Я его, можно сказать, подобрал, когда его из Буяльского не по делу уволили…
– Не по делу? – не сдержав насмешки, перебил я.
– Не по делу совершенно! – Старик даже рукой по подлокотнику хлопнул, но хлопок был бессильный, как цыплячий клевок. – Я давно его знаю, увольнять его – совершенный грех против пациентов! Но господин Кударин, видите ли, не очень любит, когда ему на недостатки указывают… Вы уж простите сердечно, что я так резко о коллегах. – Приложив ладонь к груди, он доверительно склонился ко мне. – Полюбил я с возрастом языком чесать… Елезар Григорьевич же работал долго в нейрохирургии, в НИИ, ещё в Москве. А я подумал: зачем пропадать таким рукам? У нас же тут нейрохирургии специализированной нет на сотни километров вокруг! Конечно, понятно, что не абдоминальные нужды или, скажем, травматология, да только с нейротравмами везти же приходится до самого облцентра, а тут каждая минута важна! И вот, тьфу-тьфу, и мы открыли отделение. Ведём оба теперь как четыре года.
Кошка спрыгнула со стола, мягко стукнув лапами по полу.
– Ваша? – Я указал на серую старушку.
Липников встрепенулся.
– Общая, больничная. Нам её пациент подарил. В благодарность. – Василий Никанорович сентиментально улыбнулся. – У нас мыши на кухне, бывало, бегали, вот он и решил, что нам его охотница пригодится. Мол, такая кошка, лучше ста мышеловок! Я говорил: не возьму, и не предлагайте! Всё равно всучил. А куда ж нам её, не выкидывать ведь – живое существо, жалко. А глядите, прижилась! Мышей с тех пор не видать. Тараканов и тех погрызла. – Он потянулся к кошке, она ткнулась носом в его морщинистую руку, обошла, потёршись боком о штанину и оставив на ней целый клок шерсти.
– Как зовут?
– Валечка… Как валериана. Хранительница и успокоительница наша.
Я бы сказал, что животных в больнице держать антисанитарно, но при моей партийной задаче критика – последнее дело. Так что я поддакнул:
– И правильно. Пациентам лептоспироза от грызунов не надо.
Видимо, мой ответ ему понравился.
– А что ж вы стоите, Степан, присаживайтесь. – Он махнул на тахту.
– Да мне скоро бежать. – Я указал на дверь через плечо. – Там больную с газовой гангреной привезли… Хочу подсобить Николаю Елезаровичу в операционной.
Дедулька удивлённо поднял брови:
– О как, с газовой гангреной и к нам?.. Ну что ж, раз надо… Сразу в бой рвётесь?
– Так точно! Стыдно без дела сидеть! – Сбрехал, конечно: всю жизнь бы бездельничал.
Он ласково улыбнулся:
– Такие люди очень нам нужны, Степан Петрович…
– Дмитриевич, – мягко поправил я.
– Ох, простите, ради бога! – рассмеялся он, показав зубы, два стальных блеснули в робком свете, и старческая слезинка собралась в уголке глаза. – Степан Дмитриевич! Вот, память уже и та подводит. Вы по больнице-то ещё не походили?
– Не довелось почти. Наверстаю ещё! Скажите, а что, правда у вас здесь какие-то эксперименты?.. – Не успел я договорить, как Липников опять расхохотался; видно, не дурак был посмеяться.
– О-о! Да какие эксперименты. Это у нас младший персонал так хорошо Чернышеву поддакивает. Какие эксперименты? Гемостатические губки? Ну, такие, пожалуй что, и есть. Иль вон, плёнку плевры взяли для герметизации лёгкого.
– Что же, совсем без научной деятельности обходитесь? – делано опечалился я. – А я-то думал у вас написать какую-нибудь работу.
– А вы чем, соколик, интересуетесь? – Он оживился.
– Больше всего… – начал я. У нас уже была обговорена с Наташей легенда этой работы, да я и сам находил её интересной. – Знаете, я рос на достижениях Бурденко… Меня с юношества тянуло изучать нервную систему. Мне кажется, стереотаксис очень перспективен в области мозговых операций…
– Тема для большой науки! Молодчина! – похвалил Липников. – Чем сможем, тем подсобим. В нейротравме, к несчастью, нет недостатка. Знаете, как бывает: пятого – получка, двадцать пятого – аванс, вот и жди в эти дни поступлений. К восьми часам начинают чертей ловить, а к десяти уже на столе.
Вот уж это в точку.
– Ну и онкологии, конечно, тоже немало, – добавил Липников с сожалением. – С Ковыленко, патологоанатомшей нашей, говорил на той неделе, а она рассказывает, это у них там, в Буяльского, было: лечили-лечили пациента от прободения желудка. Хорошо, на поправку идёт. И вдруг умирает! Думают – отчего? А на вскрытии обнаружили опухоль в голове размером с яйцо. – Он показал пальцами внушительный диаметр. – Сам видел! Оксана доставала мне поглядеть. А ведь до того жаловался на тошноту, думали, от лекарств. Знаете, от чего умер? Опухоль дыхательный центр пережала, вот и был таков. А был бы врач специализированный, руку на отсечение – не пропустили бы! А то ведь даже и сам не знал, что болен. – Василий Никанорович горько покачал головой. – Молодой ведь ещё был, двое сироток теперь на жене. – Он вдруг встрепенулся. – Да что я всё болтаю-болтаю! Вам оперировать надо, говорите?
Я глянул на наручные часы, хотя в кабинете стояли напольные.
– Ещё минутка есть! При переводе первое дело – с коллегами, с начальством познакомиться.
– Вы, голубчик, расскажите, вы же хирург-травматолог? – Он опять поправил очки, придвинувшись и силясь меня разглядеть.
– Так точно.
– Почему же в нейрохирургию только сейчас пошли? – по-отечески спросил он.
– Стыдно сознаться, побоялся. – Я пожал плечами. – А теперь после травматологии переходить – сложный шаг. Там можно и силу применить, а тут тянешь, ждёшь, по долям миллиметров высчитываешь. Ювелирная работа. В Куйбышеве часто ассистировал нашему нейрохирургу. Конечно, область сложнейшая, поле непаханое. Я, честно, так обрадовался, когда узнал, что меня к вам посылают, в больницу с нейроотделением. Буду осваивать, – заученно сказал я; до того отрабатывал.
– И хорошо, что к нам! – Липников похлопал меня по руке своей тонкой морщинистой ладонью, словно сухой веткой погладили. – Под началом Елезара Григорьевича невозможно не научиться. Его сын у нас тут же работает. Такого отличного специалиста воспитал. И вас, голубчик, научат.
Значит, Николай и вправду его сынок. Ну, в таких условиях сговор организовать – раз плюнуть. Получается, Липников взял почти что с улицы выгнанного с позором врача и его отпрыска, и это-то наши три оперирующих хирурга! Средний-младший персонал может покрывать, а может, их вообще не посвящают… Познакомиться бы с этой их патологоанатомшей. Вот уж кто всю подноготную знает.
– Наверное, пойду к операции готовиться…
– Бегите-бегите, голубчик! – Он засуетился. – Документы сейчас же подпишем, чтоб вы уж у нас полное право имели.
Я встал, тепло распрощался и побежал на третий этаж. На первый взгляд Липников, конечно, приятным показался. Даже жалко, что такой милый дедулька может оказаться злодеем. А вдруг он вообще не в курсе, а только эти двое, папенька да сынок, тут тунеядцев зарезают? Либо же он так умело притворяется. От бывших этих чего угодно можно ждать.
Глава 3
Операционная – истинно святое место. Чтобы сюда попасть, нужно пройти ритуалы обработки, облачения, подготовки. Всё, как в церкви, вводит в задумчивый, сосредоточенный настрой. Даже войти должно только в определённый момент, через предоперационную, как через солею. Люди в белых и синих рясах, в головных уборах. Вместо песнопений сестричка отсчитывает пульс, звякают инструменты и шумит по трубкам газ. Только здесь совершаются настоящие чудеса. У них вино обращается в кровь Христову, а у нас – болезнь в здоровье.
Подготовлена больница была хорошо: инструменты, каких ни пожелай, и даже не только по профилям; я краем глаза заметил в шкафчиках и абдоминальные, и урологические – часть ещё с полевых наборов. Ко всему готовы. Стол удобный, многофункциональный, яркие бестеневые лампы. Пожалуй, Липников не зря разместил операционную повыше – из широких арочных окон, закрашенных до трети белой краской, лился золотистый дневной свет. Кругом пахло стерильностью, реагентами и покоем, в зеркальных и глянцевых поверхностях покачивались наши отражения.
Оказалось, та темноволосая высокая женщина, что дежурила у входа, Елена Филипповна, – старшая операционная сестра; рыжеватая конопатая женщина средних лет, Татьяна, – анестезистка. Она сидела у руки больной, считала пульс, давление и рисовала на наркозном листке «Великую Китайскую стену».
Мы вчетвером стояли над уснувшей под масочным наркозом пациенткой со вскрытой лампасными разрезами ногой. Некроз был ужасный – кажется, до самых межкостных мышц. Вряд ли ей теперь удастся ходить без костылей.
– Ампутируем голень? – шёпотом спросил я, глядя на Николая.
Он хмуро покачал головой.
– Гангрена ведь, всё. Дальше некуда. – Я указал на рентгенограмму, висящую на негатоскопе. – Живого места нет. Сама бы не померла. Не наша вина, что они так долго ждали…
– Помолчи, пожалуйста! – сквозь зубы цыкнул Николай так, чтобы женщины не слышали.
По лицу было видно, как он изо всех сил думает, вот-вот пар из ушей повалит. И чего прицепился? Чай, не Старик Хоттабыч, чтоб по хотению мёртвые ткани оживить.
– Ты сам представь, ты проснёшься, а у тебя голени нет, – ворчал он, осторожно срезая скальпелем слой за слоем буроватую подкожно-жировую клетчатку – в надежде, видно, откопать хоть где-нибудь там живое мясо. – Для молодой женщины калекой оказаться в таком возрасте… Тут думаешь, как бы лишнего не отрезать, а ты голень предлагаешь!
Ну, пусть стоит нарезает, раз ему так охота. Сам потом отчитается за интоксикацию. А может, у них и смертность такая оттого, что врачи дураки, – нередкий случай, между прочим.
Двери операционной вдруг распахнулись – мы все вздрогнули. Влетел, как смерч, высокий мужчина в полном хирургическом облачении, в маске и в перчатках. Мой сосед вначале сжался, как двоечник с появлением учителя, но затем облегчённо вздохнул, как если бы груз с плеч упал.
– Это ещё что такое?! – Новоприбывший отвесил ему подзатыльник, хлопнув по торчащим из-под шапочки волосам. – Я эти лохмы в гробу видал! Ещё раз увижу, голову откручу и скажу, что так и было!.. – Он повернулся ко мне, его голос резко смягчился: – А вы, должно быть, новенький, товарищ Панфилов? Добро пожаловать! – Он, кажется, радушно улыбнулся, под маской не угадать. Но мне не понравились его глаза. Как у водяного. – Рад познакомиться. Извиняюсь, что не успел вас у Василия Никаноровича поймать. Был на осмотре. Елезар Григорьевич Чернышев, нейрохирург, – представился он. – Пожал бы вам руку, да вы ассистируете… Так, что тут у нас?
Елезар Григорьевич заинтересованно потёр ладони, заглядывая в операционное поле, быстро всмотрелся в рентгеновский снимок.
– Ну, так и чего мнёмся? – Он поднял глаза на Николая. – Кожный лоскут формируем, вскрываем сустав, и вперёд – ампутировать!
– Да разве же можно… – Николай поджал губы. – За два дня ещё не могло всё так… Шанс ведь есть, что сохранилось…
– Да? Ну, давай-давай! – Он кивнул на стопу. – Режь. Посмотрим, как там сохранилось.
Николай склонился над полем, и прежде неуверенно круживший в его руке скальпель как по волшебству стал механически точным; он сделал глубокий надрез вдоль стопы до мизинца, и из раны у пальца повалил гнилостный экссудат. Я тут же принялся сушить марлевыми салфетками.
– Если ампутировать, то по Шарпу? – спросил Николай.
– По Шарпу! Тут по Пирогову. А так, по-моему, даже симпатичнее выйдет… – Елезар, заведя руки за спину, вперил внимательный взгляд в операционную рану. Казалось, это не глаза, а камеры.
Николай принялся намечать края лоскута – быстро, ловко. Будто весь подсобрался, рука отвердела. С появлением Елезара моя роль моментально отпала: он командовал Елене и сыну, что делать, и я даже расширитель не мог подержать, разве что тампоны передавал. Скучал и думал: а откуда хирурги с их специализацией знают, как ампутации проводить? Впрочем, Чернышев-старший немолод. Во́йны застал, мог научиться. Газовых гангрен-то у ребят с окопов немало.
Хоть Елезар прикрикивал на сыночка, но справились они быстро – понимали друг друга с полуслова. Видно, давно и плотно работали вместе. Эх, семейственность! Промыли перекисью, разрезы дренировали пропитанной антисептиком марлей, переложили пациентку на каталку, и младший персонал повёз её в тяжёлую палату отходить. А мы, врачи, втроём в предоперационной зоне разделись и сложили в корзину бельё. Елезар стянул с себя шапочку и маску и мягко мне улыбнулся.
Тут только я смог его хорошенько рассмотреть и поразился тому, насколько здоровым он выглядел. Я-то его запомнил по той конференции в пятом году, где он весь серый и сгорбленный тряс клюкой, крича, какие все идиоты. А тут похорошел, выпрямился, помолодел лет на десять… Я усомнился в своей памяти: а того ли я видел? Впрочем, может, тогда какую хворь лечил, чёрт разберёт… Выглядел он щегольски: гладко убранные брильянтином волосы и подстриженная клином бородка. Опять я подумал с внутренней гадливостью, что раз здесь всё так по-буржуйски и смертность высокая, то на работе он, должно быть, находит время щетину ровнять. Я сам вообще на волосы на лице смотрел как на нарушение санитарных норм. Вдобавок нутром я в Елезаре чуял что-то смутное, нечеловеческое, как от ящерицы. Это проскальзывало в нём в минуты покоя и испарялось, как только он обращался ко мне.
Забавно, что Николай казался его отражением, но в кривом зеркале: вроде и похож, но отец ладный, красивый, а у сына всё как-то не на месте и несоразмерно. Руки слишком крупные, как ковши у экскаватора, и нос-то длинноват, и лоб широковат, и плечи покатые, как косое коромысло.
– Вы уж простите, Степан Дмитриевич, что я так ворвался, – начал Елезар, стирая полотенцем тальк с рук. – Я как узнал, что у нас тут операция не по профилю, так сразу и прибежал. Коля-то у нас не очень подкован в таких «полевых» болячках.
– Да ну что вы, очень рад! – Я пожал ему руку, хотя был согласен: момент для знакомства чудовищный. – Василий Никанорович сказал, я теперь под вашим началом?
– Именно так. Он поделился, вы в нейрохирургию рвётесь? – Он задорно боднул меня плечом. – Очень хорошо, молодой человек!.. Стереотаксис – ещё лучше. Изумительная тема для работы. Окажу всю посильную помощь в вашем обучении… Людмила Павловна, – кликнул он в двери пожилую сестричку, – принесите карточки на стол Панфилову!.. Ну, товарищ, чего кота за хвост тянуть, пойдёмте знакомиться с пациентами.
Николай пошёл писать отчёт, а я направился за внезапно оживившимся Елезаром.
– Я решил вам сразу на пробу передать двоих, по успехам в их лечении постараюсь оценить ваши умения. Если возникнут вопросы, не стесняйтесь задавать. Первая пациентка у нас девочка, которую брат шарахнул по голове обухом тяпки, второй – дедушка с подозрением на онкологию лобной доли. Дедушка у нас уже первично осмотрен, анализы отправлены в лабораторию. Будут готовы к завтра.
Мы спустились и зашли в палату на первом этаже. Мужская, на шесть коек. Тоже очень чистая, с бязевыми занавесками на распахнутом окне. На тумбах в стаканах стояли ромашки. Возрастной состав лежал разнообразный; видать, обходились без распределения. В углу спал совсем беленький, как Дед Мороз, старичок, у стены сидел мальчишка, может, лет семнадцати, и ещё две койки пустовали.
– Лёшка! – позвал Чернышев молодого пациента с газетой. – Где новенький?.. – Тут он заозирался, нахмурился. – И этот дурак наш где?
– Да смолить пошли. – «Лёшка» кивнул в сторону улицы.
– Тьфу ты! – сплюнул Чернышев. – А чего не остановил?
– Дак не слушаются. – Он развёл руками.
Елезар цыкнул, подошёл к окну, высматривая пропавших пациентов. А я заметил в неприметном углу за дверью какое-то тощее гидроцефальное тельце, прикрытое простынкой. Дышал мальчонка тяжело, медленно. Я подошёл поближе, пытаясь понять, в сознании он или нет, пощупал температуру и пульс. Температура была нормальной, пульс замедленный.
– А это кто? – Я указал на него с интересом.
– Ой, да ну. – Чернышев поморщился, отмахнулся. – Сын алкоголика, паралитик, двойной ВПС, деформация лёгкого и водянка сверх того. Родитель вовремя не обеспокоился здоровьем, а теперь уж всё впустую, необратимо. – Он пощёлкал пальцами перед больным. – Полнейший идиот!
– Как вы резко с ним… – заметил я осторожно.
– О нём и папаша-то не справился ни разу! Небось и похоронить не захочет. Под забором пьяненький проваля…
Бледное тонкое тело с заплывшей головой резко, сипло вдохнуло. От страшного звука грудь содрогнулась, и мальчишка что-то вяло протянул, подняв на нас рыбий взгляд. Елезар на него строго взглянул, будто тот его перебил сознательно.
– Я к чему… – продолжил он, пока я с ужасом смотрел в лицо пациента; у нас в Куйбышеве таких прятали ото всех на свете, в общих палатах они не валялись. – Ни нам, ни стране, ни даже семье это тело не нужно. А мы из кожи вон лезем, чтобы оно жило. Ну кому от его существования легче?.. Людочке, что его обхаживает ежедневно? Отцу его? Мне? Вам?.. А ему самому, думаете, он такой нужен?
Он вперил в меня такой взгляд, будто действительно ждал ответа. Я снова посмотрел на синюшное тело на койке. Губы блестели от слюны, каждый вздох звучал будто последний.
– Всё равно ж не сегодня, так завтра помрёт. – Чернышев понизил голос, скосив глаза на болезненно-фиолетовые пальцы больного: – И знаете, Степан Дмитрич, что самое плохое?.. Ни расходы, ни усилия, ни даже то, что оно всё никому не надо… А плохо то, что надо.
– В смысле? – не понял я.
Он не ответил. Выпрямился и спокойно вышел в коридор, будто вообще ничего странного не сказал. Я выбежал за ним и ещё секунду-другую задумчиво смотрел вслед. С одной стороны, мы-то, медики, лучше всех знаем, что с такими дальше случается: выселяют за сто первый километр вместе с неблагонадёжными, чтоб глаза не мозолили, и жалеть неча. Там уж как-нибудь сами помрут. А с другой – он бы ещё громче сказал, а то вдруг на Камчатке не расслышали! При пациентах-то! Мы же тут все делаем вид, что сострадание – основа нашей жизни. Хотя никто ни прежде, ни сейчас не знал и не знает, что с такими делать, какое тут милосердие. Кто-то ведь и сам смерти просит…
Вон, в деревне под нашим Фурмановым одну бабку инсультом так стукнуло, что позабыла всю себя. А как паралич прошёл, злобы прибавилось – частый случай. Следить за ней было некому, и родственнички её посадили на собачью цепь в дырявый хлев. Вот она там и в жару, и в стужу сидела, бранясь самым курчавым матом и кидаясь на всех, кто мимо проходил. Мыли её из шланга с расстояния. Чем и как кормили, уж не знаю и знать не хочу. Прожила так три года, зимой как-то «залаяла» от пневмонии и просто не проснулась в одно утро. Конечно, сколько-то о ней для видимости погоревали, но называли это не иначе как «своё отмучилась». А была ведь такой хорошей, доброй женщиной, вязаные салфетки мне присылала и к праздникам отправляла открытки, моя мама буквально у неё на глазах росла.
Терять себя – это больнее и страшнее всего. И хотел бы я отыскать для себя хоть какой-то ответ. Ведь вроде и жалеешь, но тогда откуда это отвратительное облегчение, когда находишь этих людей на заднем дворе – повесившимися на кушаке?..
Мы с Чернышевым вышли на улицу. Солнце стояло в зените, цветы на клумбах разварило – густо пахло мальвой, солнце припекало голову. Я вспомнил, как меня летом отправляли на спортивные соревнования за город и как мы с ребятами убегали за забор и там слизывали нектар с клевера. Елезар принюхался, напрягся. Лицо его всё заострилось, как у собаки. Он заглянул за угол да как закричал:
– Ах ты паразит! – За рукав он вытащил пациента, выбил из его руки самокрутку и быстро затушил подошвой. – Только отвернусь – уже кочегарить принимаешься! По могиле соскучился?!
Пациент – мужичок лет пятидесяти, сухонький, синенький, – зарделся, попятился, пытаясь спрятаться за спиной другого пациента, но Елезар уже вошёл в кураж.
– Куда собрался?! Подь сюда! Двух недель не прошло, как мы ему опухоль вырезали, пол-лёгкого ж оттяпать пришлось! Чего улыбаешься? Самому-то не стыдно? Себя не жалеешь, так нас пожалей! Три часа возились над тобой по локоть в крови! Знала б Леночка, ради кого к семье не поехала, лишь бы этого дурака спасти! – бранил он больного. – Вот знаете, Степан Дмитрич, за что бы Петра Первого за уши оттаскать? Да за то, что нам курение завёз! От сигарет уже больше граждан померло, чем от чумы! Пойдём! – Он дёрнул пациента за локоть. – Есть у меня лёгкие курильщика в спирту, пойдём, батенька, покажу тебе! Красивые, чёрные, как гнойная кишка!.. Вы, Степан Дмитрич, пока знакомьтесь – вот ваш сбежавший пациент, – а я через минутку вернусь! Только этому балбесу покажу, что с ним станет!
Елезар ушёл, уводя за собой больного, а я обернулся на своего, который тут же испуганно выбросил самокрутку под ноги.
* * *
Врачебный кабинет здесь был один на троих, у каждой стенки – по столу да по шкафу. Он же и приёмная. Мне передали бывший Липниковский стол, который, впрочем, давно стоял пустым. Я всё удивлялся, как у них тут просто, по-семейному; персонал друг друга, кажись, годами знает, притёрся. Работают чётко, слаженно. К пациентам тоже относятся без лишних церемоний. Я поймал себя на ощущении, будто я в пионерлагере, только теперь мой черёд быть вожатым: так же тепло, режимно, масса дел, чтение в тихий час да микояновские котлетки на обед.
С детским любопытством я оббе́гал этажи больницы, заглянул в сарай, в стойло, в процедурную, походил по огороду. Нашёл остов недостроенного корпуса, с пациентами познакомился. Рентген у девочки был неплохой: трещина в черепе тонюсенькая, сама быстро зарастёт, а пока только диуретики и симптоматическое. А деду ещё предстояло помучиться – готовиться к пневмоэнцефалографии. Долго и муторно ему объяснял, как проводится процедура и что он будет чувствовать при этом. Бедный напугался, наверное, до полусмерти, процедура и правда дрянь.
После отбоя для пациентов персонал собирался в ординаторской на летучку. Я удивился, что нигде ни единой пепельницы и никто не курит. Казалось, это такой особый медицинский шик – кто кого перекурит и переплюнет в ранней смертности. Служебная комната была хороша, даже лучше, чем у нас в Буяльского: зелёный диван, абрикосового цвета стены, плетёный половичок, кружевные занавески и белая оконная рама. Совсем как в каком-нибудь партийном клубе.
Меня всем официально представили, хотя я, в общем-то, со многими уже познакомился. Оставался только дядя Лёня – худой, носатый, загорелый, с плохими зубами и без трёх пальцев на левой руке: только большой и указательный, как клешня у краба. Лицо неприятное, безбровое, с глубокими носогубными складками и маленькими глазами. Дядя Лёня был и санитар, и дворник, и конюх; тут же на заднем дворе доживала свои дни старая рыжая кобыла Зорька, на которой врачи выезжали на дом.
Рабочие моменты обсудили быстро; обсуждать-то, по сути, было нечего, всё благополучно. Василий Никанорович сразу отлучился спать. Тут же над примусом засвистел чайник, потянулась из радиолы томная мелодия о любви. На столе, как на скатерти-самобранке, появились баранки и смоква.
– Вы угощайтесь, Степан Дмитрич, – обратилась ко мне завхоз, защёлкали спицы у неё в руках. – Не стесняйтесь, я ещё наварю… Вкусно?.. Рада! У нас тут, знаете, новые лица – большая редкость! Вы же у нас, кажется, из Куйбышева?
– Так точно. – Я кивнул, пригубил чай, заботливо налитый для меня в эмалевую кружку.
– Ой, я так люблю Поволжье! Мы с мамой как-то ездили на теплоходике по Волге, берега какие красивые, раков горами подают.
Я довольно кивнул, словно это я ей своими руками раков подавал.
– И как там? Расскажите нам всё-всё! – Её глаза загорелись жадным любопытством. – Сильно отличается от нашего Свердлодара?
Не хотелось как-то обижать, так что я сказал:
– Пожалуй, отличается. У вас тут тихо, славно. Тут горы, там побережье. Городок-то камерный, как в сказке, не то что наша суета. Впрочем, знаете, в военные годы в Куйбышеве я даже на Ольгу Лепешинскую попал. – Я подмигнул, этим я любил хвастаться. Настасья Львовна делано схватилась за сердце.
– Счастливчик! А больница-то, больница?
– О-о, огромная клиника, куча корпусов, учебные кафедры, студенты, масса персонала. Знаете, – я лукаво улыбнулся, словно какую-то тайну сообщал, – сейчас вот родильный дом хотят строить. Одно только хирургическое на двести коек…
– Где больница больше, там ответственности меньше, – как бы невзначай презрительно заметил Николай.
Ой и зря ты рот открыл! Я тут же с задором спросил:
– А сам-то много операций наделал?
– Может, немного, но каких. Меня в Сибирь распределили, – мрачно сказал он. – В село возле трудового лагеря. На сотни километров ни одного врача.
– А ты не больно молод? – Я сощурился. – Мне казалось, ты сейчас по распределению работаешь?
– Я досрочно защитился. – Николай горделиво поднял подбородок. – Окончил аспирантуру в том году.
– О как! Самородок! – В груди поднялось трудноопределимое неприятное чувство; если аспирантуру окончил в его годы, то и правда самородок. Но ведь наверняка же это его отец везде протащил… Даже немного завидно. – Ну-ка, расскажи, и как там в Сибири?
– Пациенты редкие, но один десятерых стоит: то бандиты, то пострадавшие. Амнистированных после третьего бродило много, сам понимаешь. Из развлечений – чистый spiritus vini, – щёлкнул он себя по горлу. – Ну, я-то, конечно, не пил. – Он немного подумал, видно, выбирая историю, чтобы меня впечатлить. – Вот был случай: гулаговский хирург напился с их фельдшером, и этот самый фельдшер предложил его вскрыть…
– Ой, Николай Елезарыч, хватит, – поморщилась Елена Филипповна.
Она сидела в стороне, на диване, подперев голову рукой. Из-под полы халата выбивалась плиссированная юбка, на носике туфли поблёскивал лаковый блик.
– Честное слово! – горячо воскликнул он. – Вот вы не верите, а вы напишите ему, он вам расскажет. Я и адрес дам! Так вот разрезать-то товарищ разрезал. Всё по чести – от подбородка до брюха. И органов не повредил, а ведь в такие сопли был – дай бог сказать «мама». А как зашивать, так оба запаниковали. Накрыл товарища салфетками, а сам понёсся собак запрягать – искать кого-то трезвого. И ведь нашёл, не потерялся.
– И что? – поразился я. – Умер фельдшер?
– Выжил, да ещё и шрам красивый такой остался. – Николай провёл ногтем от гортани до пупка. – Это ведь я его зашивал.
– Да ну, врёшь! – поразился я.
Мне казалось, я слышал где-то уже эту байку. Ну, фантазёр. Николай самодовольно ухмыльнулся:
– Самые опытные хирурги приходят из глуши.
– Опытный не значит хороший, – ехидно отметил я, побарабанив по щеке. – Это значит, резать много приходилось. А то и зареза́ть.
Тут он как-то нервически дёрнулся.
– Что?! Да неужели попал? – хлопнул я почти в восторге по столу.
Краем глаза я заметил, как Чернышев-отец отвернулся. Повисла плотная тишина. Спицы Настасьи защёлкали чаще.
– Ничего, – заговорила Елена Филипповна. – У всех своё кладбище есть. Небось и у вас имеется.
– У меня ещё никто не умирал, – железно ответил я.
Она вздохнула, перевела взгляд в тёмное окно, где в стекло билась пяденица.
– А у вас что же?
– А я прежде в акушерии работала.
Я с пониманием кивнул: высокая цена ошибки.
– И почему переучились?
Елена убрала выбившиеся волосы за ухо, в её голосе появилась отстранённая усталость.
– Да чего уж, сами понимаете. Такая карусель, крика немерено. По пятнадцать часов не вылезаешь из родильной. Да не то самое плохое – больница была неважная. Отключали то свет, то воду, инструментов не хватало.
– А ты про главного расскажи! – вкрутила Настасья почти с наслаждением.
– Да-а, акушер-гинеколог был мерзавец, – фыркнула сестра. – Гавкал на персонал и рожениц, а потом во всём винил нас. Однажды привезли к нам девочку. Первородящую. Живот надутый, твёрдый как камень. Когда сняли с саней, увидели огромную лужу крови. Отслойка плаценты. Повезли в родильную палату. Крови переливать не оказалось – даже её заказывал недостаточно! А у нас с ней одна группа и резус были. Я предложила свою.
Елена хмуро прикрыла рот кулаком. Видно, внутри у неё ещё тлело жаркое изнуряющее волнение.
– Начались разбирательства, комиссии, проверки. Нужен был козёл отпущения, и им сделали меня. Дескать, не по инструкции, не по уставу действовала. – Уголок её губы по-звериному дёрнулся вниз, будто от укола, злой огонёк мелькнул в глазах. – Больше по старой специальности я работать не могла и не хотела. Казалось, мне в медицину путь заказан, не гожусь я жизни спасать, раз смерть трогает, раз изжить пытаются…
– И вот тут как раз и появился Василий Никанорович, – перебила анастезистка, и Елена качнула головой.
– Да, в составе той комиссии был и он. По окончании предложил переучиться и пойти к нему; сказал, как раз таких ему и не хватает. Уже как шесть лет здесь. Оказалось, всё зависит от людей, Степан Дмитрич. И главное: здесь не убегают от ответственности. Надеюсь, вы тоже такой человек.
Ну, что я ещё мог сказать? Только кивнул опять, как китайский болванчик.
– Василий Никанорович и меня, можно сказать, спас, – подхватила рыженькая Татьяна, яшмово-загорелая, вся в веснушках до кончиков пальцев, как в звёздах.
– Она у нас, вообще-то, ленинградка, – гордо сообщила мне завхоз.
– Да ну тебя, Настя! Я там только отучилась, вы ей не верьте, Степан Дмитрич.
– Так и что же? Как спас? – жадно спросил я.
– И смех и грех. Экстренно оперировали видного творческого деятеля после аварии. Положили на стол, ввели в наркоз. А у него реакция оказалась. А кто станет проверять-то реакцию эту, когда человек прямо на столе истекает? Умереть не умер, но откачивали долго. А он взял и жалобу накатал.
– Ай, заноза, – хмыкнул я.
– Не то слово! Да ещё в таких выражениях, требовал не меньше чем главврача уволить. А она у нас хорошая была – и не скажешь, что крупный начальник. Мы все, конечно, горой за неё, но наказать кого-то надо. А кто у нас этот «кто-то»? Ну, интерн, без заслуг и званий, кем ещё жертвовать? – с усмешкой сказала Татьяна. – Думаю, ну всё! Только вещи собирать. И тут вдруг Василий Никанорыч. Встретился с нашим деятелем, поговорил по душам…
– Он у нас имеет великий дар убеждения. – Елена улыбнулась из своего угла.
– И представляете, Степан Дмитрич, деятель отозвал жалобу. А потом Никанорыч приходит к главной, тыкает в меня. Говорит, Галина Иванна, а отдайте, говорит, её мне! И вот я здесь.
– А санитар ваш что? – Развернулся я к дяде Лёне, тихонько сидевшему в уголочке с томиком.
– Амнистированный, – буркнул он.
Неловко.
– Репрессирован студентом в тридцать пятом. Выпустили в пятьдесят пятом.
«Это что же надо было сотворить, чтобы двадцать лет дали?!» – с ужасом подумал я. И он тут ещё сидит так наравне со всеми в тёплой ординаторской, баранки ест! А кто узнает, что я в одной больнице с арестантом работал? Позор. Ну, ничего. Скоро и ноги моей тут не будет.
Я только одного бывшего арестанта знал прежде; правда, за что посадили, так и не понял, вроде ограбил кого-то. Косой, кривой, хромой, смотреть противно. Словно его всего поломали, смяли, как газету, а потом расправили без особого усердия. Работал то в стройбригаде, то баржи разгружал. Нигде не задерживался, потому что пристрастился к спиртному, как многие сидельцы. Жил недалеко от нашей больницы в бараках. Я мимо них ходить не любил, всегда там кто-то кричал, и оттуда несло гарью и топлёным свиным салом. Иногда за копеечку или за опохмел он помогал нашим санитарам разгружать привозы. Такой загорелый до черноты дядька, сухой, как вяленая вобла, с бесконечно пустыми глазами и отёкшим лицом. Перед всеми расстилался, чуть ли туфли не лизал. Слащавенько так: дайте, мол, доктор, помогу! А потом денег в кармане недосчитаешься.
– И… за что? – тихо спросил я.
– Пятьдесят восьмая. Студенческая глупость. – Голос трескучий, как горящее полено походного костра. – Вначале только одного схватили. Пообещали, если других сдаст, его отпустят. Сделал как хотели, да и сам потом отправился отрабатывать забой. – Он вздохнул, погрустнел. – Мать только жалко. Не дождалась.
– Когда дядя Лёня к нам попал, – вставила Настасья, – больной был насквозь, тощий, как скелетик. Со своей этой котомочкой пришёл: «А вам работник не нужен?» – жалобно пропела она. – А мы ему: какая тебе работа! Больному такому, чай, помрёшь не сегодня, так завтра, а за похороны кто вернёт? Положили к нам. Елезар Григорич уж сколько с ним намучился.
– Да там ничего такого. – Чернышев отмахнулся.
– Как же, даже операцию какую делать пришлось!
– Силикоз, ещё кисты нагноились. Первый раз такое видел. – Он пригубил чай. – Что ты, Лёнька, нарочно, что ль, руду вдыхал?
Дядя Лёня что-то пробурчал и спрятался за книгой – а-а, Уэллса читает. Ударил одиннадцатый час.
– Ой, разговорились мы что-то с вами. – Чернышев-старший картинно потянулся. – Спать пора! Мы с Людмилой сегодня дежурим. Остальные кыш по койкам! – Он замахал на нас ладонями, как на воробьёв на детской площадке.
Все разбрелись по спальням. В отделении погасили свет, наступила тишина. Ночь здесь была по-южному ясная, глубокая. Каждую звёздочку видно. На потолок падал раздвоенный прямоугольник света стоящих во дворе двух желтоглазых фонарей. Я вслушался в звуки за стеной: кажется, Николай тоже лёг спать. Я включил настольную лампу и сел сочинять письмо.
«Здравствуй, милая моя Наташа! Сразу же следом отправляю тебе ещё письмо! Как ты? Как мама? Кормят нас хорошо, сказывается климат – каждый день дают фрукты. Познакомился с коллегами. С первого взгляда все опытные, доброжелательные. Но кое-что мне не нравится. Ты прочитай и скажи, я надумал?
Значит, Василий Никанорович Липников у нас главврач, милый дедулька, но слепой как крот, ещё и ходит либо с палкой, либо перемещается на каталке. Маловероятно, что вообще занимается лечением, хотя официально оперирующий (!) завотделением торакальной хирургии. Говорит, помогает в операциях, а такие помощники и даром не нужны. Чернышевы вместо него.
Чернышев Елезар Григорьевич. Оперирующий завотделением нейрохирургии, но опыт у него шире. Кажется, поработал где-то в Москве. Несдержанный человек! Представляешь, ворвался к нам на операцию! Хам. Но его Липников забрал после (позорнейшего) увольнения из Буяльского к себе.
Чернышев Николай Елезарович: пристроенный при больнице сынишка Чернышева-старшего. Мрачный, скрюченный, как кифозник (хотя позвоночник здоров, уж это я вижу!), такой смешной, ты бы видела! Мой сосед. Мы с ним почти одного возраста, но он хвалится, что уже и аспирантуру окончил! Работал в Сибири. Мне показалось, что брехун.
Бондарь Елена Филипповна: старшая и операционная медсестра. Гордая женщина, профессионал. Хорошенькая, но ты в пять-десять двадцать раз краше! Прежде была акушеркой, но после одного гадкого случая её уволили, а Липников её науськал переучиться и забрал к себе.
Иванова Татьяна Васильевна: сестра-анестезистка, ходит за пациентами. После случая с каким-то деятелем там накатали жалобу и её увольнять хотели, а Липников всё устроил, чтобы деятель жалобу отозвал. Липников в итоге взял Татьяну себе.
Винникова Людмила Павловна: процедурная медсестра, старенькая, ей бы на пенсию. Даже не видал, чтоб такие пожилые у нас где-то работали. Не понимаю зачем. Или она что-то Липникову задолжала?
Настасья Львовна: она же и завхоз, и сестра-хозяйка, и кастелянша. Даже огородик у неё тут есть, за его счёт вносит разнообразие в рацион. Тяжело думать, что где-то ещё сохраняется такой пережиток и столько обязанностей висит на одном человеке. Бегает вся в мыле. Тоже не понимаю.
«Дядя Лёня». Как по отцу да по фамилии – не знаю. Амнистированный (!!!). Двадцать лет (!!!!) в лагере. Надо с ним осторожнее. Его здесь выходили и устроили, хотя такого брать себе дороже. Санитар, конюх, дворник. Спит возле кладовки в пристройке, где держат курей. Не имеет трёх последних пальцев на левой руке (интересно, как случилось?). От него жуть берёт.
И ещё есть две палатные медсестры, лаборантка и одна санитарка, их пока не встретил. Казалось бы, так мало сотрудников, но работают слаженно. Честное слово, я тут будто пятое колесо!
Но ты скажи мне, Наташенька, не много ли здесь странных совпадений? От доброты Липников так с ними? Или ему надо было, чтобы ему все были обязаны? Нарочно ли он собрал только тех, кого больше никуда не стали бы брать?
С любовью, твой Стёпка!»
Проснулся я среди ночи от какого-то не то шуршания, не то скрипа. Приоткрыл глаза, гляжу – сосед мой. Крадётся, как партизан, к двери. До уборной, что ли? А чего одет тогда? Неужели втайне от папки курить побежал? Смешной. И я опять уснул.
Глава 4
– Эвона – пишут: от шока глюкозу, седативное и спирт внутривенно! Реанимация, ха! – бухтел утром в процедурной Николай, тыча в книгу.
– А что, американцы виски вливали по двести грамм. Даже клизмами вводили, чем не метод? – поддакнул я, меняя дренаж в голени нашей вчерашней пациентки. – Правда, потом не знали, как пьяных успокоить… Ну что, Василиса Ивановна, как самочувствие?
– Лучше-лучше, – закивала гражданка.
Видно было, впрочем, что после азота у неё в голове шумит, а отсутствие стопы её угнетает, и она даже не знает, что об этом думать. Не осознала ещё. Смотрит на свою ногу, как если б вместо неё была змея.
– Температуры нет, я проверял, – буркнул мне Николай. – Ухудшений нет… Значит, спасли тебя, матушка! До сепсиса рукой подать было.
– До кого? – не поняла она.
– Гноекровие! Умерла бы, говорю.
– Да что ж вы такими страстями пугаете. – Я завязал бинт сверху бантиком, чтоб её подбодрить. Вот, теперь красота. – Культя всё равно опорная, всё будет хорошо, вы не переживайте. Протезирование при таком методе лёгкое. А с протезом никто и не заметит…
– А где ж такой достать? – Она жалобно подняла на меня взгляд.
– Я вам направление выпишу к ортопеду, – оторвавшись от книги, сказал Николай. – В Буяльского. Сделают вам сапожок такой со шнуровкой. Даже лучше настоящей ноги – ногти не придётся стричь.
Но я чувствовал за всей его уверенностью, что он до сих пор себя корит. Словно что-то мог поделать!
– Да не так всё и страшно. У нас в госпитале были все виды травм опорно-двигательного. Был один солдатик совсем без конечностей, его товарищ носил в мешке за спиной, одна голова торчала… – вдруг вспомнил я, хотя казалось: память это подтёрла.
Пациентка с ужасом на меня посмотрела, и я понял, что глупость сказал.
– Да я к тому, что всё у вас хорошо будет. Мелочь такая! Плюнуть да растереть. – Я поджал губы и тут же сменил тему: – Слушай-ка, а письма у вас тут где отправляют?
– Письма? – удивился Николай. – У нас здесь забора нет. В город ехать надо. Минутах в тридцати-сорока ходьбы вниз по склону есть автобусная остановка. Дважды в неделю ходит. А так у нас с дядей Лёней отправляют. Он каждое утро ездит до Буяльского наши анализы сдавать, какие мы не делаем. Если что-то надо отправить, беги передай. Он скоро поедет.
– Николай Елезарович! – Людмила Павловна вдруг показалась в дверях. – Вас Елезар Григорьевич зовёт.
