– Знаю я, как ориентироваться, – пробурчал я, делая осторожный поворот направо.
Через некоторое время впереди показалась линия фронта. Благодаря дымам от горящей техники она была хорошо заметна.
– Курс семнадцать, – скомандовал Никифоров.
Повернув, куда он приказал, я внезапно для всех заорал:
– А-а-а! Есть! Чувствую машину!!! Чтоб ее… в… и…
– Командир, в чем дело?! – попытался докричаться через мой мат штурман.
– Я машину почувствовал!
– Все нормально? – осторожно спросил Никифоров.
– Норма! Все! Самолет мой! – И в подтверждение сделал бочку с выходом из пике.
– Командир, больше так не делай. Или лучше предупреждай, мы и так поняли, что у тебя все в порядке, – отчитал меня политрук под одобрительное молчание Степанова.
– Подходим к месту прорыва. Начинаем работу, – внезапно доложил штурман.
– Работаем, – ответил я.
Во время поворотов я внимательно осматривал землю, изредка отвлекаясь от наблюдения за небом. Особист постоянно бубнил, передавая данные о местоположении немецких и наших войск, количестве и вооружении. Честно говоря, что он там видел на изрядно задымленной земле, не понятно, но он не умолкал ни на минуту, при этом указывая, где и куда мне повернуть.
В километре от нас двенадцать «хейнкелей» бомбили наши войска, неподалеку висела «рама», от чего я крепко сжимал штурвал – так хотелось атаковать их.
– Командир, под нами мост и скопление войск. Штаб приказал разбомбить его, – сказал Никифоров, на миг прервав передачу данных.
– Ху…м, что ли?
Оба члена экипажа засмеялись.
– Нет. Думаю, вторым вылетом. Взять полную нагрузку и… Справимся?
– Не знаю, я истребитель. Не бомбил никогда. Попробуем.
Мы висели над войсками Вермахта еще минут тридцать, после чего ушли от места прорыва на юг, согласуясь со штабом фронта.
– Товарищ политрук, горючка на исходе, – сказал я особисту.
– Сейчас… Возвращаемся, нам дали разрешение.
Самое сложное – это посадка. К счастью, наблюдение за воздухом взяли на себя члены экипажа, так что отвлекаться мне не пришлось.
– Есть касание, – пробормотал я и стал притормаживать самолет, полностью убавив газ. Когда мы подкатили к месту стоянки, где нас уже ждали топливозаправщик, машина с бомбами и механики, я дал газу, лихо развернулся и заглушил моторы. От штаба к нам пылила полуторка с командованием.
Я последним вылез из машины и встал под ветерком, который остужал мое разгоряченное тело. Гимнастерка, вся в пятнах пота, стала слегка холодить тело. Сильно зачесалась спина, там, где рана. Потянувшись, я под гудение нагнетателя бензовоза и шум бензиновой струи, льющейся в бак, сказал присевшему рядом на снятый парашют Степанову:
– Хорошо-то как!.. Слушай, а нас кормить будут? А то есть охота.
– Не знаю, товарищ старший сержант.
– Будут, товарищ старший сержант, столовую предупредили… да вон уже несут! – поторопился обрадовать один из ползающих по самолету механиков.
И действительно, от столовой к нам быстрым шагом, даже можно сказать трусцой, спешили две официантки с термосом и корзиной.
Особист вместе с фотоаппаратом убежал в штаб, оставив у машины капитана Смолина. Переговорив для начала с механиками, тот направился к нам.
– Так, товарищ старший сержант. Теперь составляем рапорт о вылете. – На свет появился лист бумаги.
Вздохнув, я встал и, используя крыло как стол, согласуясь с капитаном, быстро накидал черновик.
– Нормально. Теперь набело.
Покончив с рапортом, отдал его капитану. Тот прочел, посмотрел на меня озадаченно, что-то добавил и поставил свою подпись.
«По-русски же писал, что это он так на меня посмотрел?» – подумал я, глядя, как начштаба неторопливо шагает через поле.
– Кушайте, товарищи летчики, – раздался позади девичий мелодичный голосок.
– Что у нас сегодня, Любаш? – спросил я у знакомой официантки.
– Вареники.
– Вишневые?
– Нет, товарищ летчик. С творогом.
Вернувшийся без фотоаппарата особист присоединился к нам. Быстро пообедав, мы снова заняли свои места и, получив разрешение, пошли на взлет.
– Ну ни хрена себе!!!
– Что? – спросил особист.
– Да как ей управлять теперь?! Мы сколько взяли?
– Так механик же говорил…
– Да, говорил, что полную, а сколько это?
– По две двестипятидесятых на внешних держателях и шесть соток во внутреннем бомболюке.
– Тысяча шестьсот?!
– Да.
– Я-то думаю, что это мы так долго оторваться не могли!
– Все нормально?
– Да в принципе норма. Но все равно маленько не по себе.
– Курс шестнадцать, – выдал штурман, когда мы поднялись на три тысячи метров.
При подлете к мосту мы внимательно обшарили глазами небо.
Чисто, только «рама» вдали.
– Сперва бомбим, потом пикируем. Веди, – принял я решение.
– Я Сокол-семнадцать, вышли на цель… – забубнил в рацию Никифоров.
– На боевом!
«Блин, и свернуть нельзя!!!» – подумал я, когда буквально в десяти метрах под нами вспух очередной разрыв снаряда. Немецкие зенитчики не спали.
– Сброс!!! – заорал Никифоров, и почти сразу «пешка» скакнула вверх, освободившись от груза.
– Ну что там? – спросил я нетерпеливо, уходя противозенитным маневром.
– Падают… падают… Пока еще пада… Есть!!!
– Ну???
– Да не видно ни зги! Пыль одна… Сейчас… Черт! Мост цел! В скопление войск попали рядом с берегом, горит там что-то.
– «Мессеры» заходят с солнца! – вдруг закричал Степанов.
Смело повернувшись в ту сторону, я, чуть прищурившись, посмотрел на две пары немцев, которые с высоты падали на нас.
«Отлично подготовленная и исполненная атака. На пять баллов! Однако еще далековато, уйти мы не успеем, но вот спикировать – это да. Успеем!» – подумав так, дернул «пешку» вправо, вводя в пологое пикирование.
– Парни, держитесь, пикирую на мост! – закричал я, положив палец на кнопку сброса бомб.
Надрывно загудели так хорошо мне знакомые по симулятору моторы.
– А-а-а. Н-на! – выдохнул я, выводя машину из пике. – Стрелок, что там?
– На второй заход идут, – отозвался Степанов. – Первый раз они промахнулись, слишком резко мы вниз ушли.
– Щас на пары разобьются и снова атакуют. Штурман, что там с мостом?
– Две легли на мост рядом с берегом, метров на тридцать моста нет. Всю технику, что на нем была, снесло, да и другие пролеты покоробило. Две остальные упали на берег. Мост поврежден, и сильно. Но лучше бы в середину попасть было.
– Ну спасибо! Я вообще на этом аппарате второй раз лечу, а вы от меня что-то хо…
– Немцы атакуют! – прервал наш спор Степанов, его пулемет стал огрызаться короткими очередями.
– Сейчас посмотрим, что это за тяжелый истребитель! – сказал я и, виражом увернувшись от первой, пошел в лоб второй паре.
– Я пустой! – устало выдохнул я, уворачиваясь от очередной атаки одного из «худых».
Этот нелегкий бой научил их осторожности. Два неосторожных догорали в бурьяне, подошедшая восьмерка «мессеров» не стала атаковать, а с интересом наблюдала наш бой с оставшимися двумя немцами.
– Я тоже все до железки! – откликнулся Никифоров.
У стрелка патроны закончились еще раньше.
– Что же они не атакуют? Все кружатся рядом, – спросил особист, глядя на «мессеры».
– Что-то замышляют, – ответил я, тревожно крутя головой. В это время рядом пролетела пулеметная очередь, из-за чего мне пришлось дернуть штурвал, поворачивая всю избитую «пешку» в сторону немецкого тыла.
– На свой аэродром гонят, поняли, что мы пустые, – хрипло сказал Степанов.
– Похоже, что так. Только я сомневаюсь, что долетим. Левый мотор вот-вот заклинит, уже дымит. Слушай, бортстрелок, а что у нас с рацией?
– В начале боя еще разнесло, так что связи нет, – откликнулся он.
– Понятно. Жопа, значит.
– На их аэродром я идти не хочу! – решительно заявил Никифоров.
– Да, а я хочу? Смотри, как нас эскортируют. Целых восемь «мессеров». Думать надо.
– Да что тут думать?! Прыгать! – выдал предложение Степанов.
– Да какое там. Со злости в воздухе расстреляют, – отмел я этот вариант.
– Смотри-ка, справа к нам один подлетел, что-то руками показывает, – вдруг сказал стрелок.
Повернувшись в ту сторону, я увидел, что «ганс» с улыбкой показывает на нас и на землю.
– Вот гад, еще и издевается! – возмутился особист.
Вспомнив так некстати «Хроники пикирующего бомбардировщика» и подивившись похожести сюжета, я сделал то же самое, что и пилот в кино. Показал на себя, на землю, потом фигу немцу. Ухмыльнувшись, тот ушел вверх.
Перед глазами продолжали стоять кадры из фильма, как летчики, которых привели на немецкий аэродром, бросили свою «пешку» на самолеты врага.
Но я не такой. Эти парни – настоящие герои, да, это так. Но я другой и погибать не хочу. Я врага хотел бить и жить. Да, жить, и сейчас судорожно искал выход из создавшейся ситуации.
Прибавив газу поврежденному движку, отчего он затрясся и задымил сильнее, я крикнул, как только мотор выбросил густой клуб дыма и появились языки пламени:
