– Это еще не все, – произнес Гамаш своим обычным голосом. – Вы не думали о том, как такая угроза подействует на человека вроде Карла Трейси? Вы действительно считаете, что угроза напугает его и он перестанет применять насилие к жене? А если она приведет его в еще бо?льшую ярость? И на ком он будет вымещать эту ярость? На вас – или на своей жене?
Наступила пауза – Камерон обдумывал вопрос, который раньше не приходил ему в голову.
– Последствия, – сказал Гамаш. – Мы всегда должны думать о последствиях наших действий. Или нашего бездействия. Это не обязательно изменит наши поступки, но мы должны отдавать себе отчет о последствиях. Таков договор, заключенный между нами и народом Квебека: люди с полицейскими удостоверениями и оружием должны себя контролировать.
– Да, сэр.
– Bon[14 - Хорошо (фр.).].
По крайней мере, теперь он понял, почему Камерон сам не поехал вчера на ферму.
Гамаш снова сел:
– Продолжайте, агент Клутье.
Воздух в кабинете все еще потрескивал от напряжения, но атмосфера возвращалась к нормальной.
– Вы не знаете, у Вивьен были какие-нибудь друзья, с кем мы могли бы поговорить? – спросила Клутье. – Кто-нибудь, у кого она могла бы находиться сейчас?
Камерон отрицательно покачал головой:
– Трейси не называл никаких имен, и никто не появился, не выказал беспокойства.
Они получили представление о жизни Вивьен, и то, что им открылось, не радовало.
Женщина, изолированная на отдаленной ферме. Это один из тревожных указателей на вероятность жестокого насилия. Полного контроля над жертвой.
– Может быть, какие-то слухи? – не унималась Клутье.
– Вы имеете в виду любовный роман? – спросил Камерон. – Если что и было, то мне об этом неизвестно.
– А у Трейси есть какие-нибудь друзья?
– Собутыльники, – ответил Камерон. – Но даже они, похоже, исчезли. Когда я в последний раз видел его в городе, он выпивал в одном заведении на окраине.
– Название? – спросила Клутье, начиная входить во вкус.
– «Le Lapin Grossier».
– «Грязный кролик?» – спросила она, пока он писал название.
– Скорее вонючий, – ответил Камерон.
– «Непристойный кролик», – уточнила Флобер. – Это заведение со стриптизом.
Разговор подходил к концу.
– Спасибо за помощь, – сказал Гамаш, вставая.
Он снял свою куртку со спинки стула.
– Что вы будете делать теперь, позвольте узнать? – спросил Камерон.
– Мы собираемся навестить месье Трейси, – ответил Гамаш.
– Хотите, чтобы я поехал с вами?
Гамаш заколебался. Он почти готов был отклонить предложение, в свете последней встречи Камерона с Карлом Трейси, но вдруг подумал, что это может пойти им на пользу. Да, Камерон не имел права угрожать Трейси, но дело уже сделано. Гамаш, будучи реалистом, знал, что если он появится с этим агентом, то шансы пролить свет на истину повышаются.
– Если вы не возражаете, – обратился Гамаш к коммандеру, и та кивнула. – Это будет полезно. Вы покажете нам дорогу.
– Сейчас, только возьму куртку, – сказал Камерон.
Когда он вышел, коммандер сказала:
– Мне очень жаль, что он угрожал Трейси. Я не знала.
– Вот как? Жаль?
Коммандер Флобер покраснела:
– Я понимаю, почему он так себя вел.
Гамаш задумался на секунду, глядя на закрытую дверь, за которой исчез этот крупный человек.
– А что за шрамы у него на лице? – поинтересовался он. – Непохоже на спортивные травмы.
– Непохоже. Отцовское наследство.
Гамаш глубоко вздохнул и покачал головой. Получается, что Боб Камерон превратил свою боль, страдания, ощущение предательства во что-то полезное? В спорт? А теперь в защиту других?
Или он научился у отца чему-то другому?
Гамаш вспомнил тот холодный монреальский день и ту игру. Он сам, Рейн-Мари и их сын Даниель, закутанные в одеяла, смотрят финал Кубка Грея. Они слышат столкновения, стоны, крики с поля.
Они видят проявление жестокости, когда мощный левый полузащитник нашел жертву. И вот он стоит над сбитым на землю игроком команды противника и распахивает руки в первобытной демонстрации доминирования.
Под дикие аплодисменты. Под одобрительные крики.
Не занимается ли он этим и сейчас, но только в полицейской форме?
Уже в машине, следуя за автомобилем агента Камерона, Гамаш спросил у агента Клутье:
– Что вы о нем думаете?
– О Камероне? Не знаю.
– А вы подумайте.
Она наморщила лоб:
– Он называл ее «мадам Годен», но когда сердился, то называл по имени.
– Oui. Во время вашего утреннего разговора вы упоминали, что она беременна?
Клутье мысленно вернулась к этому разговору:
– Нет.
– Понятно.
Тем не менее агент Камерон знал, что Вивьен ждет ребенка.
Откуда ему это стало известно?
Когда они подъезжали к ферме под постукивание дворников, сбрасывавших мокрый снег с лобового стекла, агент Клутье принялась делать то, что всегда делала во время сильного стресса.
Дважды четыре будет восемь.
Трижды пять будет пятнадцать.
Ее таблицы умножения. Аккуратно разбитые на ряды и колонки.
Пятью четыре будет…
Ее медитация. Ее счастливое место. Никакой хаос не выживет среди плотно упакованных цифр. Все на своем месте. У себя дома. Безопасно. Предсказуемо. Известно. У каждого вопроса есть ответ.
…двадцать.
В ее таблицах не происходило никаких ужасов с беременной дочерью старого друга.
Шестью шесть…
Вот только Клутье знала: что-то все же произошло. И им предстояло найти ответ.
…тридцать шесть.
Вивьен отсутствовала уже тридцать шесть часов.
Глава шестая
– Что ты об этом думаешь? – спросил Габри у Клары, когда они стояли на каменном мосту и смотрели вниз, на реку Белла-Белла.
Ему пришлось напрячь голос, чтобы перекричать рев воды.
Бегущая под ними река, такая чистая и тихая летом, сегодня кипела. Она превратилась в бурлящее месиво из коричневой пены, ледяных обломков, веток деревьев, попавших в воду во время весеннего разлива.
Все так естественно. Все так предсказуемо.
Но была одна проблема.
Избыточность. Воды было слишком много. Слишком много льда. Слишком много леса несли воды реки.
Габри и Клара повернулись и посмотрели вниз по течению.
– Черт, – пробормотала Клара, потом повысила голос: – Тут образуется затор. Я думаю, пора браться за мешки с песком.
– Кто-то говорит про мешки с песком? – спросила подошедшая к ним Рут.
Ее коротко стриженные седые волосы были убраны под траченный молью шерстяной шарф, концы которого она связала под подбородком, отчего стала похожа на страдающего от зубной боли пожилого викторианского джентльмена. И на утку.
– Послушай, Рут, – заговорил Габри с преувеличенным терпением. – Мы это уже проходили. Когда мы призываем волонтеров заполнять мешки песком, это не значит, что мы собираемся устроить битву носками, заполненными песком.
– Дерьмо, – сказала Рут.
– Нет, – возразил Габри. – Вовсе не дерьмо, как мы выяснили прошлой весной.
Клара перешла на другую сторону моста и посмотрела на свой сад, выходящий на Белла-Беллу. За последний час река быстро поднялась, и оставались считаные дюймы до того, как она выйдет берегов.
– Я никогда не видел, чтобы она поднималась так рано, – заметил Габри, подойдя к Кларе.
– Ты говоришь про реку или про Рут? – спросила Клара.
Габри рассмеялся, потом внимательнее присмотрелся к их соседке.
Рут выглядела вполне серьезной, даже мрачной. Зато утка казалась осоловелой. Правда, у уток такой вид не редкость.
– Что ты об этом думаешь, Рут? – спросил Габри громким голосом, превозмогая рев воды и естественную склонность Рут ничего не слушать.
Она была старейшим жителем Трех Сосен, и насчет ее возраста ходили разные разговоры.
«Мы нашли ее под камнем», – любил рассказывать Оливье, партнер Габри. Рут и в самом деле немного напоминала окаменелость.
Кроме всего прочего, она занимала должность шефа добровольной пожарной команды, не потому, что была прирожденным лидером, а потому, что жители деревни скорее предпочли бы войти в горящий дом или разлившуюся реку, чем попасть на острый язык Рут Зардо.
Рут запрокинула голову и посмотрела на небо. Оно перестало ронять снег, но все еще грозило пролиться влагой того или иного вида. То есть именно тем, чего им никак не требовалось.
– Я думаю, мы должны заказать больше песка, – заговорила Рут, опуская глаза на реку. – Я проверяла вчера кучу за старым вокзалом, и у нас там его достаточно для нормального половодья, а нынешнее нормальным мне не кажется.
Если кто и знал толк в ненормальном, то это Рут.
