Я никогда не притворялась, что мне нравятся люди, если они мне не нравились. Ничего хорошего сказать про меня Мила не могла, так что и разговаривать с ними было не о чем.
– Ну и как тебе? – Катерина с любопытством подалась вперед, от чего ее грудь вжалась в поверхность стойки с такой силой, что, казалось, могла взорваться в любой момент.
– Что как? – Я с трудом перевела взгляд на ее шоколадно-молочное лицо.
– Да все. Любопытно просто. Я малыша с семи лет помню. Такой он… впечатлительный.
– И доверчивый, – подхватила Илона. – Очень ласковый и ранимый мальчик. Я думала, ты прям порнозвезда, раз так настроила его против матери, а оказывается, просто мелкая школьница-неформалка.
– Неужели ты не понимаешь, что влезла к людям в жизнь и все испортила? – с неприкрытой агрессией подхватила Катерина. – Как подумаю об этом, сердце кровью обливается.
– Где же было ваше сердце, когда все эти люди издевались над ним?
– Кто это над ним издевался? – ахнула Илона.
– Вы, вообще, в курсе, что тот мужик, которого он убил, сломал ему три ребра? А ожоги на спине видели? А рубцы? А шрамы? С семи лет знаете? И? Вы что, не понимали, что происходит?
В глазах обеих вспыхнула ненависть:
– А ты типа спасительница?
– Типа – да! Человек из-за всех этих издевательств пытался покончить с собой! А всем по фиг.
– Это он тебе наговорил или ты сама придумала? – ядовито прошипела Илона.
– Это же из-за Дианки он тогда вскрылся? – Катерина вопросительно посмотрела на нее.
Илона кивнула:
– Любовь, ревность, шестнадцать лет, страсть, гормоны, все дела, – Илона мерзко разулыбалась. – Ты же видела Диану? Ходячий секс.
– Она же для него старая. – Я была так ошарашена, что не знала, что еще сказать.
– Она прекрасная. Он всегда ее любил, – томным голосом заверила Катерина.
– Не думаю, что что-то изменилось, – Илона подмигнула ей.
– Идите к черту!
На улице немного посвежело, однако дышать легче не стало.
Конечно, наивно и чересчур самонадеянно было считать, будто Амелин мог любить только меня, но я никогда не задумывалась ни о чем подобном, и представить, что раньше в его сердце был кто-то другой, тем более эта ужасная Диана, никак не получалось.
Перед глазами пестрым калейдоскопом закрутились воображаемые картинки из его прошлого.
Я дошла до перекрестка и остановилась на светофоре.
Кеды сильно запылились. Когда Амелин догнал меня, я продолжала их рассматривать.
– Не нужно было туда ходить, – он попытался взять ее за руку, но зажегся зеленый, и мы перешли на другую сторону. – Ты на меня за что-то обижаешься?
– Просто устала и еду домой.
– Давай поговорим.
Такой взгляд, голос и тон, будто ничего не произошло.
– Ты правда из-за нее кончал с собой?
На секунду лицо его сделалось каменным, затем жизнерадостно расцвело.
– Это невероятно! Я, конечно, надеялся, но, зная тебя, почти не рассчитывал, – он резко обхватил меня и, прижавшись щекой к моей щеке, крепко стиснул. – Ты представить себе не можешь, как я счастлив!
– Я думала, тебе так невыносимо жилось, а оказывается, просто любовно-истерический идиотизм. И вообще, как ты мог? Она же такая… У меня нет слов, Амелин.
Я попробовала высвободиться, но он удержал:
– Прости, но я все равно рад, что ты ревнуешь. У меня даже на сердце как-то легче стало. Так может быть? Вроде происходит что-то нехорошее, и я понимаю, что тебе неприятно, но ничего не могу с собой поделать.
– Значит, не будешь отвечать?
– Это было один раз. Просто как-то все наложилось в один момент.
Мы стояли посреди дороги, и людям приходилось обходить нас.
– Вообще-то, ей всегда нравилось, что я любил ее. Она смеялась и поощряла. Иногда сама провоцировала. Такое очень сложно объяснить. Только не думай, что я не понимал, что я малолетний пацан, а она – взрослая и красивая женщина. Ясное дело, понимал. Вот и бесился. Над этим тоже все смеялись. И она, и Мила, и остальные. И над стихами смеялись, и над подарками. Я ей даже песню на радио заказал. «Бель».
– «Бель»? Серьезно?
– В общем, глупо все было, и я знал, какой я глупый.
Возле нас остановился дед с палкой и принялся бухтеть, что мы «перегородили дорогу».
Пока он стоял и нудил, мы молчали, но с места не сдвинулись, а когда ушел, Амелин продолжил:
– Однажды перед тем случаем она пришла ко мне в школу, я уже не помню зачем, и, когда расспрашивала, где меня найти, сказала, что она моя девушка. Полшколы вывалило на нее посмотреть. Наверное, тогда я и обнадежился.
Диана в то время несколько месяцев жила у нас, и мы много времени проводили вместе. А потом она привела какого-то левого мужика. Я знал, что у нее их много. Она и раньше так делала, но в тот раз я не выдержал. Завалился к ним и устроил скандал. Мужик неплохой оказался, пальцем меня не тронул, хотя оснований было предостаточно. Просто оделся и ушел. А Дианка высказала мне много чего обидного. Очень много. Разного. Я пытался объяснить ей, что люблю ее и сделаю ради нее все, что ей захочется, тогда она выпалила на эмоциях: «Чтоб ты сдох». Ну а я на эмоциях попытался исполнить ее пожелание.
Амелин замолчал, выжидающе глядя на меня.
Конечно, у меня не было причин и прав обижаться на его прошлое. Наверное, это действительно была ревность, но я еще никогда не чувствовала ничего подобного по отношению к нему.
Он любил меня, и это было само собой разумеющимся явлением, существующим, не подлежащим сомнению фактом. Как всходящее по утрам солнце или смена времен года. Так было, есть и будет.
Но как он вообще мог любить кого-то до меня?
– Знаешь, Амелин, я думала, у нас с тобой все серьезно, а ты, оказывается, уже умирал из-за кого-то. Значит, все это ерунда. И твоя любовь ничего не стоит.
– Да ты что, глупенькая? – Он отстранился, взволнованно потряс меня за плечи, потом снова прижал к себе. – Я же из-за тебя жить хочу, а не умереть, а это, если хочешь знать, гораздо сложнее.
После поездки в клуб остался неприятный осадок, и мы все-таки решили разойтись по домам, но остановились, прощаясь в сквере возле моего дома, и зависли на два часа, пытаясь избавиться от проскользнувшей отчужденности.
Он сидел на лавочке, а я в полудреме лежала у него на коленях, вытянувшись во всю ее длину. Наши рюкзаки валялись рядом.
– Ты раньше ездила в поездах?
– Конечно. Раз сто. Ладно. Не сто. Три раза.
– В детстве я садился на диван и представлял, как еду на поезде куда-нибудь очень-очень далеко. В самое счастливое место на земле, – он взял мою руку и поцеловал ладонь. – Вот и сейчас такое чувство, будто, сидя здесь, я туда еду… Мы вместе едем. Если ты не против. Ты же хочешь в самое счастливое место на земле?
– Очень. И желательно навсегда.
Он поводил по ладони пальцем:
– У тебя есть линия счастья.
Я раскрыла его испещренную кучей бледных хаотичных черточек руку.
– А у тебя она есть?
– У меня нет. Только шрам из подвала.
– Зато линия жизни до самого запястья.
– Я все равно в это не верю.
– Я тоже.
– А в поезд верю.
– И я.
На лавочку напротив уселась полная пожилая женщина в платке и беспардонно вперилась в нас пристальным взглядом.
– Чего она так смотрит? – поежилась я.
– Хочешь, чтобы я ее прогнал?
– Можно. Иначе я ей нагрублю.
– Есть один способ.
– Только умоляю – не стихи.
– Тогда другой – не самый действенный, но может сработать.
Он наклонился и поцеловал меня. Сообразив, что он решил ее смутить, я поддержала план. Мы целовались долго, с картинной страстностью, как в кино, но способ не сработал. Тетка продолжала смотреть. Так что в конце концов смутилась я и повернулась к ней спиной.
– Кстати… меня в универ взяли, – сказал он ни с того ни с сего. – Позавчера узнал. Времени как-то не было рассказать…
– Да ладно?! А чего таким тоном? Не рад, что ли?
– Не знаю.
– С ума сошел? Ты же столько занимался!
– Я не думал, что поступлю. А теперь с этим нужно что-то делать.
– Как что-то делать? Я тебя не понимаю, Амелин!
Растрепавшаяся челка занавешивала ему глаза, но я догадалась.
– Серьезно? Ты боишься? Боишься, да? Я угадала?
– Нет, – неуверенно ответил он.
– Да!
– Нет.
– Ладно, пусть «нет», но меня не обманешь, – я приподнялась, заглядывая ему в лицо. – В мире столько всего интересного, а ты просто хочешь забиться в нору и никогда оттуда не вылезать.
– Мир злой и несправедливый. Ничего хорошего от него ждать не стоит. Я думал, ты это знаешь.
– Прекрасно. Будем прятаться в норе, – изображая укрытие, я натянула на голову подол его футболки и подула в голый живот.
Амелин со смехом выпрямился, и я, не удержавшись, кубарем скатилась с лавочки.
Упала на теплый, пыльный асфальт дорожки и от нелепости случившегося расхохоталась. Костик вскочил, стал поднимать, но он тоже смеялся, поэтому возился долго. Наконец поставил на ноги и отряхнул.
Тетка продолжала пристально смотреть.
– Что? – не выдержала я. – Что вы на нас так смотрите?
Первые секунды женщина словно зависла, затем очнулась и взглянула на меня.
– У меня сын умер, – сказала она. – Утром. Там, в Саратове. Лег спать и не проснулся.
Мы в растерянности помолчали. Потом я извинилась, и, забрав рюкзаки, мы пошли домой.
Поезд в счастье отправился дальше без нас.
Глава 5
Никита
