Паша сначала обрадовался. Он как раз закончил университет и вступал в жизнь под хмельком великих идей. Но тут, увы, обнаружилось, что в новой стране философы не нужны. Однако они не знамя, их на свалку истории не выбросить. К тому же там уже не оставалось свободного места. Поэтому философов разобрали по разным учебным заведениям, чтобы они за скромную зарплату сеяли разумное-доброе-вечное на совершенно неплодородной почве.
Паша заходил в учебную аудиторию, обреченно сеял семена знаний и почти физически слышал, как звонко они отлетают от голов студентов.
И тут ему повезло. Гуляя по набережной и философски наблюдая за игрой облаков, Паша столкнулся с женщиной. Столкновение было не сильным, женщина устояла на ногах, но не смолчала:
– Глаза дома забыл?
Паша стал размышлять о том, в какой философской системе эта фраза из фразеологизма становится содержательным высказыванием. В эти секунды женщина усердно оглядела его и обрадовалась:
– Паша! Ну ты в своем репертуаре! Все в облаках витаешь?
Паша опустил глаза с небес до уровня ее лица. Сквозь ретушь времен на него смотрела Вера, однокурсница и одногруппница по философской альма-матер.
– Вера! А ты что тут делаешь? – задал он странный вопрос.
– Гуляю, – дала она нормальный ответ.
– Одна? – зачем-то спросил он.
– Нет, уже с тобой, – засмеялась Вера.
Вариантов не было. Дальше пришлось идти вместе. Паша твердо решил сбежать, как только набережная закончится. Его манили собственные мысли, а Вера распугивала их своей болтовней.
– Ты как? Где?
– Студентов учу.
– Чему?
– Философии.
– А оно им надо?
Паша стал подбирать слова, чтобы максимально лаконично донести мысль, что субъективно трудно оценить объективные потребности. И вообще, потребности по-разному трактуются в разных философских системах.
Но Вера ответила сама:
– Вот! То-то! Им это и даром не нужно! Паша! Ты же умница! Почти гений! Ты же у нас на курсе один эту хрень понимал.
– Ну не один… – промямлил Паша, с удивлением открывая для себя приятность лести.
– А я думала, ты скажешь, что философия – не хрень!
– Не хрень, – исправился Паша.
– А если не хрень, то давай я тебя в институт устрою, в академию наук.
– Там ставок нет, я уже пытался, – признался Паша.
– Конечно, с улицы туда не зайти. Но у меня там знакомый на хорошей должности… Короче, решено! Хватит студентов мучить. Давай лучше науку делать! – объявила Вера план действий.
И этот план Паше понравился. Он кивнул. Ему и самому порядком надоела студенческая аудитория, где даже Сократ не смог бы оторвать молодых людей от девайсов.
Они как раз подошли к концу набережной, пора было расставаться. Вера записала его телефон и повернула назад. Тут только Паша заметил, что у нее все еще хорошая фигура.
Паша шел домой, пытаясь думать про облака. Но мысли возвращались к Вере. Точнее, к вопросу: «Позвонит?»
Она позвонила через два дня. Ровно столько времени понадобилось Вере, чтобы найти Паше место в академии наук.
Сообщив, какие документы нужны, к кому и в какой кабинет обращаться, Вера проверила:
– Тебе все понятно? Вопросы есть?
– Есть, – сознался Паша. – Ты замужем?
– А тебе зачем? – неподдельно удивилась Вера.
– Для полноты картины, – честно ответил Паша.
– Ну, для полноты отвечу: да. Мой муж – начальник департамента в Министерстве науки и высшего образования. А ты думаешь, как я тебя устроила? Давай! Жми на газ! Пока.
И она повесила трубку.
Почему-то Паше стало неприятно. Он попытался разобраться, что именно задело его. Замужество Веры? Ответственный пост мужа? Но она не обязана выходить замуж за дворника.
Паша укорил себя за мещанские мысли и начал готовить папку с документами, куда заботливо вложил свои немногочисленные научные статьи. Научные тексты были его гордостью, свидетельством его полноценности и даже в чем-то привилегированности.
В назначенный день он переступил порог института. Лабиринт кабинетов, которые он должен был пройти, напоминал ему конвейерную ленту, по которой он плыл как полуфабрикат какого-то изделия. В конце пути его поздравили с должностью старшего научного сотрудника и попросили зайти к заместителю директора по научной работе. Для личного знакомства.
И он поплелся, подгоняя себя внутренними пинками.
Ему очень хотелось, чтобы заместитель директора оказался занят. Но тот так обрадовался Паше, словно других важных дел у него не было.
– А! Вот вы какой! Звонили! – И он ткнул пальцем наверх. – Всегда рады помочь, пойти навстречу, так сказать. Ну что ж? Будем работать вместе? В одном, так сказать, коллективе? – радостно спросил он.
– В одном, – уныло подтвердил Паша.
– Меня Вячеславом Всеволодовичем зовут, – протянул руку начальник.
«Как много букв!» – почему-то подумал Паша. Он придирался, потому что замдиректора ему не понравился.
– Павел Петрович, – представился он.
Мужчины пожали руки.
Паша решил, что можно уходить. Он ошибался. Все только начиналось.
– Присаживайся! – властно сказал шеф. – Ничего, что я на «ты»?
Паша предпочел бы остаться на «вы». Но пока он подбирал слова, чтобы не резко, но однозначно дать это понять, все было решено.
– Так же проще работать! Это же коню понятно! – жизнерадостно завершил начальник. – Только ты ко мне на «вы» обращайся, типа субординации. Мне-то все равно, но положение обязывает. – Он зачем-то подмигнул.
У Паши зачесалось во многих местах сразу.
– А вы тоже философский факультет заканчивали? – спросил он.
– Нет, я другой, – ответил Вячеслав Всеволодович и, чтобы закончить с расспросами, пояснил: – Совсем другой.
После этого еще минут сорок он рассказывал Паше о задачах, стоящих перед их институтом. Задачи были весьма конкретные. Паша понял, что философия в этом кабинете понимается как набор показателей по количеству опубликованных статей. Понял и тут же забыл.
Началась новая жизнь. Паша просыпался счастливый и бежал на свидание с книгами. Такая деятельность давала возможность отстраниться от современности, которая шумела и давила на нервы. И только в тиши библиотеки Паша отдыхал и благодарил Бога за то, что такой отдых в его случае называется работой, за которую ему платят зарплату. Скромную, но достаточную, если смотреть на жизнь философски. А по-другому он и не умел.
Через пару месяцев ему передали просьбу Вячеслава Всеволодовича, чтобы Паша зашел к нему в кабинет. И Паша понуро поплелся к шефу.
– Приветствую! – обрадовался тот, как родному.
Паша не ощутил в душе ответной радости. Наоборот, тоску и тревогу. Предчувствие его не обмануло.
– Паша! Меня, конечно, предупреждали, что ты умный и все такое. Но это тебя не оправдывает. У нас же учреждение. Коню понятно, что тут есть система отчетности. Где твои статьи?
– Я работаю… Вчерне готова статья о Шпенглере.
– Вчерне? Одна статья? – возмущенно изумился шеф.
– Одна, – мужественно подтвердил Паша.
Повисла пауза. Вячеслав Всеволодович вставлял эту цифру в свои расклады.
– Кто такой Шпенглер? – сдался он.
– Автор «Заката Европы», – в свою очередь изумился Паша.
– Так коню понятно, что Европа закатывается. Мигранты свое дело сделают, укатают Европу.
– Шпенглер писал свою книгу в начале прошлого века, предупреждал о двух революциях, белой и цветной, грозящих Европе закатом. Цветная – это мигранты, а белая революция – это идеи либерализма, уничтожающие традиционные иерархические структуры, свойственные сословному обществу, – пустился Паша в объяснения.
– Так, – соображал замдиректора, – значит, мигранты и либерализм. Ага! Сейчас это актуально. Тогда ты про мигрантов осторожнее пиши, чтобы все было политкорректно…
– Так Шпенглер…
– Кто отвечать будет? Шпенглер? Про мигрантов, я сказал, аккуратно, а вот про либерализм можешь со всей большевистской прямотой рубануть. Сейчас либералов только ленивый не пинает. Короче, работай, но быстро. Учти, не будет Шпенглера, не будет премии.
Паша изумился тонкой связи немецкого философа и российской премии.
Но статью сделал.
Однако страна ставила перед наукой все более изысканные требования. На самом верху решили, что настоящая наука – это то, что напечатано на английском языке в иностранном журнале. Отечественные философы опечалились. Это математику можно изложить на посредственном английском, и все поймут, потому что «иксы» и «игреки» интернациональны. А философия живет в точном словоупотреблении. Тут и на русском языке смысл ускользает, а поди изложи на английском.
На решение этой сложной задачи руководство института отрядило Вячеслава Всеволодовича. У него не было философского образования, то есть ничто не мешало ему двигать науку вперед.
Он собрал коллектив и яростно начал:
– Наша задача – стать частью мировой науки, а со временем и ее авангардом. И мы решим эту задачу.
В полной тишине он окинул взглядом воинство очкариков и сколиозников, преимущественно немолодых людей, и повторил:
– Мы решим эту задачу. С вами или без вас.
Это было самое краткое собрание в истории института. Прения были излишни.
Паша начал корпеть над английским. В принципе, язык он знал неплохо. Но все равно написание статьи потребовало от него погружения и собранности. В этом состоянии он пропустил то, что делалось в институте.
Но институт напомнил о себе. Его вновь вызвал Вячеслав Всеволодович.
– Паша, меня беспокоят твои темпы.
– Темпы чего?
– Интеграции с мировой наукой, – на полном серьезе ответил шеф.
– Я почти закончил статью. Осталось только привести формат в соответствие с требованиями журнала.
– Какого?
– Очень хороший американский журнал, один их ведущих в своей области…
– Паша, ты в своем уме?
– А что не так? – Паша покраснел. Он почувствовал себя учеником в кабинете завуча.
– Коню понятно, что тебя там отфутболят. Они русских авторов не печатают в контексте глобальной политики…
– Наука – вне политики, – робко возразил Паша.
– Кто тебе такое сказал? Ну где у вас, философов, практический интеллект? Ты понимаешь, что это провал! Твои коллеги уже по нескольку статей сделали.
– Как? – изумился Паша. Он точно знал, что в коллективе его считают самым умным.
– А так! Вот отчетность по вашему отделу, – шеф ткнул в какие-то бумаги. – Философ Пустодыхлов сделал аж три статьи. А Бронебойнов пять! Вот им отечественная философия скажет спасибо!
Паша почувствовал в груди толчки зависти.
– В каких журналах это опубликовано? – тихо спросил он.
– Как в каких? В иностранных!
– В каких иностранных?
