Если вы считаете, что холод – — – это страшно, то вы ошибаетесь. Нет
ничего ужаснее изнуряющей, монотонно жгучей жары. Когда сам воздух
плавится и становится горячим, когда ноги вязнут чуть ли не в кипящем
песке, а кожа краснеет и печет, потому что ее обожгло безжалостными
лучами.
И жажда, она подкрадывается очень медленно, неумолимо. Вначале просто
сухостью во рту, потом начинает драть в горле и болеть в груди, а потом
вам просто хочется начать жрать песок, лишь бы избавиться от этих
мучений.
У меня отнимались последние силы, чтобы не думать о воде, я думала о чем
угодно. Я вспоминала свое знакомство с Айсбергом, я вспоминала маму и
детство и неумолимо бежала за машиной все быстрее и быстрее. Чтобы
догнать окно и закричать, что хочу пить, что я согласна на все, лишь бы
меня отпустили, лишь бы весь этот кошмар прекратился. Меня тошнило от
вида солнца, тошнило от вида песка. Я возненавидела все это всеми
фибрами своей души.
Но ведь он не убил меня… я все еще живая, и рано или поздно это
закончится. Всему рано или поздно приходит конец.
Я подбежала к окну, но оно было затонировано, и что делает внутри этот
жуткий человек, мне неизвестно. Постучала, но он ударил по газам и
поехал быстрее. Я закричала, упала на песок, и меня потащило животом и
лицом по горячему и рассыпчатому мерзкому мареву. Песок забился мне в
рот, в уши, в глаза. Я тщетно пыталась встать, и мне казалось, что
проклятые песчинки забились совершенно везде и трут. До крови до мяса
трут меня везде, и я вся словно напитана ими.
Зачем он делает это? Зачем так издевается надо мной?
– — Зачееем? – — заорала я, и машина притормозила, давая мне возможность
встать. – — Зачем тебе это? Тыыыы! Бесчувственная тварь! Я хочу пить!
Слышишь, я хочу пить! Когда меня найдут....ты поплатишься за это!
Ты....тебя разорвут на части…мой любовник…мой…мой любимый, он
президент, слышишь? Он меня ищет! И когда найдет…а он найдет, тебе
отрежут яйца. Он меня ищет! Ясно тебе! Ищет!
Пока я орала, машина стояла, и я стучала со всех сил в окно.
– — Пииить! Ублюдок! Я хочу пить! Дай мне воды!
В этот момент машина снова поехала.
– — Урод! Ненавижуууу! О божеее....пожалуйстааа! Я больше не могу, не
могу идти. Я устала, у меня нет сил. Отпустите…прекратите, я согласна
на все…на всеееее. Прошу....пожалуйста. Глоточек воды!
Я упала от бессилия и отчаяния на колени, меня протащило вперед, и
машина наконец— то снова остановилась. Дрожащая, вся в песке, с красной
обгоревшей кожей. С песком даже в горле я стояла на коленях и плакала,
глядя на свои дрожащие руки, на следы от веревки и на вспухшую
ободранную кожу плод ней. Наверное, я дошла до той точки дикого
отчаяния, когда мне самой захотелось умереть. Пусть выйдет и пристрелит
меня. Да, так будет лучше, я больше не могу, я окончательно сломлена....
Я просто хочу пить.
Дверца машины отворилась, и я увидела, как черный ботинок ступил на
песок. Вздрогнула, не решаясь поднять голову. Меня всю трясло, и от
дикой жажды и жары мне теперь казалось, что мне холодно, а не жарко.
Медленно мой палач подошел ко мне. Я видела, как ступают ноги по песку и
оставляют следы подошв с красивым четким рисунком, как от колеса
трактора.
– — Значит, согласна на все?
От звука его голоса меня подбросило, и я резко подняла голову вверх.
Рука в перчатке сдернула очки и стянула маску. При виде его лица я молча
закричала. Просто открыла рот, но оттуда не вырвалось ни звука.
Потому что я его узнала.
Глава 2
У каждого счастья есть определенное время. Ничто не длится вечно. Ничто
не достается просто так и без жертв. На халяву. За все нужно
расплачиваться. Вот она, его расплата. Непомерно высокая и болезненная
(с) Ульяна Соболева. Пусть любить тебя будет больно
– — Маршировать от бедра! Я сказал, от бедра!
Отец щелкнул ремнем у самого лица маленького Петра и ткнул его затылком
вперед так, что тот клюнул носом в пол огромного зала их пятикомнатной
квартиры в центре города. Майор Ростислав Батурин опять был пьян. Его
красное лоснящееся лицо склонилось над сыном, и он прорычал, выдыхая
перегаром в огромные широко распахнутые темно— синие глаза, наполненные
слезами:
– — Маршировать, бль! Встал, руки по швам и вперед! Ать— два! Ать— два!
В Суворовское пойдешь, сученыш, там из тебя всю дурь выбьют. Танцевать
он хочет, на пианино брынькать, в шахматки играть. Я те потанцую, танцор
хренов, и поиграю! Пдоров у нас отродясь не было!
И ударил ремнем по лицу, да так, что рассек бровь, и кровь залила висок
и щеку. Петя не мог объяснить отцу, что он не пдор и что ему девочки
нравятся, а еще ему нравится с ними танцевать. Обнимать за талию, вести
в танце, управлять, кружить. Не орать «Крооооуууугом! Шагом марш!», а
просто танцевать, двигаться и думать. Много и очень много думать. Дед
Пётр когда— то научил его в шахматы играть, и с тех пор это стало его
страстью. ОН играл сам с собой, играл на школьных олимпиадах, играл с
мальчишками и выигрывал. Он всегда должен был выиграть. Лучше всех
танцевать, лучше всех играть на пианино, лучше всех учиться. Петя
Батурин был круглым отличником и младшие классы окончил с почетной
грамотой.
Но отец за каждую медаль бил ремнем по спине и по ягодицам. Бил с такой
силой, что оставались шрамы. Жаловаться некому. Мать всегда принимала
сторону отца, с надменным видом поджимала тонкие губы, вздергивала
острый подбородок и говорила:
– — Ты – — пацан, а пацанов воспитывают отцы. Я в твое воспитание лезть не
собираюсь, а сопли вытирать тоже не думаю. Так что соберись и делай, как
говорит отец.
Бабка, когда жива была, рассказывала, что Алька хотела дочку, а родился
он. С множеством разрывов, с кровотечением, ее спасали несколько суток.
После его рождения ей удалили матку, и детей она иметь не могла…за что
«обожала» единственного сына, оставившего ее бездетной.
– — Если бы не ты…у меня были бы еще детки, я бы родила себе маленькую
девочку, куколку…или еще сыновей. А так ты…со своей идиотской
квадратной головой разорвал меня всю. Я еще жалеть тебя должна? Кто б
меня пожалел?! Выдали за Ростю…и не спросили, а я терпи всю жизнь, и
тебя терпи!
Ее не смущало говорить это четырехлетнему малышу, который прибегал к ней
со ссадинами и шишками, чтобы мать пожалела, а взамен получал
подзатыльник, чтобы не смел реветь. Для него ее холодный взгляд был хуже
майорского ремня. С какой искренней завистью маленький Петя смотрел, как
матери других сыновей провожают их в сад или в школу, целуют в щеку,
дают с собой бутерброды, ласково говорят «сыночек». Его в лучшем случае
называли «Петька», а в худшем – — «кусок дерьма». И он все свое детство
пытался доказать, что он не кусок дерьма, что его есть за что
любить…что его можно любить. Он не Петька....Ничего, когда— нибудь он
вырастет, и они все станут его бояться. Придет день, и все узнают, кто
такой Петр Батурин!
А отец бил, чтоб не зазнавался и на него свысока не смотрел.
– — Щенок ты еще, на батю свысока поглядывать. Учишься хорошо? Молодец!
Но это не твоя заслуга, а МОЯ! Я – — майор советской армии Ростислав
Петрович Батурин! Они меня боятся и ставят тебе хорошие оценки, а ты
тупой и никчемный кусок дерьма! Ты сам никогда и ничего не добьешься!
Без меня ты – — ноль без палочки!
Его отдали в военное училище после третьего класса. Он принял клятву
суворовца и понял, что теперь на самом деле родителей у него как бы и
нет. Впрочем....в какой— то мере это избавило его от вечных побоев. На
медосмотре врач только и цокала языком, а вторая приговаривала.
– — Это ж сын майора Батурина…ну сама понимаешь, а он с Васенковым – —
лучшие друзья. Так что молчи лучше.
– — Так на нем места живого нет. Его же избивали, я должна донести куда
надо и…
– — Донести она должна! Молчи, дура несчастная. Донесешь и без места
останешься. Может, заслужил. Откедова знаешь. Смотри, глаза какие дикие,
волчьи у него. Зыркает как.
Генерал Васенков – — приближенное лицо самого президента. А дочка
Васенкова вхожа в дом Батуриных и выросла вместе с Петькой. В одном
классе училась. Мымристая такая, с косичками, вечно ни одну девочку к
нему не подпускала и всегда рядом с ним сидела.
«Наши отцы дружат, а значит мы, как брат и сестра, и я всегда должна
быть рядом». Он не хотел, чтобы она была рядом. Она его раздражала....но
за ссоры с Людочкой отец снова бил. Поэтому Петя просто молча ее терпел,
а целовал за школьным двором Таньку с рыжими косичками и карими глазами.
Теперь он мог забыть о Тане и о своих школьных друзьях, пребывание в
училище было круглосуточным, а режим, как в армии: в 7 утра – — подъем,
зарядка, умывание, завтрак, после чего 6 часов занятий, затем обед,
личное время, выполнение домашних заданий, ужин и отбой.
Все предметы точно такие же, как и в школе в обычной, но еще и военная
подготовка и…его любимые танцы, а также культура, этикет и
многое— многое другое. Все остальное, как в казарме. Наряды по очереди и
в наказание вне очереди. В роте, по столовой, по плацу. Обычные каникулы
назывались отпуском, а после первого курса все уезжали в летний лагерь.
Вначале Петьку чмырили, даже пытались бить. У них свой костяк
образовался, и Петьке там было не место. Вожак – — Костя, все его
приколистом называли. Он и женщин с дерьмом мешал, и девочек бил. Та еще
тварь. Взъелся на Петра за то, что тот всегда и везде первый. Подбил
темную ему устроить. Устроили. Избили. А когда Петька с лазарета вышел,
то первым делом на футбольном поле подошел к Приколисту и…откусил ему
нос. Завалил на землю, придавил и изо всех сил впился зубами в
переносицу.
Нос так и не пришили. Приколист остался без носа в прямом смысле этого
слова. Петьку отмазал отец. Наконец— то сделал то, в чем так долго и
упорно упрекал своего сына. Но зато Батурина не просто боялись, теперь
его обходили десятой дорогой. Ему даже кличку дали Сатана.
В выходные курсантов отпускали домой, но Петя обычно оставался в
