– Странно слышать такие речи от духовного лица, – я пользовался передышкой на эти импровизированные переговоры, чтобы восстановить дыхание и сбросить напряжение в мышцах, – в пении псалмов я с вами состязаться не собираюсь, так и вы не пытайтесь состязаться со мной в фехтовании.
– Тише, тише, князюшка! – снова ухмыльнулся похожий на крысу Микола. – Просто поверьте, что шансов у вас нет. Пойдемте с нами по-хорошему, и мы обещаем замолвить за вас слово перед протоинквизитором!
У меня и до этого-то особых сомнений не было касательно того, чьи это люди, а тут уж и вовсе все ясно стало. Побоялся-таки Никита Андреевич меня сам трогать, решил дешевенькую комедию разыграть. Якобы люди протоинквизитора в его отсутствие забрали меня из темницы Сыскного приказа в свои подземелья. А там уже по ситуации – может, просто запытали бы меня до смерти, а может, в самый разгар процесса явился бы весь такой взволнованный и возмущенный самоуправством инквизиции господин Глазков и спас меня от неминуемой смерти. Чтобы, значит, я по гроб жизни благодарен ему был.
Дешевые фокусы, дражайший Никита Андреевич! Нет в вас размаха, разгула воображения и полета фантазии. Тоже мне комбинация! Впрочем, с Глазковым, а также с отцом Пафнутием разберемся чуть позже. Сейчас у меня тут три товарища в очереди стоят, и обойти их своим вниманием никак не получится.
Я выдохнул изо рта струйку пара, только сейчас обратив внимание на чрезвычайно морозную для второй половины апреля погоду. Мало того, что морозец на улице, так еще и снежинки этак лениво, словно нехотя, кружатся в утреннем воздухе, будто в очередной раз подчеркивая мою связь с Князем Холодом. Я подставил под снежинки обмотанную уже изрядно порубленным камзолом левую руку. На синей ткани белые снежинки смотрелись особенно эффектно. Что я потеряю, попытавшись сыграть на такой погодной аномалии? Да ничего!
– Необычайно морозная погода для конца апреля, не так ли? – произнеся это, я нарочито улыбнулся и отряхнул руку. – Отличное утро для смерти, господа монахи!
Степан остался невозмутим. Разве что уголок рта немного дернулся, но понять, что это было – попытка выразить мне свое презрение или подавленное на корню желание расхохотаться во все горло – не представлялось возможным. А вот крысоподобную физиономию Миколы улыбочка как-то вдруг покинула. Да и третий участник, перехватив шпагу в левую руку, принялся нервно вытирать внезапно вспотевшую ладонь о рясу. Ну, хоть что-то.
Я пошел в атаку, сосредоточившись на противнике со шрамом на лице и стараясь держать в поле зрения персонажей, которых счел второстепенными на данный момент. Степан вынужденно отступил на несколько шагов, но дальше дело застопорилось – защищался он на редкость грамотно, а я был слишком стеснен в маневрах, чтобы ставить перед ним неразрешимые задачи. Тем более что и остальные монахи не сидели без дела.
Боец, чьего имени я до сих пор не знал, попытался атаковать меня справа, но стоило мне только отмахнуться, как он поспешил разорвать дистанцию. Хитрец Микола пока только обозначал угрозу, постепенно двигаясь вдоль стены конюшни по левую от меня руку. Отпускать его далеко было нельзя, поскольку в таком случае я перестану его видеть, и тогда все закончится очень быстро.
Я усилил натиск на Степана, заставив того отступить еще на пару шагов, после чего метнулся влево, сбил клинок Миколы в сторону резким батманом и попытался поразить его в корпус. Тот ушел из-под удара, отскочив назад, но я, спеша воспользоваться мгновениями свободы от других участников боя, прыгнул следом, отбил левой рукой попытку нанести мне режущий удар слева направо, затем сделал еще шаг вперед и ударил его эфесом шпаги в подбородок. Стена конюшни была уже у Миколы за спиной, потому увернуться он не сумел – стукнувшись затылком о стену, упал наземь. Тут бы и добить его хорошим ударом шпаги, да времени не хватило. Пришлось срочно разворачиваться к его товарищам, чтобы не быть заколотым в спину.
Несколько неприятных мгновений я отражал атаки сразу двух противников, да еще имея прямо за спиной пресловутую стену, за которой слышалось фырканье разбуженных шумом лошадей, после чего удалось подловить самого опасного из оппонентов на небольшой небрежности. В результате острие моего клинка оставило кровавый росчерк на лбу Степана, принеся мне такую необходимую передышку, ибо это вынудило отступить обоих монахов.
– В следующий раз подставь правую щеку! Для полноты картины! – воскликнул я, намекая на возможность заполучить шрамы на всех частях лица.
Степан молча провел рукавом по лбу, не столько вытерев, сколько размазав выступившую кровь, и полез левой рукой под рясу. Не нравится мне это, но стоять и гадать, чего он там извлечь хочет на свет божий, я не буду. Тем более что у меня тут недобитый должничок имеется.
Я метнулся влево, где успевший отползти к углу конюшни Микола уже поднялся на ноги и активно сплевывал кровь из разбитого рта, злобно поглядывая в мою сторону. Как же вытянулось от страха его лицо при виде приближающейся смерти в моем обличье! Шпагу-то он перед собой успел выставить, да только толку от этого не было никакого – не оклемался чернец от предыдущего нокдауна и к новой схватке готов не был. В следующее мгновение его клинок взмыл в воздух, а мой вошел в его тело, после чего я сбил его с ног плечом и отбежал примерно на то место, с которого начал этот бой.
Что там с Игнатом? Кажется, он немного в другой позе лежит, да и дышит вроде. Жив! Только бы геройствовать не решил, с этих головорезов станется – прикончат, если заподозрят, что очухался. С другой стороны – должны понимать, что сейчас только он меня здесь держит. Не честь дворянская, не жажда мести, а именно он! Пусть меня засмеют и тысячу раз обругают господа прагматики, но раненого Игната я на милость врагов не оставлю. Да, выход на улицу у меня за спиной, в каких-то десяти метрах, и вряд ли эти убийцы в рясах смогут догнать меня в городе. Да, я сам мог бы добежать до дома Григорянских и получить помощь, но в это самое время кто-то из врагов может тихонько прикончить моего беспомощного товарища. Так что – нет, не побегу, иначе до конца жизни себе не прощу этого малодушия.
Опустив шпагу к земле, я стоял и ждал неторопливо приближающихся чернецов. Сколько времени прошло с начала стычки? Неужели Лунгин еще не добрался до усадьбы Григорянских? Что так долго? Или мне только кажется, что минула целая вечность с момента ухода Архипа? Эх, помощь бы мне сейчас не помешала! Одно дело – тренироваться в фехтовании, и совсем другое – серьезный уличный бой со смертельным исходом. Подустал я, дышу, словно загнанная лошадь, сердце тарабанит в груди, пот по телу льется, а в венах бушует адреналин. И правая рука наливается тяжестью, что совсем уж нехорошо, потому как прилично фехтовать левой я так и не научился.
Вот и мои «заклятые друзья» из инквизиции подтянулись к месту новой баталии. Им тоже нелегко пришлось: дышат тяжело, отфыркиваются, один кровь с лица утирает, другой левой рукой зажимает рану на плече. Но все-таки их двое. Да еще вон у Степана в руке появился кинжал-дага с раскрытой ловушкой. Если память мне не изменяет, в нашем мире такая дага с двумя боковыми клинками, расходящимися в стороны от основного, называлась немецкой. Этакий трезубец получается в раскрытом виде, которым можно парировать удары и задерживать на мгновение вражеский клинок для проведения своей атаки. Говорят, что и сломать чужую шпагу можно, но это как-то сомнительно, крепление боковых клинков выглядит достаточно хлипко.
Степан провел несколько напористых атак, в которых его единственный оставшийся в строю товарищ пытался играть вторым номером. Результатом этого наступления стал мой отход на несколько метров, неприятное рассечение на правом предплечье от человека со шрамом на лице и легкий укол, пропущенный мною от второго монаха в левое бедро.
Через минуту дело усугубилось порезом на правом боку – это уже Степан постарался. Зато я достал безымянного монаха рубящим ударом по запястью, отчего бедолага выронил шпагу.
И тут помощь пришла, откуда я ее никак не ожидал. Поспешивший пойти вперед, чтобы отвлечь мое внимание от временно обезоруженного соратника, Степан внезапно оказался схвачен за лодыжку лежащим на земле Игнатом, запнулся и накренился вперед, так что мне оставалось только вытянуть руку со шпагой вперед, чтобы оборвать земной путь мерзавца – удар пришелся в район сердца.
Не мешкая ни мгновения, я повернулся к последнему врагу, с шипением и ругательствами вынужденного взять шпагу в левую руку. Однако, увидев смерть несомненно самого умелого из своих товарищей, он счел свои шансы на успех слишком ничтожными и бросился наутек. Тем более что в этот момент находился на пару шагов ближе меня к выходу со двора.
Но удача, похоже, окончательно отвернулась от представителей инквизиции, потому что в каком-то метре от ворот последний чернец оказался сбит с ног вбежавшим с улицы Григорянским.
Вслед за князем Василием во двор гостиницы ворвались еще по крайней мере два десятка вооруженных людей, половина которых была в форме Зеленодольского пехотного полка.
– Игнат, ты как? – спросил я у своего телохранителя. Тот в ответ только вяло махнул рукой. Мол, все нормально, жить буду.
– Миха! Миха!
Я обернулся на источник звука и обнаружил князя Григорянского, с выпученными глазами обозревающего боле битвы.
– Чего кричишь?
– Это все как? – он в удивлении развел руками.
Что ж, картина действительно была заслуживающей внимания. Хмурое морозное утро, лениво кружащиеся в воздухе снежинки, гостиничный двор, заваленный телами, и я, в окровавленной рубашке, со шпагой в руке, посреди всего этого безобразия.
– Чертов ты Князь Холод! – восхищенно воскликнул Григорянский. – Простые смертные не способны на это!
– Иди к черту, Григорянский! – бросил я сердито. – Ты бы еще дольше заставил себя ждать, нашел бы здесь мое хладное тело! Плохо бегаешь, Вася!
– А что, собственно, происходит? Я всего на пару часов отлучился домой, а ты успел попасть в тюрьму, бежать оттуда и сцепиться с инквизицией! – князь емко обрисовал мои приключения за вторую половину этой длинной ночи.
– Забираем всех живых и быстро к тебе. У нас много дел, дружище. Очень много дел!
4
Из города выбирались верхом. Благо что сплошной городской стены у Ивангорода уже давно не было. В верхах до сих пор хватало «гениев фортификации», ратовавших за постройку новой сплошной стены и готовых угробить во имя великой цели несколько лет и большую часть бюджета страны. Полная глупость и пережиток прошлого!
Столица разрасталась в стороны с такой скоростью, что никакими стенами охватить ее уже не представлялось возможным. Для защиты же от возможного вторжения вокруг Ивангорода были построены военные городки, откуда расквартированные там части имели возможность быстро развернуться в нужном направлении и связать боем противника до подхода основных сил. Вот в один из таких городков и лежал наш путь.
Мои раны наскоро обработал домашний врач Григорянских, Игната пришлось оставить под его же присмотром. К сожалению, Ханееву и Цветкову помочь уже было невозможно. От Ольховского должны были прибыть люди, забрать тела погибших товарищей, а также прихватить оставшихся в живых лжемонахов – ох, зря вы так, господин протоинквизитор! Теперь-то я точно не спущу это дело на тормозах, и плевать мне на взаимоотношения с церковью!
Я был на ногах уже больше суток, и это были, мягко говоря, непростые сутки. И тревожили меня сейчас не полученные в бою раны, а накопившаяся усталость, но позволить себе потратить хотя бы час времени на сон я не мог. Нельзя было упускать инициативу – Никита Андреевич не будет сидеть сложа руки.
С удовольствием проделал бы этот путь в карете, но тогда пришлось бы выбирать для передвижения только широкие улицы, где вероятность повстречаться с патрулями была очень велика. А вот перекрыть все возможные пути выхода из города для небольшого отряда из двух десятков всадников видится задачей невыполнимой.
Сначала пришлось удалиться от центра в сторону западной окраины, потом мы долго петляли по границе жилых кварталов и района мануфактур, являвшегося своеобразным прародителем городских промышленных зон, постепенно смещаясь к северу. При пересечении улицы Северной, за пределами города переходящей в Кузнецкий тракт, с трудом разминулись с патрулем красномундирников. А вот перейдя в восточную часть Ивангорода, уже почувствовали себя свободнее – здесь было много новостроек, затеряться среди которых не составляло особого труда.
Выбравшись за город, мы пустили коней в галоп. Вплоть до самого военного городка местность здесь тянулась открытая, и если уж где-то можно было перехватить меня, так это здесь. Но то ли мои оппоненты еще не сумели сориентироваться в изменившейся обстановке, то ли у них элементарно не было под рукой достаточных сил для противодействия, но никакой засады на нашем пути не случилось. Лишь на въезде в военный городок Восточный дежурный офицер предупредил нас:
– К нам красномундирники пожаловали!
– Много? – поинтересовался князь Григорянский.
– Офицер и два солдата, – охотно поделился новостями дежурный, – с полчаса как прибыли, да мы их тут держали, пока от коменданта приказ пропустить не поступил! Они злились, бумагой с печатями размахивали, но мы – ни в какую! Пусть у себя в Сыскном приказе командуют.
– Отлично, поручик! Благодарю за службу! – похвалил я дотошного офицера, въезжая под арку ворот.
– Рад стараться, ваше сиятельство! Все по уставу!
Правильно, все по уставу! Разыскники есть служащие Сыскного приказа, а не Воинского, так что пусть тут своими бумажками с печатями не размахивают. Это во дворце нам приходится кроме званий и должностей учитывать еще положение при дворе и родственные да дружеские связи, а здесь все просто и ясно: разрешат вышестоящие командиры войти в городок, значит, войдете, не разрешат – извольте отправляться восвояси.
Мы-то как раз были для дежурной смены вышестоящим начальством, потому никаких заминок с пропуском не возникло, и, промчавшись мимо тренирующих штыковой удар солдат, спустя пару минут мы уже входили в здание штаба.
В приемной царила напряженная обстановка. Помещение было заполнено армейскими офицерами разных полков, обеспокоенно перешептывающимися и бросающими откровенно неприязненные взгляды на сиротливо стоящих в углу двоих красномундирников. Бедняги явно чувствовали себя не в своей тарелке, но так все и было задумано.
При нашем появлении все разговоры мгновенно стихли, офицеры замерли по стойке смирно.
– День добрый, господа офицеры! – на ходу поприветствовал я собравшихся.
– Здравия желаем, господин генерал-лейтенант! – гаркнул в ответ хор мужских голосов.
А в кабинете коменданта городка, которым сейчас являлся мой давний знакомец полковник Торн, разыгрывался другой акт этого спектакля. Майор Чусовой нервно расхаживал по комнате, заложив руки за спину, а Филипп Христофорович сидел за столом, невозмутимо глядя на посланца Глазкова сквозь напяленное на нос пенсне. Предъявленный красномундирником документ одиноко лежал на столешнице перед полковником.
– День добрый, Филипп Христофорович! – я пожал руку попытавшегося вскочить Торна, одновременно сделав ему знак, что он может остаться сидеть.
– Не такой уж добрый, Михаил Васильевич, – полковник все-таки поднялся и лихо щелкнул каблуками, – судя по успевшим дойти до нас слухам, так вообще не добрый.
– Вы, как всегда, правы. Но мы должны сделать все от нас зависящее, чтобы не усугубить ситуацию. Что тут у вас? – я по-хозяйски потянул со стола бумагу за подписью Глазкова.
– Да вот, – Торн махнул рукой в сторону замершего посреди кабинета Чусового, – господин из Сыскного приказа пытается указывать нам, что делать.
– А, майор Чусовой! – воскликнул я, делая вид, что только что заметил его присутствие. – Мне кажется или вы уже арестовывали меня сегодня? И что же? – я небрежно взмахнул бумагой. – Опять то же самое: задержать, арестовать, доставить! Обвинение в убийстве патриарха, покушение на жизнь государя! Как же мне надоела вся эта чушь!
Поддавшись эмоциям, я разорвал приказ Никиты Андреевича на маленькие кусочки и подбросил в воздух. Замысловато кружась, частички важного документа упали на пол. Зря. Нужно было сохранить – вдруг бы в качестве улики пригодился?
– Служба, ваше сиятельство! – выдавил из себя майор. – Я только выполняю приказы своего командира.
По его обескураженному виду можно было заключить, что он никак не ожидал встретить меня здесь. Скорее всего, ставка делалась на Северный военный городок, где сейчас был расквартирован мой родной первый Белогорский пехотный полк. Только этот вариант был отвергнут мною сразу, как самый очевидный.
– Понимаю вас, господин Чусовой, да только и вы нас поймите, – я направился было к майору, чтобы усилить эффект от своих слов, произнеся их, глядя ему прямо в глаза, но вовремя вспомнил, что тот чуть не на голову выше, и остановился у края стола. – Здесь подчиняются распоряжениям начальника Воинского приказа, а не Сыскного! А поскольку Федор Иванович из-за вражьих происков временно не может исполнять свои обязанности, значит, в данный момент вся полнота власти в Воинском приказе принадлежит мне, как первому заместителю его высочества. Следовательно, мы тут имеем полное право послать вас с незабвенным Никитой Андреевичем далеко и надолго.
– Как вам будет угодно, ваше сиятельство! – угрюмо отозвался Чусовой.
– Но мы сделаем по-другому! – я усмехнулся, поскольку не собирался задерживать красномундирников против их воли, но и не отпускать раньше времени. – Мы отправимся в столицу вместе с вами, майор! Вы, мы с князем Григорянским, а также третий Белогорский пехотный полк и два эскадрона кузнецких драгун в придачу.
– Но, ваше сиятельство! – воскликнул Чусовой, видимо, желая упрекнуть меня в попытке захвата власти.
– События сегодняшней ночи обязывают меня ввести усиленные меры безопасности! – отрезал я. – Полковник Торн, будьте добры отдать нужные распоряжения, а я пока напишу приказы для комендантов других военных городков!
Вот так, Никита Андреевич! Слишком много на себя берете! Я-то отдаю себе отчет, что меня не вся страна любит, но вас-то любят еще меньше, а мой авторитет в армии просто несопоставим с вашим. Так что в ближайшие часы я переверну ситуацию обратно с головы на ноги.
В Ивангород мы вошли около двух часов пополудни если не под приветственные крики публики – все-таки настроения в городе после ночных событий были испуганно-настороженные, то не без ноток одобрения уж точно. Слухи об аресте разыскниками Князя Холода и его чудесном побеге из застенков уже распространились среди горожан, а что подчиненные Глазкова, что служители инквизиции не пользовались любовью в народе. Так что на меня, шествующего во главе армейских колонн, жители столицы смотрели с восхищением и надеждой.
Войти в крепость не составило особого труда. Распоряжений на мой счет Никита Андреевич отдать не удосужился – видимо, не ожидал от меня подобной прыти, а усиленные наряды дворцовой гвардии пропустили меня без особых проблем, поскольку в отсутствии государя подчинялись опять-таки руководству Воинского приказа.
Однако же я не кинулся сразу искать Глазкова во дворце, а отправился прямиком в свои покои, к жене и сыну. Уж это явно поважнее будет сведения счетов со старым параноиком.
Превозмогая вновь навалившуюся усталость, я взбежал к себе на этаж и постучался в запертые двери.
– Кто там? – донесся до меня обеспокоенный голос Иванникова.
Слава богу! Значит, Сашку красномундирники не тронули, а он, предупредив Ольховского, не побоялся вернуться во дворец.
– Открывай, Сашка! Я вернулся. Все в порядке!
– Ваше сиятельство, слава богу! – Щелкнул замок, дверь распахнулась, явив моему взору вооруженного обнаженной шпагой и пистолетом моего секретаря.
– Здесь все нормально? Княгиня дома?
– Миша! Слава богу! – появившаяся из внутренних покоев Натали бросилась в мои объятия, но тут же отстранилась, внимательно оглядев меня с ног до головы. – Ты ранен!
– Пустяки. Вот Игнату досталось. Пришлось оставить его у Григорянских дома. Павлуша как?
– Все хорошо, я велела его сегодня не выводить на улицу.
– Правильно сделала. Царский дворец временами бывает чертовски опасен для проживания. Наверное, стоит готовиться к переезду в свой дом, а то близость к трону когда-нибудь сыграет с нами злую шутку.
Вопрос о переезде поднимался у нас не единожды, но каждый раз что-нибудь мешало принять решение о переселении. Жить во дворце было не так уж удобно, а учитывая рождение сына и увеличившийся штат прислуги, еще и достаточно тесно, но престиж и близость к центру принятия решений пока перевешивали. У нашей семьи, объединившей наследство Бодровых и Ружиных, были обширные владения в Холодном Уделе и Корбинском крае, но поскольку большую часть времени мы проводили в столице, то пришлось озаботиться и здесь покупкой участка под строительство своего дома. В данный момент он уже был почти готов – близились к завершению отделочные работы. Так что уже можно было плюнуть на небольшие неудобства и съехать из этого вертепа. Тем более что новый дом, первым в столице, был оснащен водопроводом и местной канализацией.
– Я все сделаю, – супруга взяла меня под руку и отвела в угол комнаты, подальше от чужих ушей. – Миша, прошу тебя, будь осторожен! Глазков – сволочь изрядная, но ты же знаешь его помешанность на соблюдении интересов Ивана Федоровича! Государь не простит, если ты расправишься с ним. А из-за протоинквизитора могут быть большие неприятности с церковью.
– Не волнуйся, дорогая, – поспешил я успокоить Наталью, – для меня сейчас главное – обеспечить Федора лучшим лечением, какое только может быть. Ты знаешь, мне не нужна власть, мне нужна возможность делать нашу страну лучше и сильнее. И сейчас нужно реагировать на наглое покушение на жизни государя и наследника и смерть митрополита и других отцов церкви, а не устраивать междоусобицы. Так что крови не будет. По крайней мере, на моих руках. Но и совсем оставить действия этой парочки без внимания тоже нельзя.
– Ты выглядишь очень уставшим, может, стоит поспать несколько часов, потом браться за дела?
Боится, что глупостей наделаю. Да нет, я уже все продумал. И остыть успел. Если бы мне отец Пафнутий или Никита Андреевич попались сразу после боя в гостиничном дворе, может, я и дал бы волю эмоциям, а сейчас – нет. Глазкова нужно аккуратно «придушить», «перекрыть ему кислород», чтобы не мешал работать. А вот протоинквизитора пора убирать с политической доски, этот товарищ совершенно невменяем и недоговороспособен. Чего доброго, еще в выборы нового патриарха влезет, а это нам совсем не нужно. Долго я его терпел, но произошедшее сегодня ранним утром – это уже далеко за гранью дозволенного. Никто не давал права инквизиции создавать бандформирование, да еще впускать его членов в царский дворец и натравливать на людей.
– Не волнуйся, Натали, – я аккуратно поднес ее руку к губам и поцеловал, – всего несколько важных распоряжений, и я вернусь. Действительно нужно поспать, ночка выдалась убойная.
Небрежно произнося фразу «несколько важных распоряжений», я словно намекал на простоту предстоящих дел, однако же все было совсем не так.
Перво-наперво я вызвал во дворец доктора Георга Карловича Мейнинга. Однажды он уже спас жизнь царевичу Федору, почему бы не попробовать еще раз? После того случая в поместье графа Измайлова по моей рекомендации бывшего фрадштадтца, а ныне подданного Таридии привлекли к преподаванию сначала в Южноморском, а потом и в Ивангородском университете, потому вызвать его во дворец оказалось делом несложным.
Убедить личного врача семьи Соболевых Ивана Юрьевича Ракитина прислушаться к мнению Мейнинга тоже было нетрудно, а зная деликатность и дипломатичность Георга Карловича, не приходилось сомневаться, что два профессионала скорее найдут общий язык, чем будут с пеной у рта доказывать верность именно своей точки зрения.
Далее я посетил канцлера и утвердил его во мнении, что правительство должно выполнять свою работу, несмотря на события последних дней. Все должно идти своим чередом, государственный механизм должен работать безостановочно.
Затем мы вместе с начальником Посольского приказа Арбениным набросали текст ноты протеста, которую он должен был сегодня же вручить фрадштадтскому послу.
После Посольского приказа пришла пора пообщаться с главными редакторами двух пока единственных печатных изданий страны: «Вестника» и «Известий». При кажущемся сходстве тематики и названий «Вестник» считался газетой сугубо проправительственной, доносящей до широких масс взгляды и идеи правящей верхушки. «Известия» же те же самые новости подавали в более легковесной манере, позволяя себе иногда делать выпады в сторону более консервативных коллег и каждый выпуск завершая публикацией новинок от местного поэтического цеха. Смешной для человека двадцать первого века набор отличий в местном обществе создавал иллюзию серьезного противостояния, чем и привлекал дополнительное внимание к обеим газетам, обеспечивая им бешеную популярность. На людях и главные редакторы, и корреспонденты «Вестника» и «Известий» смотрели друг на друга косо и разговаривали исключительно «через губу», но, когда я вызывал издателей пред свои светлые очи, оба дружно выслушали мои пожелания и наставления, без ссор и ругани. Объяснялось это очень просто – самим своим существованием газеты были обязаны мне и финансировались из государственной казны.
Сегодня я в полной мере воспользовался своим кураторством прессы, изложив редакторам нужную версию происшествий. Ответственность за взрыв пороховой мины я целиком и полностью возлагал на фрадштадтских шпионов, а свой побег из застенков Сыскного приказа подал как нападение разбойников, прикрывавшихся именем святой инквизиции, на спешившего по государственным делам в сопровождении офицера свиты и двух служащих контрразведки князя Бодрова. Особый упор делался на назначение пожизненных пенсий семьям погибших и оплату образования их детям за мой личный счет – народ должен знать, что я всегда забочусь о своих людях, даже после их смерти.
После газетчиков я встретился с главами контрразведки Ольховским и внешней разведки Буровым. Сначала по отдельности, потом с обоими вместе. С расследованием взрыва по большому счету было уже все ясно, требовалось быстро сделать ответный ход, дать понять островитянам, что возмездие за подобные выходки будет быстрым и неотвратимым. Несколько проектов по Фрадштадту у нас уже были в работе, но выводить их на решающую стадию еще было рановато. А вот провести небольшую акцию устрашения, которая бы идеально вписалась в общую картину нашей большой игры, – в самый раз. Посмотрим еще, кто кого, но, видит бог, не мы это начали!
Только разобравшись со срочными делами, я нашел время для Глазкова. Да и то вышло это случайно.
Я знал, что начальник Сыскного приказа в помещениях своей службы отсутствует и что территорию царского дворца он не покидал, но выяснять его местоположение я не приказывал. А тут зашел в покои государя осведомиться о состоянии здоровья и нос к носу столкнулся с бледным и взъерошенным Никитой Андреевичем. При нем было трое красномундирников, со мной – офицер и три солдата охраны. Кроме того, в комнате находились еще двое слуг и горничная. В воздухе явственно запахло грозой, все присутствующие на мгновение замерли в немой сцене.
– Каково состояние государя? – холодно осведомился я, глядя в упор на главу разыскников.
– Слава богу, опасности для жизни нет. Лекари говорят, что дней через десять Иван Федорович сможет вернуться к исполнению своих обязанностей.
