Божий суд по случаю такого скопления людей решили провести не в здании, как обычно, а прямо на площади. Решение правильное, но понравилось не всем. К неудовольствию толпы, крыльцо окружила рота солдат. Они встали в каре и подняли пики – похоже на частокол, каким огораживают загоны для скота. Послышались ругательства. Дело необычное; как правило, никто даже и подумать не мог, чтобы позволить себе такую дерзость – сквернословить. Суд все-таки. Но толпа уже не могла унять охватившее ее кровожадное возбуждение.
Не надо забывать – многие пришли заранее, хотели занять место поближе. Они стояли уже много часов. Ни присесть, ни заняться чем-то – каждая минута ожидания добавляла толпе озлобления.
Наконец служитель вынес большой барабан и поставил его в центре ограждения. Одобрительный гул – значит, все же собираются завершить дело до вечера. Служитель вернулся в дом, притащил стол, опять скрылся и на этот раз принес в одной руке стул, а в другой – чернильницу и перо для писца. И опять исчез. А в третий раз явился налегке, с маленьким глиняным стаканчиком, в котором зловеще клацали игральные кости. Пару раз швырнул их на барабан – видно, хотел удостовериться, что кости правильные и падают в случайном, а не кем-то предусмотренном порядке.
И опять скрылся. Ничего удивительного: пока он бегал туда-сюда, из толпы выкрикивали оскорбления, разве что не плевались. И плевались бы, если бы не частокол солдатских пик.
Что происходит с людьми? Никогда, ни при каких условиях эти достойные, трудолюбивые крестьяне и работники ничего подобного себе бы не позволили. Но толпа – это не люди. Искать разум в толпе – дело глупое и бессмысленное. В толпе умирают все чувства, кроме жажды крови и разорения.
Солдаты расступились и пропустили судью и присяжных. Кто-то из них шел пешком, кто-то на всякий случай ехал на лошади – мало ли что придет в голову обозленным долгим ожиданием людям.
Собравшиеся оживились. Послышались выкрики, громкие приветствия перемешались с не менее громкими упреками. И призвать людей к порядку никто не решался. Опытные чиновники знали – толпа всегда беременна бунтом. Так было вчера и, боюсь, так будет и завтра. Запальным шнуром для взрыва может послужить все что угодно: неловко оброненное слово, жест, неправильно истолкованная гримаса.
Приехали и господа, их тоже пропустили в здание. Ротмистр Лёвеншёльд, прост из Бру, заводчик из Экебю, капитан гвардии из Хельесеттера. Всем им пришлось выслушать упреки и насмешки – им-то не пришлось толкаться здесь часами! Господа небось только что проснулись, да еще и освежились перегонным.
Никто не отвечал. Все знали: неудачно оброненное слово может привести к беде. Молча проследовали в дом.
И только тогда все обратили внимание на молоденькую девушку, стоявшую у самого оцепления. Маленькая, хрупкая – с чего бы ей досталось такое почетное место? Ее попытались оттеснить, но кто-то крикнул – не трогайте, это же дочка Эрика Иварссона из Ольсбю.
И ее оставили в покое. Но ненадолго: начали ехидно спрашивать, кого бы ей больше хотелось увидеть на виселице – отца или жениха? И как у нее вообще хватило наглости сюда явиться? И, собственно, какого рожна дочь или невеста вора должна стоять на лучшем месте?
Тут кто-то поведал, что девчушка не из пугливых: она не пропустила ни одного заседания суда. Кивала и улыбалась обвинителям, будто была уверена, что ее родных завтра же, ну, самое позднее – послезавтра выпустят на свободу. И обвиняемые, глядя на нее, тоже обретали мужество – хоть одна живая душа уверена в их невиновности. Все же есть на свете человек, который даже мысли не может допустить, чтобы какое-то несчастное кольцо, пусть и сто раз золотое, толкнуло их на такое ужасное преступление.
Она часами высиживала в суде, красивая, терпеливая, спокойная. Ни разу никого не обидела, не поставила в глупое положение. Ни разу не заплакала, ни разу не вышла из себя. Можно сказать, подружилась со всеми – и с судьей, и с исправником, и с присяжными. Никто бы из них не признался, но поговаривали, что уездный суд никогда, ни при каких условиях не оправдал бы обвиняемых, если бы не она. Невозможно даже представить, чтобы Марит Эриксдоттер могла так любить убийцу и грабителя.
Она пришла и на этот странный суд. Пришла, чтобы осужденные могли ее видеть. Пришла, чтобы служить им опорой и поддержкой. Она будет молиться за них, покуда идет необычная жеребьевка. Молиться и просить о Господней милости.
И кто знает? Яблоко от яблони недалеко падает, это так, но выглядит-то она вовсе не как дочь убийцы. И сердечко у нее любящее. Что да, то да.
Так что пусть стоит, где стоит.
Девушка, разумеется, слышала выкрики в толпе, но бровью не повела. Не плакала, не отвечала, не пыталась убежать. Она знала твердо – ее присутствие послужит несчастным утешением. В озлобленной, возбужденной предвкушением казни толпе никто, кроме нее, не посочувствует осужденным.
И надо признать, стояла она не напрасно. У многих тоже были дочери, такие же кроткие и невинные, как эта девушка, и люди понемногу начали соображать: они ни за что не хотели бы видеть своих дочерей на месте этой Марит. Начали раздаваться голоса в ее защиту, кое-кто даже пытался урезонить самых назойливых крикунов и остряков.
И когда после бесконечного ожидания двери суда распахнулись, многие, надо отдать им должное, почувствовали облегчение не только за себя, но и за Марит. Не будем строго судить: кое у кого на дне бурлящего озера ненависти, злого любопытства и жажды крови все-таки били робкие родники человечности и сострадания.
Медленно и торжественно на крыльцо вышли служитель, исправник и подсудимые. Наручники с них сняли, но у каждого по бокам шли двое солдат. За ними выступали пономарь, прост, присяжные, писец и судья. Последними явились важные господа и несколько зажиточных, уважаемых хуторян, удостоившихся чести пройти за ограждение; повернись дело по-иному, среди них были бы и братья Иварссоны. Исправник и подсудимые с конвоем прошли налево, судья и присяжные заседатели – направо. Господа остались у дверей. Писец со своими свитками сел за стол и начал чинить перо.
Роковой барабан стоял посередине, ничто не мешало его видеть.
Как только процессия появилась, в толпе началось движение. Парни поздоровее проталкивались поближе, отталкивая женщин и стариков. Они попробовали было оттеснить и Марит Эриксдоттер, но она, маленькая и тоненькая, встала на четвереньки, проскользнула между ног солдат оцепления и оказалась на огороженной площадке, по ту сторону палисада из поднятых солдатских пик.
Это было нарушением порядка, и исправник раздраженно кивнул служителю – убрать. Но тот довел ее до столпившихся у дверей зрителей и отпустил – он-то видел Марит на всех судебных заседаниях и знал, что никакого беспорядка от нее ждать не приходится. Лишь бы ей разрешили стоять поближе к своим родным. А если исправнику вздумается отчитать ее за выходку, вот она, никуда не денется, так и будет здесь стоять. Не убежит.
Но уже никто и не обращал внимания на Марит. Прост и пономарь вышли на середину оцепленной площадки. Оба, как по команде, сняли шляпы. Пономарь вытащил книгу псалмов и начал петь. И, только услышав пение, те, кто стоял за оцеплением, начали понемногу соображать, что происходит что-то очень важное и торжественное, что они никогда в жизни такого не слышали и не видели: люди обращались к Всеведущему и Всемогущему в надежде услышать Его волю.
А когда заговорил прост, настала мертвая тишина. Священник обращался к Иисусу, Сыну Божьему, к Тому, кто и Сам когда-то стоял перед Пилатовым судом. Он просил милости – но не для подсудимых, а для судей, чтобы они, не дай Бог, не приговорили к смерти невинного. И, конечно, Иисус сжалится и над собравшимися, не позволит им, как евреям в Иерусалиме, оказаться невольными свидетелями неправедного суда.
Вслед за простом и все обнажили головы. Настроение изменилось, никто уже не думал о земном. Прост воззвал к Богу, и людям казалось, что зов его услышан и Бог уже где-то здесь, среди них. Они ощущали Его присутствие.
И как не ощутить? Чудесный осенний день, такие выпадают очень редко. По голубому небу плывут легкие кружевные облака, а деревья еще не сбросили свой золотой наряд. Один за другим над головами пролетают караваны улетающих в южные края птиц. Их так много, что кое-кто решил: наверняка знак Божий. Господь одобряет этот необычный суд.
Священник закончил молитву. Рядом с ним встал предводитель уездного дворянства и по бумаге зачитал королевский вердикт – такой длинный и запутанный, что многие не успевали следить за смыслом. И все же главное поняли все: король считает, что для земной власти настал час отложить в сторону меч и весы, забыть опыт, забыть веками отточенную мудрость и довериться указующему персту Божьему.
Исправник взял стаканчик и попросил судью и любого из стоящих рядом кинуть кости на барабан – убедиться, что кости как кости, цифры на гранях от единицы до шестерки. Все, как и должно быть. Никакого жульничества.
Когда кубики застрекотали по натянутой коже барабана, многих охватил страх. Эти с виду невинные игрушки стоили жизни и счастья многим их знакомым… неужели можно им доверить провозгласить Божью волю? Стоят ли того они, а может, в них самих таится обман? Наверняка кости изобретены не человеком, а дьяволом.
Кости опробовали, убедились – все в порядке. Подсудимых подвели к барабану. Стакан передали Эрику Иварссону, как самому старшему из трех. Исправник успокоил Эрика – это еще не окончательный жребий. Сначала надо определить, кому кидать кости первым.
Пауль набрал наименьшее количество очков, Ивар Иварссон – наибольшее. Ему и начинать.
За время, что они сидели под стражей, одежда, та же, что и была на них, когда они встретили ротмистра в лесу, испачкалась и истрепалась. И сами обвиняемые, так же как их одежда, выглядели ужасно. Многим показалось, что Ивар Иварссон смотрится лучше других, но этому тут же нашлось объяснение – он же солдат, да еще и побывал в плену. Привык ко всякого рода передрягам. Держится прямо, достойно, ни малейших признаков страха.
Ивар Иварссон принял у исправника стакан и посмотрел ему в глаза.
– Не впервой, – громко, так, чтобы все слышали, сказал он и слегка улыбнулся. – Игрывал я и с Большим Бенгтом из Хедебю. И кости были такие же. Не раз игрывал, пока коротали мы вечера в русской степи.
Исправник хотел было его поторопить, но толпа возмущенно загудела – дай человеку договорить!
– Но даже подумать не мог! – продолжил Ивар Иварссон. – Даже во сне такое не приснится! Надо же, придется еще разок сыграть в кости с самим генералом.
Вот это самообладание! Ему на смерть идти, а он шутит.
Ивар Иварссон сжал стаканчик ладонями – он молился. Тихо прочитал «Отче наш» и снова посмотрел на исправника:
– И молю тебя, Господи наш Иисус Христос… ты знаешь, я невинен, но молю тебя – сделай так, чтобы мне выпало меньше всех. У меня нет ни детей, ни жены, ни любимой, плакать по мне некому.
Произнес эти слова – и, не глядя, кинул кости на барабан.
И что же? Все до единого, и мужчины, и женщины, – все желали, чтобы Ивара Иварссона отпустили на все четыре стороны. Он им понравился – такой мужественный, такой смелый, такой благородный. Как они могли даже подумать, что он преступник? А как невыносимо стоять так далеко, что не только пятнышки сосчитать, сами кости почти не видны!
Судья и исправник наклонились над барабаном, подошли и заседатели. Переглянулись, удивленно пожали плечами, кто-то из присяжных даже пожал руку Ивару Иварссону.
Толпа пребывала в неведении. Начался ропот, возмущенные возгласы.
– Ивар Иварссон выкинул две шестерки, больше выкинуть невозможно, – выкрикнул исправник.
Все понятно – бывший солдат свободен. Послышались радостные пожелания:
– Будь счастлив, Ивар Иварссон!
Но тут произошло событие, повергшее толпу в полное недоумение. Пауль Элиассон издал радостный вопль, сорвал шапку и подбросил в воздух. Это было так неожиданно, что стражники не успели ему помешать. Но что с Паулем? Да, конечно, Ивар для Пауля все равно что отец, но ведь дело-то идет о жизни и смерти! Неужели он и вправду радуется, что освободят кого-то другого, а не его?
Порядок постепенно восстановили, толпа утихомирилась. Все разошлись по своим местам: чиновники направо, стража и обвиняемые налево. Теперь роковой барабан опять виден всем и каждому.
Настала очередь Эрика Иварссона.
Нет, Эрик выглядел далеко не так браво, как его брат. К барабану подошел сломленный старик. Его трудно было узнать, он даже шел с трудом – стражникам пришлось поддерживать его под локти. Неужели это Эрик Иварссон, всегда бодрый, веселый, полный сил и планов? Взгляд его блуждал – похоже, он не очень понимал, где находится и что ему предстоит.
Эрик дрожащей рукой принял стакан с костями и сделал попытку выпрямиться:
– Благодарю Бога… Благодарю Бога, что Он освободил от подозрений моего брата Ивара. Я так же невинен, как и он, но Ивар – лучший из нас двоих, и я прошу Господа нашего Иисуса, чтобы Он позволил мне сделать самый плохой бросок. Тогда моя дочь сможет выйти замуж за того, кого она любит всем сердцем, и они будут жить счастливо до конца жизни.
Так бывает со стариками – тающая сила жизни переходит в голос. Толпа услышала каждое сказанное Эриком Иварссоном слово. Поднялся шум. Непохоже на Эрика, чтобы он признал кого-то более достойным, чем он сам, и тем более пожелать себе смерти ради счастья кого-то другого. Это было настолько величественно, что в толпе уже никто не верил в его вину. Как может такой благородный человек быть вором и убийцей? У многих на глазах выступили слезы, кто-то молился, чтобы Эрик выбросил побольше.
Эрик даже не потряс стаканчик, как это делают игроки. Он, не глядя, перевернул глиняную посудину, отвернулся и замер.
Кости с глухим стуком вывалились на кожаную мембрану барабана. Судья и присяжные поспешили посмотреть на результат.
Подошли к барабану и замерли. На лицах их читалось теперь не просто удивление, как в первый раз, а самое настоящее изумление.
На этот раз они даже не успели объявить результат. Толпа мгновенно все поняла, и тишину прорезал пронзительный женский голос:
– Благослови тебя Бог, Эрик Иварссон!
И сразу последовал многоголосый крик толпы:
– Благодарение Богу, Он помогает невинным! Он помог и тебе, Эрик Иварссон!
И опять в воздух взлетела шапка Пауля Элиассона. Что с ним? Неужели он такой идиот? Неужели не понимает, что обречен на верную смерть?
Эрик Иварссон так и стоял неподвижно. Сначала думали, что он ждет, когда будет известен результат, но странно! – даже когда судья объявил, что Эрик так же, как и его брат, выкинул две шестерки, лицо его ни на секунду не просветлело. Он кое-как добрел до своего места, совершенно обессиленный. Если бы стражник его не поддержал, наверняка упал бы.
Все взгляды были устремлены теперь на Пауля Элиассона. Люди и раньше подозревали, что он и есть преступник, а теперь Пауль, считай, приговорен: вряд ли три раза подряд выпадут шестерки.
Ну что ж, Бог все видит. Но что это?
Все были так ошеломлены невиданным результатом жребия, что никто не заметил, как Марит Эриксдоттер проскользнула мимо стражников и встала рядом с женихом.
Он обнял ее за талию. Никаких поцелуев, никаких ласк. Она просто стояла и молчала, прижавшись к жениху. Никто не мог бы сказать, когда именно Марит успела подойти к Паулю, – все напряженно смотрели, как Эрик Иварссон кидает роковые кости.
Непостижимо! Как она там оказалась? Только что стояла, где поставил ее служитель, – и будто неведомая сила перенесла ее к жениху. По воздуху перелетела, как птичка. И никто – ни охрана, ни грозные судебные чиновники, ни смертельная игра не могли ей помешать.
Любовь… Нет, не обычная земная любовь объединила их в эту страшную минуту. Не юная страсть, нет, что-то иное, выше. Выше и чище. Они могли бы так стоять у плетня в тихое летнее утро – протанцевали всю ночь и впервые открылись друг другу, что хотели бы стать мужем и женой. Или после первого причастия, когда внезапно поняли: души их освобождены от греха. И даже не так – они выглядели так, будто оба уже перешагнули порог смерти. Перешагнули, встретились там, на другой стороне, и осознали, что ничто и никогда не сможет их разлучить.
Девушка, слегка приподняв голову, смотрела на своего жениха с такой любовью, что по толпе прошел ледяной ветерок ужаса. Все внезапно поняли, что жалеть-то надо именно его, Пауля Элиассона. Он как юное деревце, которому не суждено дожить до цветения, не суждено завязать плоды. Как засеянное поле ржи, которое затопчут и лишат возможности поделиться с другими своим богатством.
Пауль осторожно освободил руку, пошел за стражником к барабану и взял стакан с костями. Никакого страха или тревоги не читалось на его лице. Он не стал обращаться к людям, улыбнулся и крикнул Марит:
– Не бойся! Уж Господь-то знает, что я так же невинен, как и остальные.
Он ловко, даже весело покрутил стакан с костями, выкинул их на барабан и ждал, пока они перестанут прыгать по кожаной мембране. И тут уже не потребовалось вмешательство исправника: сам Пауль громко и отчетливо крикнул:
– Шестерки! Я выкинул две шестерки, Марит! Как и они, как Ивар, как Эрик, – две шестерки!
Конечно же он был уверен, что его тут же освободят из-под стражи. Подпрыгнул, уже в третий раз подбросил свою шапку, обнял стоящего рядом стражника и влепил ему поцелуй.
В толпе стали переглядываться. Все-таки заметно, что он русский. Швед никогда бы так себя не повел. Еще ведь не отпустили, чему же радоваться до времени?
Судья, исправник, присяжные и местная знать подошли к барабану – надо было убедиться, что все так и есть, но радости на их лицах не было. Стояли, качали головой, и никто даже не подумал поздравить Пауля Элиассона с удачным броском.
Исправник в третий раз подошел к крыльцу суда:
– Пауль Элиассон выкинул наивысшую возможную сумму – две шестерки.
Толпа зашевелилась, но радоваться, в отличие от Пауля Элиассона, никто не спешил. Мысль об обмане никому не приходила в голову – как тут можно обмануть? Кости есть кости. Но всеми овладело недоумение и даже страх: как же быть? Испытание не внесло никакой ясности.
Что это значит? Все трое одинаково невинны? А может, наоборот, все трое виновны в ограблении и убийстве?
Ротмистр Лёвеншёльд быстрым шагом подошел к судье. Хотел, наверное, сказать, что ничто пока не решено, но судья не стал его слушать, подозвал присяжных, и они скрылись за дверьми суда – на совещание.
Они вернулись довольно быстро.
– Суд склоняется к тому, что результаты испытания следует толковать в пользу обвиняемых и отпустить всех троих на свободу.
Пауль Элиассон оттолкнул стражников и вновь подбросил в воздух свою шапку – и на этот раз поторопился.
– Но! Мы обязаны согласовать решение уездного суда с мнением Его Величества, для чего в Стокгольм сегодня же будет послан курьер. В ожидании решения подозреваемые будут содержаться под стражей.
VIII
Лет через тридцать после этой памятной жеребьевки Марит Эриксдоттер сидела на крыльце свайного сруба в когда-то принадлежавшей ей усадьбе Стургорден в Ольсбю. Собралась связать варежки для внучатого племянника. Пусть порадуется ребенок. Мечтала, чтобы варежки вышли покрасивее, с полосками и клеточками, но с огорчением поняла, что не может припомнить ни один узор.
Порисовала немного спицей на ступеньке, прикинула – ничего не выходит. Поднялась в хижину и открыла свой сундучок. На самом дне лежала шапочка с затейливым, искусно вывязанным узором. Она задумчиво повертела ее в руках и вернулась на крыльцо.
Рисунок, конечно, красивый, но шапочка изрядно побита молью.
Что ж тут удивительного. Тридцать лет никто не надевал. Надо и остальные вещи посмотреть. Моль – такая зараза…
Шапочку украшал большой разноцветный помпон с кисточкой, в нем-то, скорее всего, и гнездилась моль. Марит встряхнула шапочку и чихнула – в воздух взвилось легкое облачко шерстяной пыли. Мало того, помпон оторвался и упал ей на колени. Она покачала головой и посмотрела, можно ли приладить его на место и есть ли в этом смысл. Похоже, уже вся шапка изъедена, начнешь работать – рассыплется в труху.
Внутри что-то блеснуло. Она раздвинула пряжу и увидела большой золотой перстень с печаткой из темно-красного, в изящных прожилках камня. Кто-то зашил его в помпон.
Шапка упала на пол. Она никогда раньше не видела этот перстень, но ей даже не понадобилось разглядывать инициалы и надпись на внутренней стороне – она и так знала.
Марит побледнела и прислонилась к треснувшей балясине. Ей показалось, что сердце сейчас разорвется.
Ее отец, дядя и жених поплатились жизнью за этот перстень – и вдруг она находит его в помпоне вязаной шапки Пауля!
Как он туда попал? И знал ли Пауль сам, что перстень у него?
– Нет! – чуть не выкрикнула Марит. – Он не мог знать!
И тут же вспомнила, как Пауль радостно подбрасывал эту шапочку в воздух – решил, что и он, и братья Иварссоны уже свободны и могут идти на все четыре стороны.
Эта сцена стояла у нее перед глазами, будто все происходило не тридцать лет назад, а вчера.
Она помнила, как толпа, поначалу издевательски-враждебная, постепенно приняла сторону обвиняемых. Она помнила нежно-голубое осеннее небо, тающие белые облака, помнила бесконечные косяки перелетных птиц – те словно заблудились и раз за разом с отчаянными криками проносились над площадью, где происходило судилище. Помнила, как Пауль шепнул ей – скоро и моя душа будет летать над тобой, как эта заблудившаяся птичка… позволишь ли ты ей поселиться под желобом в их усадьбе в Ольсбю?
Нет-нет, Пауль никак не мог знать, что в его шапочке зашит украденный перстень. В шапочке, которую он с такой детской радостью швырял в легкое, ничего дурного не предвещающее небо.
Сердце ее каждый раз сжималось, когда она вспоминала тот день, и она старалась его не вспоминать, но сейчас-то, сейчас надо припомнить все до мелочей.
На следующий день пришло указание из Стокгольма – результаты испытания следует толковать в пользу обвинения: все трое в равной степени виновны и подлежат смертной казни через повешение.
И она, Марит, пришла на казнь. Они должны знать, что есть на свете хотя бы один человек, который верит в их невиновность и оплакивает их ужасную судьбу.
Но, как оказалось, не только она. Теперь уже почти все считали, что невероятное, почти невозможное совпадение следует толковать как раз наоборот: все трое невинны. Ее жалели и старались подбодрить. Да и совпадение ли? Наверняка старый генерал позаботился, чтобы все трое выкинули по две шестерки! И ясно, зачем он так распорядился, тут даже трудно придумать что-то другое: дал понять, что никто из обвиняемых не крал его перстня.
Когда вывели осужденных, по толпе, как порыв ветра, пронесся многоголосый вдох. Женщины плакали, мужчины сжимали кулаки. Тут и там рассуждали вполголоса, что ничего хорошего Бру не ожидает – уезд будет сметен с лица земли, уничтожен, как Иерусалим. Нельзя безнаказанно казнить невинных людей. Многие старались утешить прощающихся с жизнью несчастных, другие выкрикивали угрозы и насмешки в адрес палачей. Особенно доставалось ротмистру Лёвеншёльду – поговаривали, что именно он приложил руку к такому людоедскому толкованию жребия.
Может, именно это и помогло Марит пережить тот день. Да и не только тот день. Если бы хоть кто-то усомнился, дал бы понять, что считает ее дочерью и невестой воров и убийц, она бы не выдержала.
Пауль Элиассон первым ступил на дощатый настил под виселицей. Он встал на колени, помолился, повернулся к пастору и о чем-то его попросил. Пастор кивнул и снял с головы Пауля вязаную шапку. Когда все было кончено, пастор передал шапку Марит – дескать, Пауль хотел, чтобы ты знала: прощаясь с жизнью, он думал о тебе.
И она ни за что бы не поверила, если бы ей сказали, что Пауль знал. Что именно потому и передал шапочку Марит – знал, что в ней зашит перстень, содранный с пальца грозного мертвеца.
Марит повертела шапочку в руках. Где он ее взял? Она точно помнит: она ее не вязала, и никто другой в усадьбе. Должно быть, купил на ярмарке. Или выменял.
Внимательно рассмотрела узор. Красивая была шапочка. Яркая. Пауль вообще любил яркую одежду, всегда ворчал, когда ему шили из некрашеного домотканого сукна или вязали что-то серое. И шапочки – лучше всего ярко-красные, с помпоном и кисточкой. Эта-то шапка ему наверняка пришлась по вкусу.
Марит положила шапочку на ступеньку и закрыла глаза. Только с закрытыми глазами можно заглянуть в прошлое.
Она представила себя в лесу в то проклятое утро, когда перепуганного Ингильберта хватил удар. Ее там не было, но она все же попыталась вообразить всю картину. Вот отец, дядя и Пауль склонились над трупом. Старшие решили отнести тело в село – значит, пошли рубить сучья для носилок. А Пауль задержался – его внимание привлекла шапочка Ингильберта. Наверняка смотрел на нее как завороженный – красно-бело-синяя, затейливой вязки. И скорее всего, не удержался – взял шапочку себе, а свою нахлобучил на покойника. Ничего плохого в виду не имел, так, решил примерить. И наверняка вернул бы шапочку – его собственная не хуже, хотя не такая многоцветная и, надо признаться, не так искусно связана… А Ингильберт, оказывается, зашил перстень в шапочку. Наверное, боялся, что за ним погонятся, – а кому придет в голову искать перстень в шапке? Никому. И меньше всего Паулю Элиассону.
А тут подоспел ротмистр со своими людьми, и он не успел поменяться шапочками с мертвым Ингильбертом.
Наверняка так и было. Ничего другого в голову не пришло. Она могла бы поклясться – так оно и было. Но проверить не мешает.
Марит отнесла перстень в сундучок и с шапочкой в руках пошла на скотный двор – поговорить со служанкой.
Открыла дверь коровника.
– Выходи на свет божий, Мерта, – крикнула в темноту. – Помоги, у меня ничего не получается.
Служанка, вытирая руки, подошла к выходу.
Марит протянула ей шапочку:
– Ты же отменная вязальщица. Посмотри – хочу перенять этот узор, а никак не пойму, как петли считать. Может, ты разберешься?
Служанка взяла шапочку и сказала вот что:
– Ой…
На лице изобразилось изумление. Она вышла из коровника на свет и еще раз посмотрела на шапочку.
– Где ты ее взяла?
– Не знаю… Бог весть сколько лет пролежала у меня в сундуке. А почему ты спрашиваешь?
– А спрашиваю я вот почему: шапочку-то эту я сама связала, вот этими руками. Для братика Ингильберта, в последнее… – она всхлипнула, – в последнее лето его жизни. Он в ней и ушел из дому, и с тех пор я ее не видела. Но как она оказалась у тебя?
– Кто знает… может, свалилась, когда он упал, а кто-то из пастухов подобрал и принес в усадьбу. Но тебе, наверное, не захочется с ней возиться. Такие воспоминания…
– Давай ее сюда… и завтра же получишь узор.
В голосе Мерты по-прежнему звенели слезы.
– Нет-нет. – Марит отвела руку. – Это мучительно…
– Ничто мне не мучительно, если это твоя просьба, Марит.
Да-да, никто другой, именно Марит вспомнила про Мерту Бордсдоттер, оставшуюся в полном одиночестве в хижине на лесном выпасе после смерти отца и брата. Вспомнила и предложила ей работу скотницы в усадьбе Стургорден в Ольсбю. Мерта считала, что всем обязана Марит – та помогла ей вернуться к людям.
Марит вернулась на крыльцо и взялась было за варежки, но работа не шла. Вновь прислонилась к балясине и задумалась – что теперь делать? Если бы кто-то в Ольсбю видел монахинь, женщин, оставивших земную суету ради жизни в монастыре, он мог бы подтвердить: Марит выглядела именно так, как выглядят монахини. На изжелта-бледном, словно восковом, лице ни единой морщины. И если не знать, сколько ей лет, не определить, молодая она или старая. Отрешенность и покой. Покой, доступный только человеку, полностью отказавшемуся от мирских желаний. Давно уже никто не видел, как она чему-то радуется. С другой стороны, сильно опечаленной ее тоже не видел никто.
В тот роковой день Марит решила: жизнь ее кончена. Она, конечно, унаследовала от отца Стургорден, но очень быстро поняла: единственная возможность сохранить усадьбу – выйти замуж. Хозяйству нужен хозяин. Но после смерти Пауля даже мысль о замужестве бросала ее в дрожь. Тогда она переписала Стургорден на одного из племянников, совершенно безвозмездно, но с одним условием: она сохраняет за собой право жить в усадьбе до конца жизни.
С тех пор уже тридцать лет она жила в этом небольшом, но крепком деревянном домике на сваях – и ни разу о своем решении не пожалела. Конечно, время без работы тянется медленно, но как раз работа-то у нее находилась все время. Люди постоянно обращались за помощью – все знали ее мудрость и доброту, и если кто-то заболевал, первым делом посылали за Марит. Вокруг нее постоянно роились малыши. Они знали, кто поможет им справиться с их маленькими горестями. Ее домик всегда был полон детей.
А сейчас она сидела, размышляла, и сердце ее постепенно переполнялось гневом и горечью. Подумать только – как легко было найти этот проклятый перстень! Почему генерал не сделал так, чтобы его нашли? Кольцо вернули бы в могилу, все прояснилось, и все были бы живы. Он же наверняка знал, где его перстень. И почему он не навел судей на мысль хотя бы пощупать шапочку Ингильберта? А вместо этого лишились жизни три достойнейших человека. Значит, отправить их на виселицу генералу было по силам, а найти перстень слабо?
Сначала она решила пойти к просту, отнести ему перстень и рассказать о своей находке, но передумала.
Надо сказать, что к Марит все относились с жалостью и уважением, ее не окружала стена презрения, как бывает с семьями уличенных в преступлениях злодеев. Где бы она ни появлялась – в церкви, на свадьбах или поминках, – люди всегда находили возможность с ней поговорить. Все понимали: совершена ужасная несправедливость. Жители уезда хотели загладить свою вину, откреститься от причастности к неправому суду. Даже те, из Хедебю, – положим, не сам ротмистр, но его жена и сноха – не раз пытались сблизиться с Марит, но она отвергала эти попытки. За тридцать лет не обменялась с Лёвеншёльдами ни единым словом.
И что будет, если она вылезет с признанием? Получается, что люди из Хедебю в какой-то степени правы? Перстень же и в самом деле был у одного из казненных. Могут пойти разговоры: дескать, те трое прекрасно знали, где перстень, и молчали – надеялись на оправдательный приговор. Думали, их выпустят, и они спокойно продадут этот перстень.
Как ни поверни, если она возвратит перстень, значит, ротмистр прав. И его покойный отец тоже. Перстень же и в самом деле был у приемного сына Иварссонов. Поди докажи, что Пауль и знать не знал, что он зашит в его шапочке.
Ну нет. Ничего, что пошло бы на пользу Лёвеншёльдам, Марит делать не собиралась.
А ротмистру Лёвеншёльду к этому времени уже исполнилось восемьдесят. Богатый, уважаемый и могущественный помещик. Король дал ему титул барона. И все эти годы он прожил безбедно, неудачи и несчастья его обходили. И сыновья тоже – богатые, удачно женатые… эти люди отняли у Марит все. Все, все, все.
И вот она сидит тут, на пороге своей жалкой хижины, – одинокая, нищая, ни мужа, ни детей. И все из-за ротмистра. Все эти годы ждала она, что на голову его обрушится кара Божья – и не дождалась.
Марит словно очнулась – из задумчивости ее вывел топот детских ножек.
Двое мальчишек, лет по десять-одиннадцать. Один – Нильс, сын хозяина, ее внучатый племянник, а другого она не знала.
– Тетя Марит, это Адриан из Хедебю. Мы играли в триссу[7], повздорили, и я порвал Адриану шапку. Нечаянно.
Марит, борясь с нахлынувшей изнутри мутной волной неприязни, посмотрела на Адриана. Красивый мальчуган. Доброе, приветливое лицо. И что? Ей всегда становилось не по себе, когда она видела кого-то из Лёвеншёльдов.
– Мы уже помирились, – сообщил Нильс. – Я только хотел попросить тебя починить шапочку Адриану. Как он домой пойдет?
– Хорошо. Починю.
Марит взяла порванную шапочку и встала со ступенек.
– Знак Божий, – пробормотала она про себя, направилась в дом, но на пороге обернулась: – Поиграйте пока во дворе. Скоро будет готово.
Марит закрыла за собой дверь и осталась одна. Теперь ей никто не мешал, и она взялась зашивать порванную шапочку Адриана.
IX
Прошло еще несколько лет, а перстень так и не давал о себе знать.
В тысяча семьсот восемьдесят восьмом году молодая девушка по имени Мальвина Спаак нанялась в Хедебю домоправительницей и экономкой. Дочь пастора из Сёрмланда, она никогда раньше в Вермланде не была и понятия не имела ни о местных обычаях, ни о людях, на которых ей предстояло работать.
В первый же день хозяйка имения огорошила ее необычным признанием.
– Лучше всего не тянуть, – сказала она. – Я должна предупредить фрекен, что в нашем доме появляется привидение. И не так уж редко. – Она жестом остановила вздрогнувшую Мальвину Спаак. – Его можно встретить на лестницах, в коридорах… иногда даже в комнатах. Огромный, могучий мужчина в высоких ботфортах и синем каролинском камзоле. Появляется внезапно и так же внезапно исчезает, не успеешь с ним заговорить. Не пугайтесь, фрекен, если вы его встретите. Он совершенно безвреден. Более того, думаю, он желает нам добра.
Фрекен Спаак только что исполнился двадцать один год. Тоненькая, быстрая и ловкая, при этом энергичная, знающая и удачливая во всем, за что бы ни взялась. Это было не первое ее место работы, и надо сказать, что как только она появлялась в каком-нибудь поместье, сложный механизм большого хозяйства начинал работать как часы.
Но! Мальвина Спаак ни за что бы не устроилась в Хедебю, если бы хоть краем уха слышала о привидениях – она их боялась ужасно. А теперь дело сделано, карты розданы. Она уже здесь, а бедной девушке не пристало быть чересчур разборчивой. Мальвина сделала книксен, поблагодарила за предупреждение и уверила хозяйку, что ни за что не позволит себя напугать.
– Я не из пугливых, – сказала она, втайне надеясь, что хозяйка не заметит, как дрогнул ее голос.
Хозяйка не заметила.
– Да-да, молодец… но мы ведь даже не знаем причины, почему этому призраку вздумалось бродить по усадьбе. Как две капли воды похож на деда моего мужа, генерала Лёвеншёльда, вы наверняка видели его портрет в салоне. Дочери даже и называют его попросту: генерал. «Я сегодня опять видела генерала» – и смеются. Но фрекен, надеюсь, понимает… генерал был достойнейшим человеком, и с чего бы ему… нет, вряд ли. Короче, мы и сами мало что понимаем. Надеюсь, у фрекен достаточно здравого смысла, чтобы не прислушиваться к болтовне прислуги.
Мальвина Спаак решила, что лишний книксен не помешает. Изящно склонилась, заверила хозяйку, что никогда не допустит сплетен, и в душе улыбнулась: легче остановить наводнение или потушить лесной пожар, чем запретить прислуге перемывать кости хозяевам.
На том разговор и закончился.
Конечно, фрекен Спаак была всего лишь бедной экономкой, но происходила из очень достойной семьи. Поэтому, как и гувернер и домашний учитель, была допущена к господскому столу. К тому же она просто-напросто украшала стол. Фрекен Спаак была очень миловидна, приятно посмотреть: тонкая, изящная, светлые волосы, нежный румянец. Добавьте к этому добрый, приветливый характер, трудолюбие и деловитость – стоит ли удивляться, что в усадьбе ее полюбили.
За столом только и говорили о привидении. О том самом привидении, о котором рассказывала баронесса Лёвеншёльд. То девушки, то еще кто-то внезапно сообщал:
– Сегодня я опять видела генерала.
Нашли чем хвастаться…
Дня не проходило, чтобы кто-то ее не спросил: а вам еще не пришлось повидаться с нашим генералом? И когда она отрицательно качала головой, пожимали плечами, словно уличили в чем-то недостойном. Словно она из-за этого стала хуже. Или меньше значила, чем, скажем, гувернер или учитель – те-то без конца встречались с привидением.
Нельзя сказать, чтобы эти разговоры ее не трогали. Как раз наоборот: ее очень пугали фамильярные отношения между обитателями усадьбы и привидением. Она почему-то ясно чувствовала: к добру эта фривольность не приведет. Если вдуматься: существо из другого мира наверняка глубоко несчастное. Оно и появляется только потому, что ищет помощи. Чтобы обрести покой в своей могиле, ему нужна помощь живых.
Мальвина Спаак была девушка решительная, и, будь ее воля, она бы докопалась до причин. Но в одном она была твердо уверена: привидение в доме – вовсе не повод для застольных шуток.
Но молчала. Молчала, потому что понимала: одно неодобрительное замечание по поводу неуместной веселости господ – и она может лишиться места. Единственное, что она могла себе позволить, – не принимать участия в разговорах о призраках и держать свои тягостные предчувствия при себе.
Прошло не меньше месяца, прежде чем она в первый раз повстречалась с привидением.
Пошла утром на чердак отобрать белье для прачки, а по дороге назад встретила на лестнице незнакомого мужчину. Он вежливо посторонился и дал ей пройти. Дело было среди бела дня, и у нее даже мысли не возникло о каких-то привидениях. Разве что удивилась – что делать незнакомцу у них на чердаке? Повернулась, хотела спросить – а его и след простыл. Неужели вор? Она взлетела по лестнице, вернулась на чердак, обыскала все темные углы, чуланы, рабочий кабинет – пусто. И только тут до нее дошло.
– Какая я балда! Это же был генерал!
Конечно же, конечно! Синий каролинский камзол, точно такой, как на портрете, огромные ботфорты… но самое удивительное: она никак не могла вспомнить лицо призрака. Костюм и все остальное помнила ясно, а лицо… лицо будто окутывал туман, вспоминалось только серое, полупрозрачное пятно.
У нее подкосились ноги. Начал бить озноб, зубы стучали, она никак не могла успокоиться. Только мысль, что ей надо организовать обед, заставила фрекен Спаак преодолеть себя и спуститься с чердака. И сразу решила: никому ни слова. Это не предмет для шуток.
Но мысль о генерале не выходила из головы. Она совершенно не умела скрывать свои чувства, и не успели сесть за стол, девятнадцатилетний сын хозяйки, только что приехавший на Рождество из Упсалы, внимательно на нее посмотрел и уверенно сказал:
– Сегодня фрекен Спаак видела генерала.
Фрекен Спаак совершенно не умела врать – покраснела, что-то пробормотала и, конечно, привлекла к себе всеобщее внимание. Посыпались вопросы. Она отвечала сбивчиво и коротко. И, к несчастью, не могла скрыть, что испугалась до полусмерти, хоть и задним числом. Над ней тут же начали подшучивать – надо же! Испугалась генерала! Он же совершенно безобидный.
Фрекен Спаак давно заметила, что и барон, и баронесса от шуток на эту тему воздерживаются. Предоставляют молодежи состязаться в остроумии, но сами – ни слова. И молодой студент из Упсалы тоже отнесся к ее рассказу серьезно.
– Я могу только позавидовать всем, кто видел генерала. Мне бы очень хотелось ему помочь, но мне он не показывается…
Он сказал это так искренне и с таким неподдельным сочувствием, что фрекен Спаак мысленно попросила Господа, чтобы желание этого доброго юноши исполнилось. А вдруг юный барон и в самом деле как-то поможет несчастному генералу вернуться в могилу.
После этого разговора генерал уделял фрекен Спаак все больше и больше внимания. Он являлся ей очень часто, но всегда на секунду-две, не больше. То на лестнице, то в сенях, то в темном углу кухни. Она почти к нему привыкла, но побороть страх все равно не могла.
Никаких закономерностей его внезапных появлений вывести не удалось. Одно из возможных объяснений, которое, впрочем, ничем не подтверждалось: у Мальвины Спаак то и дело возникало ощущение, что в доме есть что-то, что особенно привлекает несчастное привидение. Но ощущение и есть ощущение, не более того: как только генерал понимал, что его заметили, тут же исчезал. Как падающая звезда: говорят, если успеть загадать желание, непременно сбудется. Но поди успей загадать!
И хотя баронесса в первый же день сказала, что привидение вряд ли имеет отношение к старому генералу Бенгту Лёвеншёльду, все остальные были твердо уверены: именно генерал. И никто иной.
– Ему скучно в могиле, – говорили девушки. – Конечно, скучно! Король подарил ему это поместье, а он там лежит и знать не знает, чтотут происходит в его отсутствие. Надо проверить. Не отказывать же ему в этом невинном удовольствии!
А фрекен Спаак после каждой встречи с призраком пряталась в кладовке, чтобы прислуга не видела, как она трясется от страха. Наверняка начали бы хихикать за спиной. Она была бы очень благодарна генералу, если бы тот хоть немного умерил свой интерес к Хедебю, и в то же время понимала: семье Лёвеншёльдов, как ни странно, скорее всего, будет не хватать безвредного и даже уютного привидения.
Как-то раз сидели в обеденном зале. Зимние вечера тянутся долго. Темы для разговоров кончились, свечи догорели, прядильный станок замолк, кто-то задремал над книгой. И вдруг одна из девушек отчаянно закричала – увидела лицо в окне. Кто-то подсматривал из сада. Вернее, лица она толком не разглядела – только два ряда светящихся, будто намазанных фосфором, зубов.
Конечно, тут же зажгли свечи, побежали с фонарем искать нарушителя спокойствия. Никого, разумеется, не нашли. Вернулись домой, на всякий случай задвинули шпингалеты на окнах. Что еще оставалось, кроме как понимающе пожать плечами.
– Генерал. Больше некому.
Но уже поменяли свечи, зажгли фонари. Сон как рукой сдуло, заработала прялка, пошли разговоры.
В доме никто не сомневался – по ночам, когда в обеденном зале никого нет, там хозяйничает генерал. И если бы кто-то решился открыть дверь, тут же бы на него и наткнулся. Но никто не открывал. Во-первых, не решался, а главное – почему бы не дать заслуженному предку провести ночь в тепле и уюте?
Постепенно выяснилось, что генерал не терпит беспорядка. Каждый вечер, заканчивая работу, следили, чтобы все было тщательно прибрано. Каждый вечер фрекен Мальвина наблюдала, как баронесса и девушки аккуратно складывают свою работу. Прялки и пяльцы для вышивания выносили в соседнюю комнату. Даже обрывков ниток на полу не должно остаться.
Спальня фрекен Спаак была рядом с залом, и как-то ночью она услышала, как там что-то с глухим стуком ударилось в стенку, у которой стояла ее кровать, и упало на пол. Потом все повторилось, а потом еще дважды.
– Боже ты мой… – прошептала она дрожащими губами. – Что он там вытворяет?
Она прекрасно знала, кто затевает эти ночные игры. Он. Не самое приятное соседство.
Девушка не спала всю ночь – боялась, что генерал ворвется в спаленку и начнет ее душить.
