Я задумалась, много ли знаю о Бейле на самом деле. Об историях, записанных на его теле. О созвездии маленьких шрамов, изрывших его правую щеку, о темном бугорке на кое-как залеченной ключице. Да, эти истории я знала, и знала, что они говорят о нем. Но помимо этого – что мне было известно?
– Ладно, – сказал он. – Вот, например. Слышала когда-нибудь про скорость тьмы?
Я попыталась вспомнить. «Скоростью тьмы» назывался корабль, на котором я однажды летала. И еще на некоторых планетах это было жаргонное название примитивного очистителя памяти. Неумелые похитители накачивали им жертв, прежде чем возвратить их беспамятными. Точнее, не просто беспамятными. Родные обнаруживали, что отдали деньги за возвращение двадцатилетних хнычущих младенцев. Однажды я об этом писала [тут ссылка] после долгого дня на Дали, проведенного за разговором с женщиной, чьи глаза не переставали метаться, и никогда уже не перестанут.
Но я была уверена, что Бейл говорит о чем-то другом. У термина было еще несколько значений, и все менее интересные. «Скорость тьмы» – броское словосочетание, но это довольно очевидная инверсия «скорости света», ярлык, только и ждущий, чтобы его куда-нибудь налепили. Меня всегда больше интересовало применение.
– Нет, – ответила я. – Никогда не слышала.
– Ясно, – сказал Бейл. – Так еще стимулятор для траха называют, но не на Хладе. Слушай.
Он пошевелился, и я ощутила, как его сердце забилось быстрее. Он провел по вчерашней щетине тыльной стороной ладони и начал рассказывать:
– Ты быстро летишь по Потоку, «же» растет, так что ты становишься тяжелее. – Его всегда заводило действие. Хватало даже слов или мыслей о нем. Вот что между нами было общего – эти пропитанные адреналином разговоры и неусидчивость, и поэтому же нашим отношениям не суждено было продлиться. Мы постоянно куда-то бежали, но это была лишь прелюдия к тому, чтобы разбежаться.
– Это не та постоянная перегрузка, которая бывает у ракетчиков. Простые ракетные скафы тут не годятся. Если хочешь маневрировать на скорости Потока – придется надеть специальный экзо. Этому костюму нужна самая большая амортизация перегрузки, какая только бывает, но ты ведь не в кабине сидишь. Экономичная амортизация, как в ракетном скафе, не поможет. Носила такой?
– Да.
– Так вот, это как будто у тебя спереди и сзади по матрасу привязано. – Он осекся, уставился на меня и переспросил: – Правда носила?
Я улыбнулась при виде его удивления.
– Я много чего делала, Бейл. Кое-что даже в реале.
Сколько всего он обо мне не знал. Мы оба были заблудшими душами, недолгими спутниками в темной-темной ночи.
– Если не в реале – значит, не было, – сказал он, помолчал и добавил: – Ты полна сюрпризов, Пуст, ты знаешь об этом?
Это было почти что признание в любви. Достаточно близко, но не ближе. Как раз. Этот парень.
Он с хрустом прожевал осадок виски, а потом продолжил:
– В общем, суть ты уловила. Плавники нужны, чтобы лучше вписываться в повороты, но они тебя тормозят. Срезаки, ленты и прочее – все это добавляет немножко изящества, убирает часть риска. Еще нужна хорошая монитория для визора, чтобы читать Поток вверх по течению ветра и следить, что происходит по бокам, но большинство летунов считает, что это мухлеж, им нравится пользоваться только реальными ориентирами…
– А ты?
– Я? – Бейл усмехнулся. – Я пользуюсь всем, что есть. Я бесстыжий. Если есть техника – да, я ее возьму.
Он поднял стакан и поднес его к окну, щурясь на преломляющийся в стекле тусклый вечерний свет.
– Ты рассказывал про скорость тьмы, – напомнила я.
– Я к ней подбираюсь. Что я хотел донести: это все компромиссы. Скорость и контроль. Как жить и выживать. Первое – скорость, второе – контроль.
Я отметила это на будущее. Такого я раньше не слышала. Он чуть нахмурился, прежде чем это сказать, и я была уверена, что это его собственные слова. Да, Бейл был особенным.
– И вот наступает момент, когда костюм перестает справляться с «же». Обычно ты не совсем вырубаешься, потому что, как я говорил, перегрузки не постоянные. Ты опухаешь, у тебя судороги, но ты можешь это терпеть, поэтому летишь быстрее. Потом… – Его синие глаза сверкали. – Еще быстрее. На виражах все смазывается, теряется периферический фокус, но стоит выйти на прямую, как голова снова начинает работать, четко и ясно.
Он закрыл глаза и снова открыл их, и я заметила, что он на грани слез.
– Она работает лучше обычного. Невероятная сосредоточенность. Это – край. – Бейл сказал это дважды, с нажимом, чтобы я поняла, что это важно.
– Край, – повторила я, теперь заинтересованная почти так же, как он. Мое сердце колотилось. – Продолжай.
– Ага. – Он столкнул меня с себя и сел прямо; мне было ясно, что этот человек сейчас находится в каком-то другом месте, и он там один.
Мечтательно, словно неожиданно подействовал виски, он сказал:
– Все хорошо, но теперь ты летишь еще быстрее, а впереди очередной поворот. – Он покачнулся. – Плавники в порядке, траектория в порядке, ты слышишь вокруг себя Поток, и ты – часть его. Ты наблюдаешь за тем, как твое тело производит мельчайшие и точные корректировки. Это идеально. Ты не можешь представить, чтобы было иначе. Больше нет ничего, только ты, и Поток, и приближающийся сладкий, великолепный поворот. И тебе нужно сделать выбор.
Он замолчал и откинулся, слегка зарумянившись.
– И? – Мое сердце вырывалось из груди.
– И выбор у тебя такой. Можно лететь вдоль внешней стены, чтобы на такой скорости перегрузка была поменьше, вернуться с края, или…
– Да?
– Или можно лететь посередине и попытаться удержать это состояние, остаться на краю…
Он моргнул, и от этого непримечательного движения у меня перехватило дух.
– Или можно рвануть.
– Да. – Я сказала это чересчур резко. В конце концов, он просто рассказывал историю. Я снова вжалась в его тепло, дрожа, ожидая продолжения. Бейл всегда говорил, что истории ему не интересны, но он был прирожденным рассказчиком.
– И ты решаешь рвануть, потому что на выходе из поворота будет полсекунды прямого и широкого пути, и этого хватит, чтобы восстановиться. – Он клонился вбок, а я прижималась к нему, и простыня вокруг нас туго натягивалась. – Ты круто поворачиваешь, и немедленно оказываешься на середине прямой по ту сторону поворота.
Внезапно Бейл обнял меня. Казалось, будто он поймал меня в падении. Я задохнулась.
– Понимаешь, Пуст? Ощутимого провала не было. Просто сначала было одно, а потом сразу другое. И все. Ты смотришь вперед и продолжаешь лететь. – Он взглянул на меня и спросил: – Усекла? Скорость была такая, что поворота просто не случилось.
Я попыталась успокоиться.
– Но это же не так. Этого не могло быть.
– Конечно. Да. Вот что случилось на самом деле: ты вырубилась в начале поворота и пришла в себя в конце. Это и есть скорость тьмы. Ты летела на скорости тьмы.
– Рискованно, – заметила я. Во рту у меня пересохло.
– Да. К этому обычно прибавляется другое выражение: провалиться в черную дыру.
– Погибнуть. Тут я могу догадаться.
– Летуны говорят, что на самом деле никто не видит края, потому что никто на нем не задерживается. Либо возвращается, либо ступает за него.
– И сколько раз ты ступал за край, Бейл?
Он хитро посмотрел на меня:
– О каком крае мы говорим?
– Обо всех, Бейл, – рассмеялась я. – Ты ведь прыгаешь с любого края, который тебе попадается?
– Я об этом не думал. – Он помолчал, потом сказал: – А как насчет тебя, Пуст?
– Перестань, Бейл. Насчет меня? А ты как думаешь? По-твоему, я бы прыгнула?
– Нет. – Он выглядел серьезным. – Ты стала бы той самой.
– Той самой? – я снова попыталась засмеяться, но не смогла. – Ты о чем?
– Ты стала бы той, кто подойдет к краю и задержится на нем. Той, кто остановится, посмотрит вниз и оглянется. А потом пройдет вдоль края в обе стороны. Ты хочешь увидеть все. Вот кто ты такая. Рассказчица историй.
Я чувствовала себя более обнаженной и открытой, чем раньше, когда он был во мне, и каким-то образом почувствовала Бейла даже глубже внутри себя, когда он добавил:
– Но навечно на краю не останешься.
Я хотела отвернуться, но он обхватил мое лицо руками, повернул к себе и сказал:
– Давай я отведу тебя туда, когда будет время. Покажу тебе, что кроется за этими словами. Не скорость тьмы, конечно. Мы даже близко к краю не подойдем. Но я покажу тебе Поток.
– Мне бы этого очень хотелось, Бейл.
И я подобралась еще ближе и поцеловала этого безбашенного, чудесного, безумного мужчину.
Вот. Она осталась верна сути истории, как оставалась всегда, поскольку лишь истории имели значение. Но все остальное… Секс был совсем не таким, и, честно говоря, спусковым крючком для рассказа о Потоке и скорости тьмы стало желание Бейла отвлечься от своей неудачи в постели. Но теперь, когда Рейзер вот так это записала, оно уже казалось ей достаточно правдивым.
Нет. Она обманывала себя.
Рейзер закрыла глаза и стала вспоминать. Разговор о скорости тьмы – вот он-то и был сексом, близостью, не только для Бейла, но и для нее тоже. Конечно, не один Бейл был виноват в том, что секса не получилось. Она точно так же не могла расслабиться. Не могла и не сможет. Для Бейла настоящим сексом была скорость тьмы, а для Рейзер – рассказ о ней… нет, рассказывание рассказа о ней.
И разве это так плохо? Она встречала людей и побезумнее. И секс у нее бывал похуже. И каждый раз Рейзер записывала воспоминания и двигалась дальше.
И теперь она тоже пойдет дальше, как бывало уже не раз. Может, расскажет историю второго мужчины из красного бара. Таллена. Так странно, что Синт не могла решить и предложила ей два рассказа, прежде чем выбрать один из них. А потом еще спросила о голосовании за Гэмлиэла – Рейзер до сих пор не могла вспомнить то имя. Мэдроу, Мэнлер? Тот кусок металла, взлетавший и падавший в ладонь, не шел у нее из головы. Монкрелл?
Рейзер взглянула на мониторию. Да, она пойдет дальше.
«ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО, УБИТЫ ДЕСЯТЬ ГРАЖДАН И ОДИН СОТРУДНИК ПАКСА».
Так почему она плачет?
Десять. Алеф
КлючСоб 10: первые смерти
В глазах Лигата что-то изменилось, как будто сквозь него прошел электрический разряд, и впервые он стал двигаться быстро и решительно.
Если вы ищете в этом рассказе объяснение, то, полагаю, его сердце именно здесь. Быть может, в тот момент какая-то часть меня это даже понимала. Я смотрел, как умирали мои родители, и видел, как это на меня повлияет. Наблюдал, как мой рассудок анализирует опыт созерцания смерти родителей. И еще я наблюдал, как исследую этот феномен, а с более далекого расстояния наблюдал и за этим. Я рассматривал каждый этап самонаблюдения и анализа, словно разбирался в логическом каскаде.
При этом тело мое застыло. Я не мог дышать. Последующие события разворачивались словно серия стоп-снимков с размытыми, едва стыкующимися сценами. Я почувствовал странный озноб, когда Лигат скользнул за спину моего отца и медленно, но изящно провел рукой в воздухе круг, как будто нарисовал нимб у него над головой. Отец дернулся, застонал и умолк. На его шее возникла полоска крови, поначалу тонкая, но потом расширившаяся – как будто вода перелилась за край чашки. У него вывалился язык. Глаза выпучились – и остались выпученными.
В подобном пересказе смерть кажется драматичной, но в реальности она такой не была, потому что и звуков, и движений было очень мало. Чтобы воспринять трагедию во всей полноте, нам нужны крики и конвульсии.
Лигат отпустил отца. Подошел к моей маме и сделал то же самое: нимб, а потом набухающая красная линия. Проволока была тонкой и, по сути, невидимой; я сделал вывод о ее существовании благодаря кровавым полосам и расчету углов.
Вот оно. Сейчас эта сцена кажется мне разбитой голограммой, в каждом осколке – среди них есть большие и маленькие, но они бессчетны, и все зазубрены – скрывается целое, куски разлетелись не в пространстве, но во времени, так что краем глаза я вижу один из них везде, куда ни посмотрю, в любое мгновение жизни. И они проникли не только в будущее, но и в прошлое, в мои воспоминания.
Вот, вот основа моего существа – этот момент разрушения; и все, что случилось до него или после, никогда уже не было таким, каким могло бы стать. Это очень странно.
События продолжали разворачиваться, и вот теперь действительно начались крики и конвульсии. Стоявший у задней двери мужчина, который держал мать Пеллонхорка, перерезал ей горло ножом, когда она завопила; кровь алым занавесом укрыла ее тело, вопль перетек в плач, а потом утих, когда ее тело скорчилось на полу.
Гаррел и те двое, что стояли по бокам от него, тоже пришли в движение, но, когда Лигат – в здоровой руке у него был пистолет – прицелился в меня, от второй двери, той, что вела в главное помещение офиса, послышался резкий, пронзительный визг.
Там стоял Пеллонхорк, сжимая неверными руками каплевик, посылая через комнату неслышный поток капель. Гаррел и стоявшие рядом двое успели броситься на пол, чтобы увернуться от них, но того, что убил мать Пеллонхорка, зацепило, и он мертвым упал на ее тело. Пеллонхорк на мгновение опустил оружие и уставился на нее. Потом снова вскинул каплевик.
Лигат уже наводил на Пеллонхорка свой пистолет, но каплевик оказался быстрее, и иглы Лигата прошили только мониторию на стене; стекло со скрежетом обвалилось. Лигат рухнул на пол.
Гаррел со всей силы заехал локтем в подбородок человека слева; у того хрустнула челюсть, а наглазник слетел и, вращаясь и сверкая, пересек комнату. Мужчина упал, схватившись за лицо. У второго был нож, но каплевик Пеллонхорка отстрелил сжимавшую его руку.
– Наружу! – крикнул Гаррел, вытащил нас в соседнюю комнату и закрыл дверь. Одна линза у него треснула. Он сказал:
– Ждите там. Не двигайтесь. На этот раз слушайтесь меня. Поняли? Поняли? Дождитесь меня. Мне нужно понять, что делать дальше. Верьте мне. Я пытаюсь нас спасти. Хорошо?
Пеллонхорка трясло. Меня рвало. Оба мы никуда не собирались идти.
Гаррел вернулся в офис и снова закрыл дверь.
– Мне кажется, нам нельзя верить Гаррелу, – сказал я Пеллонхорку, выкашливая желчь.
Он не ответил.
– Кто такой Лигат? – спросил я.
Пеллонхорк не двигался. Я вытер губы тыльной стороной ладони и подошел к столу. Включил мониторию и стал наблюдать за Гаррелом в дальней комнате. Он кивал, стоя перед монитором, но изображения мне было не видно, а звук не работал, поэтому я ничего не слышал. Потом Гаррел вернулся к телам и методично их обыскал. Он снял кольцо с пальца матери Пеллонхорка и поднес его к монитору, а потом убрал в карман. Если он говорил не с Дреймом, то с кем?
Когда Гаррел снова прошел через дверь, я вернулся к Пеллонхорку. Что делать, я не знал.
– Нужно действовать быстро, – сказал Гаррел. Посмотрел на Пеллонхорка, по которому было не понять, слышал ли он хоть что-нибудь, а потом на меня: – Алеф, тебе придется добыть информацию.
Я ждал, что он объяснит мне, о какой информации идет речь, но и Гаррел тоже ждал, и я понял, что он уверен, будто я знаю.
– Пойдем, парень, – сказал он. – Быстрее. Нужно забрать то, над чем работал твой отец.
– Лигат умер, – ответил я, как будто верил, что Гаррел не предал Дрейма. – Нам ничего не грозит.
– Лигат? – Он был поражен. – Это был не Лигат. Это была кукла. Лигат никогда бы не рискнул показаться здесь лично, так же, как и Дрейм.
Он оборвал себя и сказал уже мягче:
– Ты ведь никогда не видел Лигата, да? Он выглядит совсем не так. Это был только его голос. Его, как и Дрейма, в той комнате не было.
Я чувствовал себя дураком. Конечно. Замедленная реакция. Он окуклил одного из своих людей и отдал ему управление только в самом конце, предоставив своему солдату, своей марионетке, заняться убийством. Но Лигат оставался там, в глубине его глаз. До самой смерти солдата он видел все.
Я прикрыл рот ладонью, как будто меня снова тошнило, но на самом деле я думал. Гаррел пытался меня запутать. Слова его были разумны, но все равно он почти наверняка был шпионом Лигата.
И еще: кому бы ни подчинялся Гаррел, если бы я оказался для него бесполезен, он, скорее всего, убил бы меня. Сотрудничать с ним было логично.
Но почему все-таки он думал, будто я знаю, что мой отец работал на Дрейма?
– Ну же, парень. – Гаррел посмотрел на меня, потом встал на колени и сжал мои руки своими плотными бронированными перчатками. Они были липкими от крови, но все равно теплыми, и от этого обволакивающего и неожиданного тепла я расплакался. Не зная, что делать дальше, он выругался.
– Ты разве ничего не знал о том, чем занимался твой отец? Хоть что-то тебе должно быть известно.
Я замотал головой, утирая глаза.
Гаррел глубоко вздохнул, и его лоб покрылся морщинами. Треснувшая линза упала, точно черная слеза, и звякнула о каменный пол. Я никогда не задумывался, что скрывается за этим стеклом. На месте глаза у него был розовый морщинистый шар рубцовой ткани, сплошь утыканной сенсорами.
Я оглянулся на Пеллонхорка, чтобы увидеть его реакцию. Подобное зрелище его бы зачаровало. Но он сидел, как Тронутый Богом Хенро, покачиваясь в своем забвении. Хенро таким был уже двадцать лет. Я понадеялся, что Пеллонхорка Бог потрогал не так сильно.
Гаррел поковырялся в глазу, убирая остатки стекла. Я уставился на него, а он уставился на меня; сенсоры втягивались и вытягивались, перенастраиваясь. В конце концов Гаррел сказал:
– Твой отец управлял всем, Алеф. Все должно быть здесь, и нам нужно это забрать. Если не заберем, он убьет и меня, и тебя. Понимаешь?
– Кто? – спросил я.
Гаррел нахмурился.
– Итан Дрейм. Кто же еще? – Он умолк, и выражение его переменилось. – Ты думаешь?..
Я понял, что нужно было держать язык за зубами, но Гаррел только вздохнул.
– Объяснять придется быстро, и ты должен мне поверить. Вот что случилось. Они нашли дом. Слышал про беглецов с удалитиевых приисков? Это были люди Лигата. Прилетели на планету с партией заключенных. Мы с Трейлом отправились их перехватить, но оказалось, что Трейл – тоже человек Лигата. Он хотел меня вырубить. А меня надо было прикончить, пока был шанс. Я его убил. Пришел за вами, но команда Лигата оказалась быстрее, чем я ожидал. Они добрались до твоих родителей и матери Пеллонхорка еще до того, как мы вернулись из школы. Ну, это ты уже видел.
Пеллонхорк застонал и стал раскачиваться быстрее, но потом вернулся к прежнему ритму.
– Почему вы пошли туда один?
– Алеф, у нас нет времени.
– Скажите мне.
– Лигат убил бы меня, только если бы пришлось. Живым я сто́ю больше. Мой приказ – защищать тех, кто принадлежит Дрейму. Если я не могу гарантировать его безопасность, сохраняя им жизнь…
– То делаете это, убивая их, – продолжил я. – Вы убили бы моих родителей.
– Я постарался бы этого не делать – и в конечном итоге не сделал. Парень, у нас правда нет на это времени.
Гаррел посмотрел на Пеллонхорка, потом снова на меня. Я видел, что он проверяет свою историю на наличие слабых мест.
– Ты ведь никак не можешь в этом убедиться? – спросил он. – Придется тебе поверить мне на слово.
Это было похоже на выбор, перед которым Лигат поставил Дрейма. На самом деле никакого выбора не было. И я ответил:
– Да.
– Хорошо. – Он подождал. – Информация, Алеф.
Я улыбнулся и пожал плечами. Все это было безумием.
– Ох. Ох, черт, – протянул Гаррел. – Ты вообще ничего не знаешь, да?
– Ничего.
Гаррел тяжело уселся на пол.
– Тогда мы все – трупы. Дрейм доверял Савлу, потому что Савл не доверял никому. Но он полагал, что ты…
– Подождите.
Я понял, что кое-что все-таки знаю. Должен знать. Отец ничего мне не рассказывал – полагаю, в попытке защищать меня от своей жизни так долго, как мог, – но если информация была настолько важной, он все равно должен был каким-то образом ее мне передать. В его характере было продумывать каждую вероятность, и это была одна из них: вероятность, что обладание этими данными может однажды сохранить мне жизнь.
– В офисе, – сказал я. И направился было к двери, но Гаррел меня остановил:
– Нет. Ты достаточно на это насмотрелся. Я ее заберу. Где она?
Я сказал ему, где ее найти: в моем собственном пьютере. Информация хранилась там, где до нее мог добраться только я, в программах, которые установил туда отец. Даже мертвый, он меня защищал.
Гаррел вышел с пьютером в руках – маленькой, серой, как море, тяжелой ребристой коробкой с округлой мониторией.
– Это все?
– Все, что мне понадобится.
Он взвесил ее и спросил:
– А облегчить его не получится?
Я положил пьютер на стол, снял мониторию и отсоединил все ненужные примочки. Пьютер теперь был на две трети меньше в длину и высоту, но вес его остался почти таким же.
Гаррел покрутил его в руках. То, что осталось, размером было меньше, чем томик Балаболии, лежавший у нас дома.
– Это все, что можно снять? – спросил он. – Больше ничего не выбросить?
– Кроме оболочки, которую я снял, остался только информационный диск и его кокон.
– А кокон зачем?
– Защита. От внедрения и порчи данных, от молотка и ножа, человеческих или природных сил. – Я постучал по нему ногтем. – Бо́льшая его часть – это кокон. Я могу его снять, а то, что останется, самое важное, кое-как получится проглотить, если запить водой. Мне это сделать?
Впервые Гаррел выглядел неуверенно.
– А ты как думаешь?
Я мимоходом подумал, достаточно ли он умен, чтобы понять, что мне предлагает: если бы я проглотил диск, то смог бы ускользнуть и сбежать. Вот только куда? Честный это был вопрос или он тряс у меня перед носом приманкой?
– Оставим кокон, – сказал я. – Так безопаснее.
В уцелевшей линзе Гаррела моргнула потолочная лампочка. Он подобрал пьютер и сказал:
– Хорошо. Пеллонхорк? Ты меня слышишь? Нам надо уходить.
Пеллонхорк содрогнулся и встал. Посмотрел на Гаррела, потом на меня. Адресованный мне взгляд ужасал. Пеллонхорк перестал трястись и сделался удивительно неподвижным, а глаза его стали жесткими, так что прочитать по ним что-нибудь было так же невозможно, как и у Гаррела. Он был совсем не такой, как Тронутый Богом Хенро, понял я. Он не был ошеломлен богобоязнью, не был до краев переполнен тайной. Что-то покинуло Пеллонхорка навсегда. Я гадал, почему не стал таким же, в чем разница между нами.
Не знаю, заметил ли Гаррел, что случилось с Пеллонхорком. Возможно, было достаточно его необычной покорности. Гаррел подтолкнул нас к двери, убедившись, что я не попытался подобрать какую-нибудь из выброшенных деталей моего пьютера. Разумно, подумал я; а еще разумнее было то, что, заметив, как я это отследил, он одобрительно кивнул. Почти как будто мы прикрывали друг друга вместо того, чтобы быть каждый сам за себя.
Мы покинули офис. В резком солнечном свете я неожиданно осознал, что прошло не так уж и много времени с тех пор, как мы с Гаррелом зашли внутрь.
Впрочем, на улице успели собраться люди, и среди них – отец Благодатный. Он поднял руку, но Гаррел попросту сказал ему: «Мы уходим», – и протолкнулся через толпу к циклолету. Я услышал, как отец Благодатный пробормотал что-то про пожертвования и возмещения. Гаррел ответил через плечо:
– С ними покончено, отче. Возвращайтесь к своему Богу.
Закрывшись в циклолете от толпы и усевшись за консоль, он прошептал мне:
– Это было очень умно – выпустить Пеллонхорка из циклолета.
Я подумал, догадался он об этом сразу или только тогда, когда Пеллонхорк появился в дверях, стреляя каплями. Ответ мог помочь мне определить, работает он на Лигата или нет. Если он догадался сразу, но промолчал, чтобы позволить Пеллонхорку войти, – он человек Дрейма.
А когда мы улетали от ИерСалема, направляясь то ли к отцу Пеллонхорка, то ли в логово Лигата, меня настигла мысль, что если мне в обоих местах будет грозить примерно равная опасность, то для Пеллонхорка это вопрос жизни и смерти.
Пеллонхорк сидел рядом со мной, не говоря и не шевелясь. Он спас мне жизнь. С моего позволения Гаррел вел нас навстречу неясной судьбе – либо к Лигату, либо к Дрейму, – из циклолета в шаттл, затем на корабль, к звездам, а потом к Верхним Мирам, а я сидел, обнимал свой пьютер и не мог ничего сделать, только вглядываться в хаос будущего.
КлючСоб 11: путешествие
Я не слышал голоса Пеллонхорка много дней. Для него переход с судна на судно, наверное, был привычен, но меня он поразил. Я никогда раньше не видел даже транспортной станции с ярусами и ярусами грузовых кораблей, не говоря уже о пестревшей серебром космической черноте.
Путешествие началось довольно просто – мы без всяких проблем долетели от офиса до станции, не превышая скорости на циклолетных трассах. В маленьком замкнутом ангаре нас посадили в карт с затемненными окнами и отвезли прямо на паром – мы трое могли выбрать себе место из тысячи пустых сидений, но решили держаться вместе, так что наши тощие плечи были по обе стороны от твердых, будто кости, предплечий Гаррела – который перевез нас на среднеорбитальную платформу. Платформа казалась заброшенной, но я заметил, что все попадавшиеся на пути рольставни были опущены, все окна-хамелеоны – затемнены, а все двери, через которые нам не нужно было проходить, – заперты.
С платформы наш путь лежал в ангар для шаттлов; мы едва поспевали за Гаррелом, задыхаясь и грохоча ботинками, по извилистым и гулким металлическим коридорам. Повсюду висели медицинские предупреждения. Каждый раз, когда мы миновали одно из них, я читал по нескольку строчек и к прибытию в ангар запомнил требования по вакцинации для каждой планеты в Системе, за исключением неназываемой.
Геенну я прежде не покидал и поэтому думал, что мы следуем стандартной процедуре, что кто угодно может за несколько часов добраться от земли до старт-пространства, без всякой регистрации, досмотра – без единой задержки, разве что на открывание шлюзов.
За время, прошедшее с момента, когда Гаррел приземлил циклолет на станции, до посадки в шаттл для стремительного вознесения к быстроходу, нам встретилось всего около дюжины человек. (Точнее, тринадцать. Семь из них были женщинами. Я пытаюсь рассказывать просто, но я таков, каков есть.) Эти редкие встречные существовали, казалось, только для того, чтобы направить нас дальше, к нужной двери, по нужной дороге. Скорость и беспрепятственность одновременно успокаивали и отупляли. До того, как мы сели в шаттл, времени на размышления не было, и даже там, хотя мы сидели без дела больше часа (семьдесят восемь минут), свист и рев и медленные толчки ускорения и торможения – все это не давало возможности для рефлексии. Не то чтобы на том этапе жизни у меня было хоть какое-то представление о рефлексии.
Но я заметил, что из чертовой дюжины людей, которые нам встретились, ни один на нас не взглянул. Они смотрели мимо, или вперед, или в сторону.
Позже я привык к такой реакции. Меня к ней приучили. С определенного момента страх сделался настолько ожидаем, что от редких обыденных взглядов или невинной секундной встречи глазами я тревожно подбирался. Это был патологический логический пат.
Шаттл пристыковался к быстроходу, мы вышли в огромное пространство транзитной палубы, и вот там снова были люди. Они не обращали на нас внимания, но на этот раз потому, что занимались подготовкой к отлету. На палубе царили суета и болтовня, и пусть не богатство красок, но хотя бы свет и тени, пятна смазки на машинерии и базовые цвета готовности и тревоги. Я посмотрел на Пеллонхорка и коснулся его руки. Он был напряжен, но дышал почти ровно и ответил на мой взгляд тусклой, немедленно исчезнувшей улыбкой. Я изобразил губами слова «Ты в порядке?» – и он покачал головой.
– Капитан, – сказал Гаррел. – Спасибо, что подобрали нас. Меня зовут Гаррел.
До этого я не замечал капитана, но он, должно быть, уже стоял там, когда мы покидали шаттл. Он быстро оглядел нас. Должно быть, пытался понять, что сказать. Чего он ожидал? Мы стояли перед капитаном; солдат с одной треснувшей линзой и обнаженным глазным имплантатом, а по бокам от него – ребенок, близкий к состоянию кататонии, и заморыш, так стискивавший трупик пьютера, как будто внутри хранилась его жизнь.
Офицер собрался с мыслями довольно быстро.
– Да, – сказал он. – Я – капитан Жанкиль.
Этот человек повидал многое, кожа у него на лице была вся в шрамах и почернела, а глаза были посажены так, что казалось, будто все на свете его удивляло – но не более чем на секунду. Чьим бы перевозчиком он ни был, Дрейма или Лигата, я подозревал, что если ему доверили транспортировку сына Дрейма, значит, он – один из лучших.
– У нас пять минут до отлета, – сообщил Жанкиль. – На время пути я вас всех застопорю. Лететь нам две недели, так почему бы вам их не сберечь.
Люди вокруг нас были в постоянном движении, словно река, обтекающая камень. Некоторые поглядывали на нас, но только если Жанкиль их не видел. Гаррел начал что-то говорить, но капитан продолжил, даже не повышая голоса:
– Побереги дыхание, солдат. Слушайся меня, иначе я никуда тебя не повезу.
– Я не могу выпускать парня из виду, – сказал Гаррел.
Жанкиль указал на Пеллонхорка:
– Что с ним?
– Не беспокойтесь о нем.
– Я не беспокоюсь. Мне просто нужно знать, готов ли он к rv.
– Готов. Никаких наркотиков или «подсадок». – Гаррел положил руку на плечо Пеллонхорка. – У него просто шок. Он полностью закрылся – если не оставлять его наедине с собственными мыслями, с ним все будет в порядке. Может, это ему даже на пользу пойдет. – Он мельком взглянул на меня и добавил: – Этого можно уложить так, как он захочет. Я должен бодрствовать, капитан. Я не стану путаться у вас под ногами, но спать не буду. Ни за что.
Лицо Жанкиля не изменило выражения.
– Ты отправишься в rv. Мне был дан непосредственный приказ.
В течение короткого наэлектризованного мгновения они смотрели друг на друга, а потом Гаррел внезапно усмехнулся, как будто все это было шуткой, и уставился на пыль, призрачной пленкой укрывавшую прозрачный потолок палубы.
– Он мне не доверяет! Даже после всего этого он мне не доверяет?
Он снова посмотрел на Жанкиля и стал ждать, и я осознал, что Гаррел, хладнокровный и безжалостный в бою, оказался не в своей тарелке и был близок к панике.
Интересно, кто ему не доверяет, подумал я. Чье имя они избегают называть? Лигата или Дрейма?
Капитан не ответил. Я переводил взгляд с одного на другого, пытаясь вычислить соотношение их сил.
К капитану подошел офицер и что-то прошептал ему на ухо. Жанкиль ответил:
– Подтвердите и больше на связь не выходите. Буду через восемь.
