Но изображение пропало лишь на секунду, после чего комната вновь появилась на мониторе.
– Надо же, – протянул отец Пеллонхорка. Голос у него был такой же невыразительный, как и взгляд. – Мальчишка.
Он отвернулся и сказал кому-то невидимому:
– Умный у Савла детеныш, а, Сол? – Он снова посмотрел на меня. – Сам по себе, да?
Я замотал головой. Я уже снова отдавал пьютеру команды, пытался оборвать связь с помощью другого защитного протокола, но и он не произвел ни малейшего эффекта. Я оттолкнул кресло от стола и бросился к двери в главное помещение. Я тщетно дергал за ручку, когда он позвал меня:
– Сядь обратно, парень. Дверь откроется, когда мы закончим, и я буду готов. Так что сядь и ничего не трогай. Ты только будешь меня раздражать, а это неразумно. У тебя там ничего не заработает, пока я этого не захочу.
Я вернулся к монитору и снова сел.
– Хорошо. Ты боишься, Алеф?
– Да. – Я боялся, но не сильно. Пока что.
– И снова хорошо. Тебе было любопытно. Ты рискнул. Твой риск не оправдался.
Я не отвечал. Он запугивал меня, но не знал, насколько я привычен к страху. Я вырос на Геенне, и по-настоящему боялся куда более серьезных вещей. До того момента, по крайней мере.
Он склонился ближе ко мне. Его подбородок был шершавым из-за щетины, но под ней я видел тонкий шрам. Отец Пеллонхорка смотрел на меня. Глаза у него оказались такими же восхитительно-голубыми, как у сына, но зрачки их были угольно-черными точками. Он сказал:
– Я тебя вижу, Алеф. Я знаю, как ты выглядишь. Понимаешь, что это значит?
– Нет.
– Это значит, что я могу до тебя дотянуться. Это значит, что я когда угодно могу до тебя дотянуться.
Он пристально смотрел на меня, голос его был сух и тих, взгляд устрашающ. Я почувствовал, что трясусь. Слово «дотянуться» обрело новый смысл, когда его произнес этот человек. У отца Благодатного проявлялся похожий тон, когда он читал проповеди об адском пламени, но отец Пеллонхорка обещал дотянуться до меня так, что угроза адского пламени моментально выцвела. Настоящий страх был здесь.
– Твой отец рассказывал мне про тебя, Алеф. Знаешь, что он говорил?
– А ваш сын о вас совсем не рассказывает, – ляпнул я, не подумав. Не знаю, зачем я это сказал, но, сказав, немедленно понял, что это была ошибка.
Пауза. Он ничего не ответил. Я подумал, что монитор завис, – настолько был неподвижен отец Пеллонхорка и так долго это продлилось.
– Мой сын… – сказал он тихо.
Его грудь поднималась и опускалась. Стена позади него оказалась не такой гладкой, как мне почудилось. Она была вся в бороздах и оспинах, покрыта чем-то вроде штукатурки и небрежно выкрашена, словно в бункере. Где он находился?
– Вы будете друг за другом присматривать, я знаю. Твоему отцу я доверяю, и теперь вижу, что у него есть достойный наследник. – Он расслабился, или, по крайней мере, устроился поудобнее в своем кресле. – Семья важнее всего, Алеф. Мой сын этого не понимает, но знает, что неприкосновенно. И знает, что ты неприкосновенен. Знает, что, если он когда-нибудь причинит тебе вред, это будет как убить собственного брата. И даже хуже. Тебе не нужно его бояться. Итан Дрейм дает тебе слово.
Я слышал об Итане Дрейме, но мы с Пеллонхорком были на Геенне, а Итан Дрейм – нет. Его слова ничего для меня не значили.
Неожиданно он показался мне усталым. Подстегнутый этим, я спросил:
– Где вы?
Его взгляд снова сделался острым.
– Я всегда рядом. – Он посмотрел вбок, потом опять на меня. – Итак. Твой отец услышит, что этот разговор состоялся, но большего ему знать необязательно. Он в курсе, что не стоит расспрашивать ни меня, ни тебя. Не обсуждай ничего со своей матерью, и это не причинит ей никакого вреда. – Он помедлил и добавил: – Матери Пеллонхорка рассказывать нельзя. Но ему передай, что мы побеседовали. Больше ничего. Этого будет достаточно.
Все это он высказал, не дожидаясь ответа. Отдавать приказы ему было привычнее. Я подумал о своем папе, о том, в чем мы были похожи, связанные числами и кодами, глубокими абстракциями, и попытался представить, что объединяло Пеллонхорка с его отцом.
– Не связывайся со мной больше. Обращайся к Гаррелу или Трейлу, если возникнут проблемы.
На этом все и закончилось. В следующее мгновение он исчез. Когда монитор очистился, а дверь открылась, я задался вопросом, какие вообще могут возникнуть проблемы.
КлючСоб 7: ад
В тот день, когда мы впервые совместно исследовали порносферу, Пеллонхорк меня вербовал. До тех пор он был одинок, но теперь я разделял его вину.
Однако я не чувствовал себя особенно виноватым. Я знал, что грешен в глазах церкви, но у меня было представление о том, каково должно приходиться грешнику – пламя во снах, осуждающий голос Бога в голове, телесные страдания, – и ничего этого со мной не случилось. Я анализировал свою веру и делал первые шаги к тому, чтобы ее отбросить.
Но, с точки зрения Пеллонхорка, я был теперь так же виновен, как и он, и это укрепило нашу дружбу. Я стал единственным, с кем он мог поговорить о своей вине и об адских мучениях. А адские мучения, как я скоро понял, занимали его очень сильно.
Но мы, конечно, говорили не только о грехе. Когда Пеллонхорк был в особенно хорошем настроении, я рискнул спросить, чем занимается его отец.
– Он ничем не занимается. За него всем занимаются другие. Он просто говорит им, что делать.
– Как священник, – сказал я. Мы удалялись от поселка. Было возгрешенье, и в голове у меня вертелась утренняя проповедь, обычная смесь набожности и угроз, которые переставали меня пугать. Мы с Пеллонхорком направлялись к пустоши за пурпурными холмами, где можно было найти муравейники, чтобы тыкать в них палками, и поселковые отстойники, чтобы кидаться в них чем попало.
– Не совсем. Он криминал. Он иногда приказывает убивать людей. Он лучший криминал в Системе. Порносферу видел? Он ей управляет. – Пеллонхорк ускорился, размахивая руками, высоко подпрыгивая и притворяясь птицей.
Я догнал его.
– Он ей управляет?
– Может, не всей порносферой, – сказал он, – но и другими штуками тоже. Твой папа на него работает.
– Мой папа людей не убивает.
– А мой папа говорит, что твой слишком глубоко завяз, чтобы уйти, что бы там ни думала твоя мама. Я сам слышал. Смотри, вон он. – Он подобрал палку, подошел к высокому муравейнику и достал из кармана ножик, чтобы ее заточить. Ему потребовалось три стремительных движения ножа. Даже в том возрасте он был силен и сосредоточен. – Вот, держи.
– Что значит «слишком глубоко завяз»?
– Не знаю. Я просто это слышал. Держи палку, Алеф.
Я взял ее. Он подобрал вторую и тоже ее заострил.
– Еще он говорит, что твой папа полезный. И он ему доверяет. Это хорошо. Он почти никому не доверяет. Наверное, поэтому мы сюда и прилетели. В других местах сейчас не безопасно. Здесь мне безопаснее, хотя я и люблю папу. И мама тоже. – Он посмотрел на меня так, словно я собирался в этом усомниться.
Мы умолкли, чтобы сберечь дыхание. Муравейник был выше наших голов. Мы принялись раскапывать этот твердый конус из слюны и земли. Вскоре он начал гудеть – муравьи подавали дрожащий сигнал тревоги. Пеллонхорк работал над заметным бугром в боку муравейника, а я тянулся вверх и чертил окружность, намереваясь сшибить верхушку. Труд поглотил меня с головой.
– Алеф! – взвизгнул Пеллонхорк.
Я остановился и увидел, что его палка внезапно провалилась в бугор, и Пеллонхорк, потеряв равновесие, упал на муравейник. Потом, спотыкаясь и размахивая палкой, отшатнулся прочь. На его руку забрались муравьи, они кусали и жалили. Я бросился стряхивать их с него, и они переползли на меня. Боль была немедленной и ужасной, и я закричал. Не знаю, сколько времени мы скребли и колотили друг друга, но в конце концов с муравьями было покончено.
Пеллонхорк уселся и громко захохотал.
– Над чем смеешься? – спросил я.
– Над тобой. – Он передразнил мой крик.
– Боль была адская, – сказал я.
Его лицо утратило выражение. Он воткнул свою палку в землю.
– Не адская, – сказал Пеллонхорк тихо. – Ты разве отца Благодатного не слушаешь? Не бывает такой боли, как в аду.
– Может, и не бывает, но смеяться надо мной не надо. Мне было больно. Это не смешно.
– А по-моему, смешно. Мне так кажется. И вообще, ты о боли ничего не знаешь.
– А ты знаешь?
Он скрестил ноги, вытащил палку и уперся острием в ладонь, в мягкий ее центр, так что оно продавило кожу.
– Посмотрим. – Он покачал палку и стал на нее налегать, втянув голову в плечи. – Давай узнаем о боли. Мне с тобой это сделать, Алеф, или с собой? С кем из нас?
В голосе его прорезалась глубинная угроза. Я отошел назад и сказал, пытаясь отшутиться:
– Не дури.
Он немедленно вскочил, опрокинул меня и уткнул лицом в землю. Я пытался его оттолкнуть и подняться, но он выбил из-под меня локоть и вывернул мне правую руку, заломив ее так, что чуть не вырвал из сустава. Я закричал.
– Заткнись, это ерунда. – Он меня не отпустил, но уселся поровнее и поудобнее, удерживая мою руку в захвате. Вместе с болью я ощущал его спокойствие. Оно пугало. – Разожми кулак, Алеф. Разожми, а то я тебе пальцы сломаю. Правда сломаю.
Он оседлал мои лопатки и прижимал мою руку к земле, уперев ботинок в локоть. Я едва дышал. Голова у меня была повернута вбок, так что я видел лишь свою левую руку, которая была вполне свободна, вот только делать ей я ничего не мог – разве что царапать землю.
– Разожми его, Алеф.
Я разжал. Не говоря ни слова. И почувствовал, как острая палка коснулась ладони, вызывая чесотку.
– Ты или я, Алеф. Думаешь, ты знаешь что-то про боль? Тогда кому она достанется? Выбирай.
Пока я пытался глотнуть воздуха, чтобы заговорить, вес Пеллонхорка сместился, и он вжал палку мне в руку. Боль стала невыносимой сразу же. Я закричал:
– Тебе. Тебе!
Он отпустил меня и вскочил. Я перекатился и принялся баюкать свою руку. Плечо у меня ломило. Пеллонхорк уселся, скрестив ноги, положил левую руку на землю, ладонью вверх, и снова уперся в ее мякоть палкой, как будто мы попросту стерли все, что происходило несколько секунд назад. Он был абсолютно спокоен. Просто посмотрел на меня и сказал:
– Мне, наверное, одной рукой ее не проткнуть. Я подержу палку. А ты возьми камень и стучи по ней.
– Это очень глупо, – сказал я. – Нет.
Меня трясло. Я не знал, что делать.
– Тогда ты держи палку, а я найду камень и буду стучать. Ты ведь решил, помнишь? Или хочешь, чтобы я тебе руку проткнул?
Я замотал головой. У меня родилась мысль, и я немедленно ее выпалил:
– И вообще, нам нельзя. Это богохульство. Так Господа распяли.
Я уже забыл, с чего все началось, как мы до этого дошли.
Пеллонхорк нахмурился и, помолчав, сказал:
– Ты прав.
Он внимательно оглядел меня, как будто подозревал, что я пытаюсь его обмануть, и продолжил смотреть с каким-то уважением в глазах. Внезапно его лицо просветлело:
– Да, – воскликнул он, – правильно!
А потом Пеллонхорк вскочил, ударил воздух кулаком и прокричал:
– Прошло!
Я не мог его понять. Я не представлял себе, что именно прошло, но в голове у Пеллонхорка что-то явно изменилось. Нечто жуткое всплыло на поверхность и погрузилось обратно, и почему-то я чувствовал, что и то и другое случилось из-за меня.
– Пойдем! – крикнул Пеллонхорк.
Он уже снова был у муравейника и яростно орудовал палкой в дыре, которую выкопал. Я сидел, обняв колени, и наблюдал за ним. Он был полностью сосредоточен, словно бы ничего и не случилось. Может, и не случилось, подумал я. Но руку у меня жгло, а когда я сжимал и разжимал кулак, в линиях на ладони появлялись ниточки крови.
Он долбил и скреб долго, изо всех сил. Я к нему не присоединялся. Обычно нас хватало только на то, чтобы отломать с краю кусок в несколько сантиметров – этого было достаточно, чтобы наружу показалась шипящая колонна муравьев. Мы выманивали их и, когда могли, приводили к ручью, перепрыгивали его и смотрели, как они бессмысленно топчутся у края воды. А потом отправлялись к отстойникам.
– Эй, Алеф! Сюда!
Пеллонхорк пробился вглубь бугра на муравейнике и проделал в нем широкую дыру. Изнутри бугор был пуст, и в бурой полости лежала неподвижная маленькая птичка. Она была в идеальном состоянии. Крылья у нее были насыщенного красно-желтого цвета, клюв ярко-оранжевый, а глаза блестели на внезапном свету.
– Откуда она тут взялась? – спросил Пеллонхорк.
– Муравьи всеядные. Может, они забрались в гнездо, утащили ее и замуровали здесь. Птица – это необычно, но они могут одолеть мышарька размером с твой кулак.
Он уставился на меня.
– Как они это делают?
Я часто поражался тому, сколького он не знает. А он не мог поверить, что я настолько же не разбираюсь во всем, что находится за пределами Геенны.
– Муравьи-разведчики находят для колонии добычу, – рассказал я. – Если мышарек в норе, они вызывают армию жалящих муравьев, которые забираются друг на друга и закрывают проход своими телами. Потом они заползают внутрь, заполняют нору как бам-пена, сверху донизу, от стены до стены. Мышарек не может сбежать. Муравьи парализуют его жалами, тысячами жал, и приносят к муравейнику, где рабочие поднимают его по стене и замуровывают.
– Но это птица. Она же могла улететь из гнезда.
– Может, птенцов защищала.
