– Я провожу воспитательную работу среди твоих однокурсниц, – пояснила в ответ на удивленный взгляд Егора. – Видишь, что они мне устроили?
И она широким жестом обвела беспорядок в комнате. Егор смутился: вид девичьих трусов, брошенных на кровати, заставил его нервно отвести глаза.
– Прости их. Понимаешь, у нас на первом курсе…
– Ты думаешь, я не училась на первом курсе? – Сашка прищурилась.
– У вас было то же самое?
– Ну конечно. И ничего, живы.
Егор вздохнул:
– Я хотел с тобой поговорить… Саша.
– Говори, – Сашка улыбнулась. – Заварить тебе чаю? Пошли на кухню, там хоть трусы где попало не валяются…
Она вышла в коридор вслед за Егором, заперла дверь и ключ положила в карман. Пусть побегают, козы, за ключом.
– Я летом на Сакко и Ванцетти насобирала липы. Знаешь, как она цветет! Пчелы просто с ума сходят… Сплошной гул стоит… И пахнет, пахнет липой по всей улице, и в комнате пахнет, если окна не закрывать…
– Ты летом домой не ездила?
– Ездила на две недели… А так у нас была практика… Ничего особенного, вишню собирали, – Сашка говорила легко, в этот момент ей самой казалось, что лето с липой и вишней было простым и беззаботным, настоящим студенческим летом. – Я на вишню потом смотреть не могла. И липы насушила целую жестянку. Тебе после холодной воды – самое оно.
Она поставила чайник.
– А как ты оказалась на берегу? – спросил Егор, протирая тряпкой клеенку на столе.
– Гуляла, – коротко ответила Сашка. Подняла крышку большой жестяной банки, вдохнула запах липы. – Вижу – вы барахтаетесь… Как он, такой пьяный, на мостик-то поднялся?
– Не такой уж он был пьяный, – сказал Егор. – Просто… Ну понимаешь.
– Позор, – коротко сказала Сашка и подумала, что за несколько минут до происшествия на реке сама смотрела на мостик, примериваясь. В чашках запузырился кипяток, сухие липовые цветки начали стремительно набухать, над столом поплыл замечательный запах.
– Здорово, – Егор принюхался, его ноздри вздрогнули. – Саш… А кроссовки ты зачем сняла? Там, на берегу?
Сашка поставила чайник на место. Сняла с полки сахарницу с отбитой ручкой.
– Честно говоря… А что мне было делать? Хотела, наверное, за вами нырять… Спасать, – она криво улыбнулась, не глядя на Егора.
– Спасибо, – помолчав, сказал Егор.
– Да за что?
Егор придвинул к себе чашку, положил ладони на теплый фаянс.
– Это Степка. Задолбал со своими истериками… Каждый день вещи собирает, домой, говорит, еду! Каждое утро разбирает опять. Послал матери телеграмму… Мать перенервничала, только о нем и думала, наверное, и вот – улицу переходила, под машину попала, теперь в больнице лежит с сотрясением. У Степки еще брат есть, старший… Я с ним по телефону говорил. Он говорит – Степка с детства истерики закатывает, мать пугает. Из пионерлагеря письмо прислал, что их крысятиной кормят… Вот. Брат-то думает, что он опять выламывается, придумывает всякое, не хочет в самостоятельную жизнь, хочет у мамы под крылышком. А я… понимаешь, Саш, я-то брата Степкиного слушаю – по телефону… И поддакиваю! Да, говорю, у нас хороший вуз, нормальные условия… Понятно, конечно, общага – это не дома… А Степке говорю потом: что же ты делаешь, идиот. Мать пожалей хотя бы. А он… Видишь как.
– Вижу, – сказала Сашка. – Он учится?
– Какое там! Наша препод по специальности, Ирина Анатольевна, его на каждом занятии дрючит, докладную обещает подать куратору…
– «Обещает», – горько повторила Сашка. – Я один только раз занятие пропустила… случайно. А наш Портнов сразу докладную написал. И… – Сашка махнула рукой. – Скажи этому Степке, что если не сдаст зимнюю сессию…
Она запнулась. Не хотелось вслух говорить то, что вертелось на кончике языка.
– Ты здорово его вытащил, – улыбнулась, меняя тему. – И откачал лучше любой «Скорой». Где научился?
* * *
Они сидели на кухне часа два с половиной. Егор прогулял философию и математику. Кто-то приходил, уходил, курил, смеялся, пахло подгоревшим молоком; Егор уверял, что липовый чай, и только он, спасет его от неминуемой простуды, поэтому они выпили еще по чашечке, и еще, и еще.
Его родители были врачи «Скорой помощи». Он сам собирался стать врачом. Даже успел проучиться два года в медицинском, когда появилась Лилия Попова, его куратор, и перечеркнула все планы на будущее.
Сашка слушала и кивала. По рассказу Егора выходило, что Попова ничем не лучше Коженникова. Всего лишь за одно лето ей удалось убедительно доказать взрослому, уверенному в себе Егору, что мир устроен совсем не так, как он до сих пор думал. И что у него нет другого пути, кроме как бросать медицинский, где он два курса отучился на «отлично», и ехать в неизвестный городишко, в непонятный институт – первокурсником.
– Родители были в шоке… Но понимаешь, какое дело, у отца как раз пошел один проект… Это означает, если все получится, что у него будет своя клиника. Он сейчас в Германии, поехал еще в августе, решается вопрос с финансированием… уже почти решился… Дело всей его жизни, понимаешь. То, что случилось со мной, он воспринял… просто как выходку. Ну, попала вожжа под хвост.
– А у меня мама замуж вышла, – сказала Сашка. – Сейчас ребенка ждет.
– Да?!
– Да, – она опустила глаза. – Я вот что думаю. Наши близкие получают… аванс, когда мы сюда попадаем. Удачу… счастье. Им становится не до нас.
Егор долго молчал.
– Знаешь, – сказал наконец. – Я столько сил положил на то, чтобы они ни о чем не догадались… Я не могу сказать, что моим родителям «не до меня»!
– Конечно, – сказала Сашка примирительно. – У меня с мамой то же самое.
На кухню вошла Женя Топорко. Очень подозрительно поглядела на Сашку и Егора, взяла с полки два стакана, вышла, оглянувшись на пороге.
– Чего они от нас хотят? – тихо спросил Егор. – Чему они нас учат, ты-то знаешь?
– Не знаю, – сказала Сашка. – Мне на первом курсе тоже казалось: уж второкурсники должны-то знать. Нет. И третьекурсники не знают… Во всяком случае, до переводного экзамена. А потом их нет, и нельзя спросить.
Егор вдруг улыбнулся:
– Ты совсем не страшная.
Сашка поперхнулась:
– Я?!
– Знаешь, как наши девчонки тебя боятся?
– Меня?
– Ну конечно. Иногда так посмотришь… глазами стрельнешь… Вика и Лена поначалу боялись с тобой спать в одной комнате.
Сашка рассмеялась:
– Они правы. Ходят теперь, собирают свои туфли на газоне…
Они хохотали во все горло, сидя над чашками с остывшим чаем, когда в кухню вошел угрюмый Костя.
И сразу же вышел, не сказав ни слова.
* * *
В четыре часа Сашка вспомнила наконец, что у нее индивидуальные с Портновым. Торопливо распрощалась с Егором, натянула джинсы и свитер, подхватила сумку и бегом бросилась в институт. Портнов внимательно выслушал заученную Сашкой белиберду, посветил ей в глаза бликом от своего перстня и сделал строгий выговор: Сашка, по его мнению, читала параграф мало, а учила плохо, поэтому на следующее занятие ей предстоит, кроме обычного материала, сделать еще три штрафных упражнения.
Сашка молча согласилась. Упражнения больше не внушали ей ужаса, а Портнов был прав: увлеченная липовым чаем, она, конечно, недоучила. С другой стороны – если она не сдаст зачет Стерху, помогут ли ей успехи в классе Портнова?
– Кстати, Самохина, как оценивает ваши знания Николай Валерьевич?
Вопрос застал ее уже в дверях. Сашка нехотя обернулась: Портнов сидел за преподавательским столом, лампа дневного света отражалась в узких стеклах его очков.
– Нормально, – сказала Сашка сквозь зубы.
* * *
Почти совсем стемнело. Вся усталость этого дня навалилась на Сашкины плечи, стоило ей выйти из аудитории. Завтра занятие со Стерхом; завтра опять оправдываться, лепетать, и снова слушать, слушать отвратительную тишину, и бороться с ней, зная, что бороться не смеешь…
– Сань, тебя искали твои девчонки! – Оксана несла по коридору шипящую яичницу на сковородке. – Вика с Ленкой. Ты ключ утащила, что ли?
– Ну да. – Сашка отперла свою комнату.
– У тебя там что, дедовщина? – Оксана смеялась.
Сашка не ответила, закрыла дверь, но запирать, подумав, не стала. Собравшись с силами, вытащила из ящика плеер. Включила автоматический повтор первой дорожки. Стиснув зубы, надела наушники и повалилась на кровать.
Наступила тишина.
Через полчаса распахнулась дверь; ворвались Вика и Лена с башмаком, кроссовкой и туфлей наперевес. Сашка видела, как разеваются их напомаженные рты, видела даже пломбы в зубах. Кажется, они орали, кажется, даже грозили. Сашка смотрела сквозь них и слышала только тишину.
Через несколько секунд соседки отступили. Может быть, испугались. Ушли из комнаты. Сделалось пусто.
Была тишина. Жуткая. Небытие. Сашка боялась моргать: потолок в трещинках, паутина в углу и железная спинка кровати оставались единственным, что привязывало ее к существующему миру. «Ничто материальное не имеет большой ценности. Все, что действительно ценно, – вне материи…»
А теплая ладонь? А запах? А липовый цвет?!
Тишина длилась и повторялась сначала. Сашка потеряла счет времени. Окончательно стемнело за окнами, соседки вернулись, включили свет и выключили снова, кто-то еще приходил и уходил; тишина давила на барабанные перепонки.
Наступила полночь – как далекий удар барабана.
Сашка встала. Сунула плеер за пояс. Наушники будто приросли, сделавшись частью ее головы; общежитие еще не думало ложиться, везде горел свет, там, наверное, слушали музыку и пели, может быть, громко смеялись, но Сашка не слышала.
Комната Егора, номер двенадцать, была на первом этаже. Сашка стукнула в дверь согнутым пальцем. Потом кулаком. Потом потянула дверь на себя – она не была заперта.
Егор сидел в комнате один. Горбился над текстовым модулем.
– Послушай… – начала Сашка, но не услышала своего голоса и замолчала. Егор толчком отбросил учебник, кинулся к Сашке, что-то спросил; она не услышала. Тишина ломилась в ее душу, и все Сашкины силы шли на то, чтобы не впустить ее.
Тогда Егор погасил в комнате свет.
Сашка не ожидала. Оказаться в тишине и одновременно в темноте – это было слишком; она хотела сдернуть наушники, но они так прижались к ушам, что Сашка перестала различать, где поролон – и где ее собственные ушные раковины.
В этот момент Егор ее обнял.
Мир свелся к прикосновению.
Сашка обомлела. Егор тяжело дышал, она ощущала, как движутся его ребра, вздымаются и опадают. Может быть, он заболел, может быть, у него поднималась температура, а может, сам по себе он был такой горячий, раскаленный, будто батарея; они прижались друг к другу, прилепились, как две пластилиновые фигурки. Плеер болтался между ними, но каким-то чудом продолжал работать, продолжал заливать Сашку тишиной. Егор обнимал ее, обволакивал, она почувствовала его вес, его силу, и тишина оборвалась вдруг – дыханием, стоном, чьим-то фальшивым пением под гитару, далеким звоном разбитого стекла…
В плеере сели батарейки.
* * *
Утром, в семь часов, Сашка стояла под горячим душем в гулкой душевой на втором этаже. С потолка падали тяжелые капли конденсата. Вода убегала в сток, уносила пену, закручивалась воронками. Сашка то улыбалась, то хмурилась, то слизывала с подбородка слезы.
На первую пару они с Егором явились, не разжимая рук. На Сашке красовалась зеленая мужская рубашка, сохранившая запах его одеколона. В холле, на глазах у всех, они обнялись, поцеловались и разошлись в разные стороны: Егор – к Ирине Антоновне, которая вела у них на курсе специальность. Сашка – на занятие к Стерху.
Горбун встретил ее внимательным взглядом. Сашка внутренне напряглась, ожидая, что он скажет; Стерх поздоровался, как всегда, приветливо, и предложил Сашке надеть наушники.
Чужое молчание поднялось, затопив Сашку сперва по горло, а потом и с головой. Перехватило дыхание. Горбун неслышно шевелил губами, Сашка смотрела на него, чувствуя, как дерет по коже мороз и волосы поднимаются дыбом.
Трек закончился. Сашка поспешно нажала на «Стоп». Николай Валерьевич прошелся по аудитории, остановился у окна, за которым опять накрапывал дождь.
– Я вижу, что вы пытались, Саша. И вижу, что вам в самом деле трудно… Да, девочка. Задали вы мне задачу.
Он казался обеспокоенным и печальным.
* * *
– Поздравляю, – сказала Лиза Павленко. Она курила в женском туалете, стряхивая пепел в умывальник.
– Спасибо, – механически сказала Сашка, думая о горбуне и о зачете.
– По зову сердца? Или по требованию учебной программы?
Сашка на секунду замерла. Медленно оглянулась через плечо.
