На короткую секунду Матвей выглядит растерянным моим заявлением, даже быстро моргает, но потом начинает улыбаться.
– Не заказала бы ты себе чёртово пиво. Ты ведь успела определить его в список того, что тебе не по статусу. Я помог тебе услышать свои желания.
– Благодарю, но больше так не делай. Хорошо тебе добраться до дома. Мне пора.
С этим словами я продолжаю свой путь к выходу. В чём-то он прав. С годами мы обрастаем длинными перечнями того, что можем себе позволять, а что нет. Я бы не заказала пиво просто потому, что в определённый момент решила, что переросла этот напиток. В ресторанах люди не пьют пиво. Толстостенная увесистая кружка рядом с изяществом тонконогого фужера – это почти моветон.
* * *
– С возращением. – Муж выходит в прихожую, когда я, сидя на кушетке, избавляюсь от лоферов. – Как добралась?
– Без пробок. Перелёт тоже хорошо.
Я подхожу к нему и целую в щёку. Наверное, ещё года три назад я бы непременно задалась вопросом, почему он не приехал меня встречать. Генеральный директор «Родинский и партнёры» – человек, безусловно, занятой, но ведь я его жена. Сейчас же без эмоций думаю: ну и какой смысл ему таскаться вместе с водителем в аэропорт, когда можно спокойно встретиться дома? Не знаю, что это: практичность, присущая возрасту, либо же банальное смирение с утратой романтики. Какова бы ни была причина, я в порядке.
– Ужинать будешь?
Я мотаю головой.
– Поздно уже. Лягу спать.
– Ну как тебе в общем поездка? – спрашивает Рома, когда мы оказываемся в спальне.
Я стягиваю через голову свитер и застываю, потому что в эту секунду на талию ложатся его ладони. Непривычно.
– Встретила кучу знакомых, – отвечаю я и от растерянности поправляю волосы. – Багрянцев, разумеется, был.
– Куда без него, – не без доли презрительности замечает Роман, начиная расстёгивать крючки бюстгальтера. – Снова катил к тебе свои загорелые яйца?
Я издаю смущённый смешок. Да что они все к Андрею прицепились? Что Сопляк, что он.
– Нет конечно. Знаешь же, что мы просто приятельствуем. У него Света третий салон открывает. Приглашал нас на открытие.
– Перебьются.
Коротким рывком Роман разворачивает меня к себе и впивается губами в рот.
Я упираюсь ладонями ему в грудь, чтобы иметь возможность контролировать напор, и отвечаю на поцелуй. Закрываю глаза и пытаюсь полностью ему отдаться. Через какую-то минуту мы займёмся сексом, мне нужно успеть возбудиться.
– Снимай свои штаны, – требовательно бормочет Роман, подталкивая меня к кровати.
Слышится звяканье ремня: он попутно сам начинает избавляться от одежды.
Я скидываю брюки вместе с бельём, распускаю волосы и откидываюсь на кровать. Рома ложится сверху, немного ёрзает, пока возится с членом, толкается. Толчок, толчок и ещё один. Сомкнув веки, я изо всех пытаюсь поймать лучи наслаждения, но они ускользают от меня, как брошенное в воду мыло, и с каждой секундой становятся всё бледнее.
– Суховата ты сегодня, – сипло произносит муж и, быстро прижавшись ко мне губами, тянется вверх.
Слышится стук открываемого ящика, щелчок колпачка. Закусив губу, я поджимаю ступни. Между ног становится холодно и липко. Смазка.
Дальнейший секс превращается в пытку. Ничего не могу с собой поделать: чувствую себя униженной. Мне всего тридцать четыре, а внутри меня так же сухо, как в вагине семидесятилетней.
– Из попутчиков-то никто не приставал? – спрашивает Рома, когда всё заканчивается.
Я не спешу отвечать, потому что разглядываю золотистые кружки люстры под потолком. Ну для чего-то же эта махина должна сгодиться. Стоила как хороший внедорожник.
– Кто? Марьина?
– Ну чёрт его знает. Может быть, Кудосов. – Ладонь мужа касается моих волос и ласково треплет их. – Ладно уж, дай немного поревновать.
– Кудосов всю поездку был занят тем, что пытался сэкономить на командировочных. Ему было не до меня.
Посмеиваясь, Рома тянется к выключателю, и в следующую секунду комната погружается в иссиня-чёрную темноту. Я продолжаю смотреть перед собой и думаю, что зря муж подумал именно на Кудосова и не взял в расчёт Матвея. Потому что второй уж точно куда более опасен.
15
Матвей
Устав смотреть, как шевелится рот Родинского, допрашивающего очередного участника совещания, я перевожу глаза на Стеллу. Среди ряда тёмных пиджаков её образ выглядит воздушным пятном: белая рубашка, светлая кожа, белокурые волосы. Даже если бы я захотел, нет ни одного шанса перестать на неё смотреть. Она сидит под идеальным прямым углом и делает вид, что слушает. Делает вид, потому что её взгляд в который раз за последний час становится отсутствующим.
– Ты чем удивишь, Артём? – недовольно басит Родинский. – Цифры от твоего отдела уже месяц как не радуют.
Стелла что-то быстро пишет в свой любимый блокнот и, опустив ручку, поднимает глаза. На мне тоже нет пиджака, и, может быть, поэтому её взгляд упирается именно в меня. Сегодня её обычно наглухо застёгнутая рубашка раскрыта на две пуговицы, и можно увидеть поблескивающую каплю кулона.
«Для меня?» – беззвучно выговариваю, указывая глазами на участок голой кожи.
Стелла раздражённо дёргает бровями и снова утыкается в блокнот.
Я не дебил и всё понимаю: здесь куча народу, а во главе стола сидит её муж. Но отказать себе в проявлении внимания не могу – это стало походить на потребность. Мне всегда было сложно подстраиваться под обстоятельства: в одном месте вести себя так, в следующем – по-другому. Это вроде как лицемерие. А она мне очень нравится. Торкает. Заводит. Вставляет.
Я говорил, что люблю разглядывать людей. Разглядел как следует, сделал вывод и двинулся дальше. Но с ней иначе. Чем больше смотрю, тем больше вхожу во вкус. Кажется, будто успел досконально выучить её лицо, но всякий раз, когда смотрю на него снова, подмечаю новые детали: то, как изгибаются губы, когда она говорит (сначала уголки опускаются вниз и лишь потом поднимаются вверх), или то, как поправляет волосы, когда по какой-то причине начинает нервничать.
Смотреть на неё любому половозрелому будет мало – хочется трогать, а трогать она себя не даёт. Даже любые разговоры старается свернуть побыстрее, как будто диалог для неё обуза. И это я тоже понимаю. Стелла другая. И дело не только в возрасте и в том, что она жена генерального. Думаю, она всегда была такой: выстраивающей границы. Остается лишь говорить всё, что хочется, и тем самым её смущать. Пусть лучше раздражается и краснеет, чем говорит сухим тоном, которым ей так нравится ставить меня на место, и снисходительно смотрит.
– Так, что у тебя, Стелла?
Его глаза цвета грязной осенней лужи даже на секунду не меняют своего выражения. Тот же безразличный взгляд достаётся всем остальным.
– Я работаю над планом внедрения нового проекта. Большую часть отнимают маркетинговые исследования и расчёты, поэтому мне пока не о чем рассказывать.
– Совещание – это обсуждение проделанной работы для всех без исключения. Учти это на будущее. Отчёт занесёшь мне после его окончания.
Она плотно сжимает губы и убирает волосы за ухо. Я смотрю себе на руки. Это нормально, что меня физически корёжит от того, что ей сейчас неудобно перед всеми вокруг? На хрена она вообще сюда вернулась? Слушать чужие внушения, да ещё такого мудака как Родинский, – точно не для неё.
Меня он не трогает. Хотя пытался пару раз в самом начале. Заявил, что хочет получать расписанный от и до план моего инвестиционного анализа, чтобы, прочитав его, он смог бы запросто пролезть ко мне в голову. Я пояснил, что заниматься многочасовым бумагомаранием не буду и что, если его такой подход не устраивает, готов встать и уйти. На том мы и сошлись. Но Родинскому ситуация с моим неподчинением, разумеется, как кость в горле, потому что он привык держать всех на коротком поводке. Так он чувствует себя богом в окружении мух. Даже Стелла для него вроде бабочки, которой он при желании может запросто переломить крылья.
Кто я для него? Наверное, какой-то неведомый гибрид муравья и землеройки, к которому он никак не может найти подход. Выбрасывать меня из дрессированного зоопарка пока рано, так как я привлекаю слишком большое количество посетителей. Но я не обольщаюсь: когда-нибудь его желание стукнуть тапкой возьмёт верх и мы с ним распрощаемся.
После совещания Стелла запирается у себя в кабинете и больше из него не выходит. До вечера я ищу повод зайти к ней, но тут сообразительность мне отказывает. В следующий раз вижу её на парковке, когда она садится в его многомиллионный катафалк. Смотрю, как тонкие щиколотки скрываются за увесистой чёрной дверью, и принимаю решение наведаться в бар.
Бар – это небольшое заведение через дорогу от моего дома. Это место – мой главный поставщик вечернего секса. По-моему, парни, жалующиеся на то, что нынешние девушки охренели и их подкупают только деньги – закомплексованные нытики, оправдывающие таким образом свою тупизну и неумение общаться. Я никогда не ухожу отсюда один. С девушками всё очень просто. Они обожают внимание и настойчивость. Они не любят проявлять инициативу, потому что хотят чувствовать себя достойными того, чтобы её проявляли другие. Они любят, когда за них платят. Но не потому, что они меркантильные суки, как многие считают. Для них оплаченный счёт – это уверенность в том, что они заслуживают заботы. И к тому же мне нравится с ними разговаривать. Многие из них далеко не глупы.
– У тебя очень мило, – повторяет Ангелина излюбленную фразу всех моих гостий и увлечённо оглядывает стены гостиной.
– Спасибо. Будешь чай или кофе? Вина, к сожалению, нет.
Кто-то соглашается на прелюдию чаепития, кто-то отказывается. Независимо от этого, результат всегда остаётся неизменным. Мы трахаемся.
– Не хочу, – с коварной улыбкой произносит она и эффектными движениями начинает избавляться от платья.
У неё светлая кожа. Натуральная блондинка. Тонкая талия и длинные ноги. Только грудь кажется слишком большой.
– Иди сюда, – говорю я ей, и, чтобы не терять времени, расстёгиваю ремень на брюках.
Мы начинаем целоваться. Надолго меня не хватает, потому что нервирует её запах, так не похожий на тот, что я помню. Сливочно-ванильный, с оттенками розы.
На своей территории я обычно проявляю себя джентльменом, но сейчас слишком велик риск потерять настрой. Поэтому я почти сразу же разворачиваю Ангелину лицом к дивану и дёргаю вниз её красное кружевное бельё. Потом я ей возмещу. А пока хочется так.
У неё две ямочки на пояснице, а на левой ягодице – бежевое родимое пятно. И ещё она очень визгливо кричит, – так, как Стелла никогда бы не стала, – и мне приходится заткнуть ей рот рукой. Судя по хлюпающим звукам, Ангелину это возбуждает, так что нет необходимости сдерживаться. Я трахаю её с оттяжкой, пару раз луплю по заднице и даже называю шлюхой. Она кончает спустя пару минут, вцепившись зубами мне в ладонь. Я – немногим позже, зажмурившись до разноцветных кругов перед глазами. Среди этого пестрого калейдоскопа я вижу лицо Стеллы. В последние две недели так происходит регулярно.
16
– М-м-м… – Муж оценивающе пробегается глазами по моему рабочему образу и резюмирует: – Ты, похоже, в настроении сегодня. Хорошо выглядишь.
Я защёлкиваю серьгу и поворачиваюсь к зеркалу. Хорошо выгляжу? Я всегда тщательно подхожу к выбору одежды. Разве что в последнее время позволяю себе немного вольностей в цветовой гамме и экспериментирую с макияжем. Сегодня, например, разбавила образ яркой помадой.
– Спасибо. Меня можешь не ждать – я сама сяду за руль. Хочу после работы проехаться по магазинам.
– Может, отменишь магазины? – голос мужа смягчается, становясь градусов на десять теплее. – Давай лучше поужинаем вместе. Давно не выбирались.
Я продолжаю разглядывать своё отражение. Ну вот какого чёрта? Стоит мне поймать состояние, в котором комфортно существовать, – с удовольствием собираться на работу, планировать покупку нового белья и назначать встречи подругам вне зависимости от его планов – как он снова это делает. Разговаривает вот этим добродушным тоном и даёт мне надежду. Идиотскую надежду на то, что каким-то образом посреди разговора и обменами взглядами, мы вдруг снова сможем попасть в ту самую, правильную струю. Я снова разгляжу в нём желанного мужчину, которого когда-то полюбила, а Рома разглядит во мне женщину, о чьих чувствах обещал заботиться. Знаю, что этого не произойдёт, ведь прецедентов была уйма, но чёртова надежда всё никак не желает сдохнуть.
– Давай решим к концу рабочего дня, – сдержанно отвечаю я, чтобы преждевременно не выдавать, что успела сдаться. – В случае чего я просто брошу машину на рабочей парковке.
– Ладно, упрямая. – Рома шагает ко мне и, обняв, быстро касается губами моей щеки. – Увидимся на работе.
Он выходит из гардеробной, а я остаюсь стоять, терзаясь вопросом, почему в один день он ведёт себя как ублюдочный деспот, готовый наступить мне на голову, лишь бы не разрушить в глазах сотрудников образ самодержца, а в другой – слишком сильно напоминает того человека, за которого я выходила замуж. Определился бы уже. С определённостью жить куда проще.
* * *
Я успеваю несколько раз пожалеть, что из упрямства не поехала с Романом, потому что за два квартала до офиса встаю в пробку. Как результат, к лифту подхожу, лишь когда часы показывают начало десятого. Терпеть не могу опаздывать хотя бы потому, что потом всё идёт наперекосяк и вместо чашки кофе и традиционного созерцания утренней Москвы нужно будет сразу уткнуться в ноутбук. К тому же теперь у мужа появится очередной повод думать, что я пренебрегаю трудовой дисциплиной и позволяю себе больше, чем другие сотрудники.
– Похоже, я тут не один злостный нарушитель, – слышится слева знакомый голос, от звука которого я едва заметно дёргаюсь.
В этот момент двери лифта гостеприимно раскрываются, и вместо того, чтобы посмотреть на Сопляка, я выбираю сразу шагнуть в них. Я, он и лифт. Снова. Просто прекрасно.
Матвей заходит вслед за мной и нажимает кнопку нужного этажа. В мои планы не входит делать вид, что мы не знакомы, поэтому поворачиваюсь к нему лицом и здороваюсь.
Он постригся, потому что его волосы выглядят немного темнее и короче. И всё-таки, кто так искусно гладит ему рубашки? Всегда идеально чистые, без заломов. Вполне возможно, есть девушка, с которой он сожительствует. Двадцатилетние парни вне родительского надзора едва ли бывают такими ухоженными.
– Каждое твоё появление на работе можно заносить в журнал мод, – произносит он, глядя мне в глаза. – И расстёгнутые рубашки мне нравятся гораздо больше.
Хочется фыркнуть. Истинный комплимент двадцатилетнего. «Заносить в журнал мод». И какого чёрта я расстегнула пуговицы? Подумает ещё, что я стала это делать, чтобы впечатлить его.
– Насколько я знаю, на тебя свалилась целая куча работы. Сосредоточься лучше на ней, а не на разглядывании моих рубашек.
Он сочувственно кривит губы.
– Не могу. Разглядывать твои рубашки и заставлять тебя смущаться – это особый вид удовольствия. К тому же мне нравится думать, что ты стала так одеваться для меня.
– Если бы за самомнение хорошо платили, ты бы давно прилетал на работу на собственном вертолёте.
– Может быть, когда-нибудь так и будет, – улыбается Сопляк и тут же становится предельно серьёзным. – Родинский зарабатывает себе баллы хорошего руководителя в глазах других сотрудников за твой счёт. Не позволяй ему так с собой обращаться. Ты ведь как никто знаешь себе цену.
Мне словно дали под дых. Я беззвучно глотаю воздух и не могу выдавить ни звука. Сопляк даёт мне советы, как вести себя с мужем. Жалеет меня, глядя в глаза. И возможно, жалеет не только он.
– Кажется, небольшие рабочие успехи наделили тебя комплексом бога, – шиплю я, до боли поджимая пальцы в туфлях. – Оставь своё сочувствие для кого-нибудь другого и занимайся своими делами. Мы с тобой не друзья, не родственники и не любовники. Ты не имеешь морального права лезть в мою жизнь. Продолжишь в том же духе – я расскажу мужу, что ты себе позволяешь, и на следующий же день ты с треском вылетишь отсюда на улицу.
Я злюсь на себя и на него за то, что реагирую настолько эмоционально. Щеки горят, а грудь истекает огненной кислотой. Просто Сопляк ударил по живому. Что может быть хуже, чем вызывать жалость у окружающих и знать, что, сидя в своих кабинетах, они с сочувствием перемывают мне кости?
– Мне совсем не страшно оказаться на улице, – тихо произносит Сопляк, скользя взглядом по моему лицу. – И ты ничего ему не скажешь. Ты лучше умрёшь, чем попросишь о помощи.
Двери лифта с коротким звяканьем разъезжаются, и я снова выхожу из них первой. В какой-то момент я стала той, кто предпочитает убегать.
Ближе к концу рабочего дня набираю мужу, чтобы уточнить время ужина, на что Роман без сожаления информирует меня о возникновении у него срочных дел. Я кладу трубку и мысленно показываю средний палец своей идиотке-надежде. Хотя нельзя сказать, что я ничему не учусь. Моя машина стоит на парковке, а значит, я всё ещё могу поехать на поиски красивого нижнего белья.
Но настрой у меня совсем не для покупок. Скорее на то, чтобы выпить, причём чего-нибудь покрепче вина. Поэтому я иду прямиком в кабинет к Вере, с которой мы так и не закрыли гештальт на вечерний променад. Нельзя так просто взять и встретиться с женщиной, едва вышедшей из декретного отпуска.
Но сегодня мне на удивление везёт.
– Ох, Стелл, ты даже представить не можешь, как же мне хочется от души надраться, – со свойственной ей непосредственностью выпаливает Вера на моё «Может, сходим куда-нибудь?». Приставив ладонь к горлу, она выпучивает глаза: – Заебало всё, честно! На работе: этому то найди, тому это подскажи. И дома то же самое. Витя мой, блядь, как кутёнок слепой – кетчуп в холодильнике найти не может, и соплежуи малолетние от него не отстают. То мороженое дай, то сиську. Ну всех на хрен. Сегодня напьюсь.
Сейчас я вспоминаю, за что так люблю свою Веру. Она никогда не жалуется, и после очередной её тирады всегда хочется улыбаться.
– Ну и куда пойдём? – с энтузиазмом уточняю. – Выбирай любое место: я угощаю.
– Думаешь, откажусь? Не-а. Но в пафосные места ты меня в другой раз сводишь, а сегодня давай по-простецки где-нибудь посидим. Здесь неподалёку бар один неплохой есть. Давай туда.
