– Не, ну, вы видали, да? – обращаясь к «черным» бандитам, сказал Седой. – Он никому не должен! А кто должен? Я должен? Хотя не знаю, – неуверенно сказал Седов и обратился к «черным» бандитам. – Братва! Я кому-нибудь должен?
– Никому не должен. Это точно, – сказал один из «черных» бандитов.
– Вот видишь, Николай Степанович, я никому не должен. А вот ты должен!
– Кому?! – возмущенно сказал Николай, хотя он уже понял, что его, как говорят бандиты, «разводят», а чуть позже начнут «грузить». Только вот почему? По какой причине?
– Он еще спрашивает! Да тут все, кого ни спроси, все знают, кому ты должен!
У Николая мелькнула мысль, что его «куратор» присвоил деньги – ежемесячную «плату за крышу», а на него, на Николая свалил свои грехи перед своим «начальством». Николай возмущенно закачал головой. Но тут же отогнал от себя эту мысль.
– Я все деньги ежемесячно отдаю вашему человеку. До рубля! У меня и свидетели есть!
– А зачем мне – свидетели? Я что, суд, прокурор? Ты последние три месяца не отдавал ничего.
– Я?! Не отдавал?! Да вы что!? – почти закричал Николай, изумившийся такому повороту событий. Он беспомощно посмотрел на «черных» бандитов, словно хотел у них найти поддержку или услышать от кого-нибудь из них опровержение сказанного их старшим бандитом. Ничего, кроме равнодушия и презрения он не увидел в их глазах. По спине пробежал холодок страха. Он еще не совсем понимал, что может последовать дальше в этом странном «толковище» – может, поднимут ставки, может, заберут часть товара, потребуют сейчас же денег, – но он уже ясно осознал, что ничем хорошим этот визит непрошенных гостей для него не закончится.
– Это ты – «что?». А мы – ничего, мы за своим пришли. За своим.
– Я все, что положено «за крышу», я отдавал вашему человеку. Все, до рубля.
– А разве я сказал, что ты за крышу не отдавал? Я такого не говорил. Братва, я говорил, что он за крышу не отдавал? – снова обратился Седой к «черным» бандитам.
«Черные» промолчали.
– Вот видишь, я такого не говорил, – удовлетворенно сказал Седов.
Растерянность, овладевшая Николаем на какую-то минуту в начале разговора, прошла, исчезло и изумление словам Седого. Ему стало ясно, что пришла какая– то беда. Вопрос – какая? И, судя по всему, дело не в мифическом долге. Николай побледнел еще сильнее. Опасность была рядом. Он в считанные секунды перебрал в уме возможные варианты бандитских требований, но то, что он услышал, заставило его усомниться в реальности происходящего и своих интеллектуальных способностях.
Седов развалился в его кресле и, упершись ладонями в столешницу, забарабанил по ней пальцами.
– Ну-с, мистер Таврогин, доигрался гусь на скрипке? – улыбаясь, сказал Седов и пробежался пальцами по столешнице, как по клавишам.
– Не понимаю, о чем вы, – ответил Николай.
– О-о-о! Ну, все так говорят! Хоть кто-нибудь сказал что-нибудь другое! «Не понимаю!..» Ты что, в ментовке, что ли? На допросе? Не понимает он… А ничего и не надо понимать. Делать надо, как скажут. И все лохи будут целы, и люди сыты. Да ладно, не бледней, я тебе обещаю, что твоя личность, блин, и твоя сущность не пострадают, если будешь делать то, что я тебе буду говорить.
– Так говори!
– А ты не дерзи. Я сам знаю, когда и что мне говорить. Сначала я должен тебя настроить на правильное, блин, восприятие политики нашего государства. Я тебе все выражу сейчас в двух словах. – Седов явно любовался собой. Ему так нравилось положение «стоящего над» этим тупым, законопослушным и потому трусливым «лохом», натужно пытающимся изобразить храбрость. «Эх, заяц! Да ты, храбришься! Разве ты не знаешь, что храбрость для вашего племени – смертельный порок? Ты уже давно виноват, но если будешь все понимать, то, может быть, заслужишь снисхождение», – сквозило в каждом жесте и в каждом слове Седова. – Так вот она, политика то есть, состоит в том, – снова заговорил Седов, – чтобы все вокруг обогащались. Но не за счет возможностей тех, кто сидит высоко и глядит далеко. Усекаешь? Нет? Я понял: ты относишься к особо одаренным! К тем, кто ни хрена не понимает, что происходит вокруг! Я тебе говорю: не за счет возможностей, которые, блин, представились другим. Ясно? Опять нет?
– Это не важно. От меня вы чего хотите? Вы говорите о каком-то долге. Кому я должен и сколько?
– Помолчи, я еще политинформацию не закончил. Если тебе сказать сразу, чего я хочу, то ты своей ответственности не поймешь и не поймешь того, кем тебя назначили вон те, – с последними словами Седов поднял голову и посмотрел в потолок. – Объясняю на пальцах и в картинках – как в детском саду. У тебя же нет возможности по дешевке схавать Приокский нефтезавод? Приватизировать его? Способ значение не имеет. Я говорю о возможности. Ведь нет? Ну, и у меня тоже нет. А у кого-то есть. А если я захочу обломать возможности этих людей, то они, надают мне по черепу или сделают тяжелее на девять граммов. Потому что они сидят выше, глядят дальше и видят больше. Теперь въехал? А вот если я приду к тебе и предложу продать мне свой бизнес, то я никому дорогу не перейду. Усекаешь? Те, к кому ты пойдешь жаловаться на меня – менты там, прокуроры всякие, не помогут тебе. Потому что те, кто сидит высоко и глядит далеко, не давали ментам и прокурорам никаких указаний на счет тебя и твоей собственности. Ты ничейный, понимаешь. Ты сам по себе мальчик. А так в этой жизни не бывает… Поэтому твое имущество – твой офис, твой бизнес, твою квартиру, твою бабу – купит тот, кто пожелает это сделать. Даже твоей поганой жизнишкой распорядится тот, кто захочет. Все это вместе и называется приватизацией по-нашенски. По-совковски. По-российски. На данном этапе. Как будет дальше, не знаю, а сейчас пока так. Политинформация закончена.
– Ну, и что дальше? – спросил Николай.
– А ты не дерзи. Тебе слова не давали. Ты все уловил? Все понял?
– Не знаю. Все было сказано как-то общо. Обо всем и ни чем. Поэтому – понял или я ничего не понял – станет ясно, когда задашь свой вопрос.
– Але, братва, вы видали? Смелый казачок-лохачок попался. Вилы просто! Слышь ты, как тебя кличут, шавка? Колюня, да? Так вот, Колюня, ты же по уши в дерьме и по макушку в долгах! А всё права качать и замечания мне делать! Ты кто? Ты лох никчемный! Ты хоть знаешь, что ты мне должен кучу денег? И всем нам должен?
– Это я уже понял. Вы хотите поставить меня на счетчик. Но, господа бандиты, я у вас ничего не брал. Не брал я у вас ни денег, ни товаров! Ничего не брал! Если брал, то покажите расписки, накладные. Ну, и где? Нет? Тогда это беспредел.
– А чего это ты так с нами разговариваешь? В таком тоне, как будто мы не твоя крыша? С тобой твоя крыша базар трет, а ты дерзишь. Ты что, крестьянин, охренел?
– Ничуть. Вы мне – расписки, я вам – деньги. Все просто и ясно. Не будет расписок – не будет и денег.
Седов с интересом пристально посмотрел на Николая и усмехнулся – недобро, но с интересом, как вооруженный охотник на глупого лиса, пытающегося во имя своей свободы перегрызть собственную лапу, намертво зажатую капканом…
– Не, ну видели наглеца? – устало сказал Седов. – Какие расписки? Какие накладные? Мы давали тебе деньги под твое честное слово. Под честное пионерское. Ты же был пионером! И вдруг – расписки? Какие тебе расписки? Ты бабки давай, да? А то – расписки! Бабки гони!
– Я у вас ничего не брал. Ничего. Поэтому ничего отдавать не буду.
– Да? Ну…. Это дело твое – отдавать или не отдавать. Наше дело – потребовать.
– Интересно, и какую же сумму я вам вдруг задолжал?
– О! Он еще спрашивает! Что память отшибло?
– Отшибло. Сколько все-таки я вам, якобы, должен?
– Ты брал у нас сто пятьдесят «лимонов» и до сих пор не отдал!
– Сто пятьдесят лимонов? – со смехом спросил Николай. – Брал? У вас? Это вы отбираете у меня каждый месяц плату за вашу крышу. Я у вас даже сто пятьдесят тысяч не брал.
– Правильно – сто пятьдесят тысяч не брал, а сто пятьдесят «лимонов» брал.
– Брал – не брал… Это уже не имеет значения. Что вы хотите?
– Мы хотим?! Что такое «мы»? «Мы» – это куча дерьма,– запомни. А «я» – это всегда слиток золота, и я хочу, чтобы вот этот магазин ты отдал мне за долги. Я тебе даже доплачу. Три тысячи баксов.
– Нет.
– Три тысячи не хочешь?! Это хорошие бабки, директор! Для бомжей это вообще – состояние! – усмехнулся Седов. – Соглашайся! Тебе до вступления в сообщество бомжей осталось всего несколько шагов. С моей помощью, конечно. А я очень люблю помогать в этом таким идиотам, как ты.
– Нет. Не продам.
– Это предложение единственное и последнее. Слыхал, как в рекламе трещат: «При всем богатстве выбора – другой альтернативы нет»? Это про тебя.
– Нет. Альтернатива есть всегда.
– Хорош воздух гонять. Ты меня утомил. Все! У тебя три дня на «подумать». Через три дня в это время я буду у тебя. Если не надумаешь, ничего не получишь. Даже три штуки баксов. А долг отдашь все равно. Весь и сразу. Как – не знаю. Продашь квартиру, гараж, офис и что там у тебя еще есть? Бабу свою в аренду сдашь. Или займешь. Но отдашь все и сразу, – сказал Седов и, подумав, добавил, – и с процентами. Я лично посчитаю проценты. Сейчас сказать не могу, потому что долго надо считать. Ты у нас умный. Вот и подумай, и посчитай.
Седов, откинувшись на спинку кресла, умолк.
Николай сидел напротив него, через стол, стиснув зубы, и смотрел себе под ноги. Ясно было одно: им нужен его магазин.
– Я уже подумал, – посмотрев Седову в глаза, сказал Николай.
– Да? Быстро же ты думаешь, кролик… И ваше последнее слово, подсудимый?
– Нет.
Седов сложил перед своим лицом руки лодочкой, и стал внимательно рассматривать Николая. Лицо Седова было скорбно, глаза его были грустны.
– Удивительно, как люди не понимают хорошего к ним отношения. Из-за этого происходят с ними всякие неприятности, – неожиданно тихо и как-то мягко заговорил бандит. – Они, конечно, спохватываются, но бывает поздно: посланная им лодка уходит пустой, без них. Слыхал, наверное, эту притчу – про лодку, что Господь посылал одному мудаку? Ты же образованный парень. Все-таки два института. Как и у меня, – Седов усмехнулся, переплел пальцы и громко хрустнул ими. – И хочется верить, что ты не только образованный, но еще и умный. Покойный Малыш хорошо о тебе отзывался. Я пришел не навязывать тебе свою волю. Я пришел сделать то, что считаю необходимым. Навязать кому-то и сделать самому – вещи совершенно разные. Каждый должен делать то, что считает необходимым он сам, а не то, что считают другие. Чего бы ему это ни стоило. Это главное правило в жизни. Да ладно, все равно не поймешь. Потому что не хочешь понимать. Я даю тебе три дня, – Седов снова усмехнулся. – Твоя лодка будет стоять рядом с тобой. Потом может уйти. Без тебя. Три дня – чтобы подумать о моем предложении, навести справки о том, что обычно бывает с теми, кто мне отказывает. Да, совсем уж было забыл сказать: к ментам не ходи. Не надо ментов. Пустое дело. Обращение к ним только увеличит твой долг и вообще… Будь разумен. Это тебе мой добрый совет. Послушайся его. Ну все, кролик, будь здоров.
И Седов, а следом и «черные» бандиты покинули кабинет.
Николай пересел в свое кресло. Он был по-прежнему бледен. Возможные варианты своих действий он просчитал легко. Собственно, и просчитывать-то было нечего. Он был хорошо осведомлен о том, что когда на коммерсанта или предпринимателя «падала» его собственная «крыша», спасение могло принести обращение к тем, кто возвышался над этой «крышей», то есть кто-то старший в их криминальной иерархии. Криминальный князь. Или тот, кто был «крышей» для «крыши». Но он не слышал, чтобы кто-нибудь когда-нибудь говорил о том, что над мамонтовцами кто-то стоит. Значит, надо искать выход на того, кто стоит над Седым и пытаться уже с этим человеком решать вопрос. Если такой человек не отыщется, то можно все-таки попробовать двинуть на «остров РУОП» к Богачеву. Говорят, его дружина ни в грош не ставит ни криминальных авторитетов, ни коррумпированных чиновников. По Приокску идут слухи, что даже менты могут умыться собственной кровью, если у Богачева появляются доказательства их продажности. Может, врут, а может, и нет… Так что же делать-то? А делать сначала надо одно – получить информацию о раскладе сил в криминально-ментовских отношениях. Значит, надо не мешкая ехать к Махурину. Уж он-то точно знает и бандитских кукловодов, и настоящих ментов.
Николай снял трубку и уже стал набирать номер махуринского офисного телефона, как вдруг подумал: «А что если этот Седов, сидя тут, на моем месте, оставил где-нибудь «жучка»? Ведь пока меня не было, запросто могли установить любую прослушку, даже диктофон могли где- нибудь спрятать – так, на всякий случай. Черт их знает, этих бандюков».
Николай осторожно, словно боясь потревожить предполагаемого «жучка», заползшего с помощью бандитов в его кабинет, положил трубку и вышел, решив, что завтра, на всякий случай, тщательно проверит свой кабинет и находящиеся в нем предметы на наличие «насекомых».
Он прошел в кабинет заведующей, где был еще один телефон, и позвонил Махурину. Тот оказался на месте, и готов был встретиться с Николаем.
Глава пятая
Выбор силы
Через двадцать минут Николай подрулил к махуринскому офису. Молчаливый коридорный страж, ответив лишь кивком головы на приветствие Николая, проводил его до двери приемной и молча ушел прочь.
В приемной, против обыкновения, никого не было.
Махурин встретил озабоченного Николая без своей обычной улыбки.
– Ты чего такой смурной? Случилось что? – спросил Махурин, едва Николай переступил порог.
Они молча пожали руки.
– Случилось, – хмуро сказал Николай.
Махурин повторил вопрос:
– Так что произошло? Ты мне расскажи все по порядку: кто, как, что, зачем и так далее. Ну!
Николай рассказал, а в конце своего рассказа отчаянно выкрикнул:
– Да не брал я ни у кого никакие деньги! Не брал!
– Что ты орешь! Ты еще тут руки начни заламывать… Ладно. Спокойно. А вообще, хреново дело, – озабоченно сказал Махурин и нахмурился.
– Кажется, что все. Вилы, – угрюмо сказал Николай. – Похоже, хотят отобрать бизнес.
Махурин пристально исподлобья посмотрел на Николая.
– Да ладно тебе, не паникуй. Ты же знаешь: кто с вилами к нам придет, тот от вил и погибнет, – попытался пошутить он.
Однако Николай шутку не принял. Покачав головой, он сказал:
– Не думаю. Кажется, не тот случай. Да и Седов пришел не с вилами. Он пришел с автоматами и отморозками. Да и не важно, с чем он пришел! Он пришел – и все! И этого достаточно! А те, кто обязан не допускать появления седовых, делают вид, что Седова не существует. Что, менты о нем не знают?
– Стоп, стоп! Давай по порядку! Не вали все в кучу. Ты спросил, что важно, да? Что сейчас важно? – уточнил Махурин и тут же, не дожидаясь ответа, сам начал отвечать. – А важно сейчас только одно – сила. Если она у тебя есть, ты уважаемый человек. Если нет, то ты и не человек вовсе, – так, лох, насекомое, тряпка. Понимаешь? И об тебя каждый, кто сильнее тебя, может вытереть ноги. Седов, например. А что дает силу, Коля? Правильно – только сама сила. А что такое сила? Это твоя внутренняя убежденность в твоей правоте, в правоте твоих действий, мыслей. Так в чем ты убежден?
– В чем, в чем, – проворчал Николай и устало опустился в кресло. – В том, что они меня раздербанят и пустят по миру.
– Ясно. Ты убежден в собственном бессилии.
– А ты, что ли, мне силу придашь?
– Придам.
– Придашь… И как же ты мне ее придашь? Ты что, колдун? Сам же говоришь, что они слишком сильны…
– Тебе дали три дня? Дали?
– Ну, дали. И что?
– А то, Коля, что использовать их надо с умом.
– Как – с умом? Что значит – с умом? О чем ты? Ты посоветуй, что делать, а не темни…
Махурин прошелся по кабинету, поглядывая при этом на Николая, словно оценивал: способен ли сидящий перед ним человек, являющийся его другом, понять истину своего положения? Выдержит ли, поняв ее?
Истина универсальна; одним она открывает глаза и дает силы для борьбы, других – ослепляет и убивает в них способность к сопротивлению; одних она делает героями, других – предателями и преступниками; для одних она становится оружием, с помощью которого они поражают своих врагов, для других – страшным фантомом, чудовищем, лишающим последних сил и надежд; для одних – это знамя, под которым не жалко и не страшно расстаться с жизнью, а для других – черный дым поражения; одним она дает силы взойти на крест, другим – затянуть на шее пеньковое ожерелье или, в лучшем случае, сыграть с судьбой в «русскую рулетку»…
Махурин остановился возле окна, скрестил руки на груди и сказал:
– У тебя есть три дня и три варианта решения своей проблемы, – как это вижу я. Не знаю, может, у тебя их больше. Если больше, то назови все.
– У меня их нет вообще. По крайней мере – сейчас.
– Тогда, как говорится, начнем с Китая. На тебя действительно наехали серьезные люди. Седов – захватчик, его кредо – экспансия. Он уже отобрал бизнес у нескольких предпринимателей. Странно, что ты про него еще не слышал. Ему рэкета мало. И наверное, это правильно. Силу надо инвестировать пока она есть, своевременно, как и деньги.
– Лишение меня собственности каким-то Седовым ты называешь инвестированием силы?
– Да. Именно. Каждый инвестирует то, что имеет – кто деньги, кто мозги, кто свои прелести и красоту, а кто и силу, как Седов. На выхлопе-то все равно получается одно и тоже – деньги. Разве не так? Так. Если в тебя инвестируют деньги, красоту или интеллект, то тут все просто. Можешь всегда отказаться. А чтобы не стать объектом инвестирования силы, надо самому быть сильным. Ты – не сильный. Ты, наверное, думаешь, что за тобой государство с особыми отрядами вооруженных людей? И правильно думаешь – государство, действительно, за тобой. Только вот особые отряды вооруженных людей – это вовсе не те отряды, про которые писали классики марксизьма-ленинизьма, – Махурин намеренно произнес слова с мягким знаком. – Сейчас особые отряды вооруженных людей в России – это мы, Коля, мы – бандиты. Стало быть, нету за тобой ни хрена, никакой силы нет, понимаешь? За тобой колосс на глиняных ногах во главе с пьяным беспалым йети, поддерживаемый политическими жуликами и жуликоватыми политиками, агентами влияния и откровенными предателями – поддерживаемый ими для того, чтобы довести этого колосса до края пропасти, а потом отпустить: мол, колосс сам хренакнулся в эту пропасть, и мы, то есть они, ни при чем. Понимаешь? Отсюда первый вывод: Коля, до тебя никому нет никакого дела! Из него следует другой, всем известный: спасение утопающих – дело самих утопающих. Это – теория. Теперь – конкретика, практика то есть. Ты забираешь семью и исчезаешь, как призрак коммунизма, куда-нибудь в Европу. Нехай, побудешь там вторым призраком какое-то время. Призраком российского малого бизнеса! Магазин-то на тебя оформлен? Вот. И право собственности зарегистрировано за тобой? Если право собственности на твой магазин они переоформят на себя, ты всегда сможешь, вернувшись, оспорить их фальшивку в суде. А пока – пусть пользуются.
– А-а-а…
– Никаких – «а-а-а»… Слушайся меня, отрок! И все будет о`кей. Бесконечно и бессмертно только абсолютное зло. Сама идея зла бессмертна. А мы, бандиты, – зло временное. Исчезнем сразу, как только колоссу кто-нибудь заменит глиняные ноги на железные. Как долго будут пристраивать колоссу железные ноги? А как только нынешний главный смотрящий отвалит с кремлевского мостика, так и начнут. Если, конечно, к тому времени останется, к чему их приделывать. В Кремль пришли не те, кто хочет дать нам волю. Туда пришли жулики, воры, пришли с единственной целью: разграбить все, что нажито новой исторической общностью людей, то есть советским народом. И не надо так на меня смотреть: тут нет никакого пафоса, – Махурин усмехнулся, и демонстративно, без необходимости, почесав затылок, сказал. – Нет, все туловище колосса даже за пятнадцать лет разворовать невозможно. Но железные ноги ему приделают быстро, можешь не сомневаться. Главное, чтоб вслед за ногами не приделали железные руки и не одели их в ежовые рукавицы. Если так произойдет, то будет полный абзац! Жулики и воры в Кремле – это, брат, в сто-пятьсот раз хуже революционеров. Жулики и воры будут защищать награбленное на государственном уровне. Как – не знаю. Скорее, путем мочилова всех несогласных. Пардон, мы отклонились от вопроса.
– А…
– Что – а? Слушай меня, брателло, и не перебивай. Второй вариант действий в твоем случае – стать сильным самому. Хотя бы на время. И потом – соединить второй вариант с первым. Или сначала осуществить первый вариант без себя, а потом, став на время сильным, сработать по первому варианту.
– Я ничего не понял! Яснее можешь?
– А что тут понимать-то! Отправляешь семью за кордон. Подготавливаешь свой отъезд. Берешь у меня автомат и – мочишь их всех, когда придут. Потом уезжаешь. Я помогу. Уйдешь по подлинной ксиве под другим именем. Да, они тебя будут искать. Хотя, возможно, и не будут. По слухам, Мамонт опасается Седова как конкурента. Седов – в авторитете, он лидер, за ним братва может пойти. Легко. Я думаю, Мамонт будет рад, если кто-то замочит Седова. Но ручаться не могу. Мамонт – человек оригинальный. Может и команду дать твои на поиски…
– А менты? Они же тоже будут искать!
– Искать? Менты? Тебя? Они тебя объявят в розыск, но искать тебя никто не будет. Ассенизаторов, санитаров, произведших санитарный отстрел, менты не ищут. Не будут они тебя искать. Даже если бандиты их попросят, а ментовское начальство, – за «бабки», разумеется, – отдаст соответствующий приказ. Уж поверь мне: приказ – будет, а поисков – нет. Не… ну, если ты, конечно, не захочешь скрываться или будешь делать это плохо, то тебя, конечно, возьмут. Потом могут осудить и посадить.
– А почему ты говоришь, что могут осудить?
– А потому, что до суда ты, если возьмут, не доживешь. Братва тебя еще в СИЗО придушит. Только сначала заберет все твое имущество. Вот так.
– Нет, мне такой вариант не подходит. Слишком много проблем потом.
– Ну, менты могут еще устроить тебе побег из СИЗО – до того, как тебя придушат. Только помощь в побеге нужно заслужить. Да и хлопотно это для них…
– Сань, я что-то не догоняю…
– Что тут не догонять? Тут все просто. Не взять тебя, если ты не скрываешься, нельзя. Тебя возьмут. А потом, поблагодарив за содействие «в устранении и искоренении», устроят побег. Да ладно, не загоняйся. Это не твой путь.
– Я понял, о чем ты. Только это…точно, не мой путь.
– Не твой.
– Ладно. А третий вариант какой?
– Третий? Третий такой: обратиться к отрядам вооруженных людей. Но это – теория. Никакая бандитская бригада не будет из-за тебя меряться приборами с Седовым, а по факту – с Мамонтом. Никто не пойдет против. Хотя… Да нет, никто не пойдет.
– Тогда, значит, есть и четвертый вариант – менты, – сказал Николай.
– Менты… Ох, стремный это вариант, ох, стремный! Менты будут действовать по закону. В этом их слабость. Сильны только те менты, которые действуют не по закону. А так… Ну, возьмут они по твоей заяве седовских братков… и самого Седова, может, возьмут. Но поверь мне: их тут же выпустят! Под залог! И твоя крыша станет твоей крышкой. Крышкой твоего гроба.
– Не пугай. Я пуганый. А почему их должны выпустить под залог?
– Потому что всех мамонтовских братков выпускают под залог. Всех. У них в прокуратуре своей человек – некто Огарков, заместитель прокурора области. Он курирует следствие.
– Прокурор – их человек? – удивился Николай. – Ты, Сань, ничего не путаешь?
– Я давно уже ничего не путаю. Путают от незнания и тупой самоуверенности, а у меня знания твердые, и я все сомнения – свои и чужие – проверяю. Поэтому еще жив. Огарков даст команду – и любой следователь выпустит их под залог. Verstehen? Никто не попрет против Огаркова. Кто попрет, может легко стать покойником.
– Сань, что делать-то, а?
– Надо стать сильным на время. Всего на несколько часов.
– Нет, я, наверное, не смогу, – как-то задумчиво сказал Николай. Махурин удивленно посмотрел на Николая.
– Что – не сможешь? – с расстановкой спросил Махурин, сделав ударение на слове «что».
– Расстрелять их не смогу, – твердо сказал Николай .
– Не сможешь? Ну, значит, не допекло еще. А может, и правильно: за оружие надо браться тогда, когда уже все – вилы, когда вся жизнь – одна большая проблема, и чтобы разрешить ее, надо кого-нибудь замочить. Вопрос – кого? Это очень серьезный вопрос. Тут, брат, сразу вопрос о вине возникает. «Кто виноват?» А вопросами вины и невиновности, как сам знаешь, занимаются судьи. То есть ты судьей становишься, Богом становишься, можно сказать… И судишь. Если ты действительно честен и если признаешь, что ты сам виноват, то честь не позволит тебе взять у себя самого взятку в виде подленького аргумента: «Это все они – другие, которые вокруг. Моя вина лишь в том, что я вынужден жить среди них, этих козлов, считающих себя людьми, а стало быть – сам я невиновен!». Если эту взятку возьмешь, то все – верносудия не будет, будет передергивание, сплошной подлог и фальсификация, – правосудие будет. Твоя совесть, если ты честен, такого правосудия не вынесет. И тебе – для разрешения проблемы под названием жизнь – нужно будет сделать лишь одно: пустить пулю в башку. Но у тебя-то ситуация иная! У тебя, мне думается, все ясно: вот ты – честный предприниматель, а вот – бандиты, загнавшие тебя в угол и сделавшие твою жизнь сплошной проблемой. И ты не виноват, в том, что жизнь стала невыносимой. Ты – не ви-но-ват. Я даю тебе автомат, и ты, сжав зубы и сощурив в ненависти глаза, от бедра, одной очередью – та-та-та-та-та, валишь всех, а сам сваливаешь потом из страны с моей помощью. И все! Не надо эмоций! «Прости, Билл, ничего личного. Это бизнес». Деньгами я тебя обеспечу, да и у тебя тоже, наверное, припасено на черный день.
– Интересно излагаешь, – усмехнулся горестно Николай, – но я не смогу. Да и прятаться тоже, знаешь, не хочется… Да и нельзя всю жизнь прятаться…
– Почему всю жизнь? Я же тебе уже пояснял: не долго! В России ничто не вечно, кроме отсутствия дорог, наличия дураков и воров, да желания произвести очередную революцию. Все прочее в России – временно!
– Нет, Сань, я все-таки думаю, что вы еще очень долго будете в России.
– А я уверен, что нет! Умные бандиты уже задумались над тем, как стать честными предпринимателями. Вот твой Седов, например, он среди нас пионер, один из первых, если не самый первый. Сейчас он отбирает, чтобы обеспечить свое будущее. Потом, когда наберет под себя предприятий и разной недвижимости, бандитские дела станут ему не нужны. Седов, он умный. А что касаемо тебя, то у тебя, Коля, другого выхода нет. Или ты получаешь от них три штуки баксов за свой магазин, или они получают от тебя по девять граммов. Если пойдешь по последнему варианту, то ты после этого исчезнешь, а через несколько лет, предварительно сделав легкую пластику лица и еще разок поменяв документы, возвратишься в Россию. К тому времени твоя супруга, если останется в России, хотя, конечно, лучше ее забрать с собой, признает тебя по суду умершим, а ты, возродившийся под новым именем и немного с другим лицом, снова женишься на ней. Идиллия, блин!
– Слушай, Седов сказал, чтобы я не обращался к ментам. И ты тоже говоришь, что не надо. А вот те, у кого Седов отобрал бизнес, как он говорит, разве к ментам не обращались? – спросил Николай.
– Что не знаю, то не знаю. Ты понимаешь, они же отбирают бизнес у тех, кто ходит под их крышей. Поэтому как тут узнаешь? А то, что частенько мочат директоров, которые под их крышей, – так ведь тут не понять: то ли мамонтовцы его замочили, то ли конкуренты… Знаешь, слухи разные ходят, но сказать что-нибудь определенное я тебе вряд ли смогу. Ну, кто ж знает, кто замочил и почему? Ведь ни одну заказуху менты еще не раскрыли. Так, одни догадки. Да ты и сам все эти слухи знаешь…
– А ты мне все-таки скажи: тебе известно, чтобы кто-нибудь их тех, кто под ними, обращался в ментовку?
– Мне? Нет, мне такое неизвестно. Это может быть как раз те и обращались, кого замочили… Кто ж знает?
Николай поднялся из кресла и подошел к окну, выходившему во двор. Его взгляд уперся в стену, на которой был схематично изображен половой член, а под ним печатными буквами крупно написано: «Всем, всем, всем!». «Обычно только пишут, а тут еще и нарисовали. Для наглядности», – почему-то подумалось Николаю. Он усмехнулся. Махурин, посмотрел на Николая и, очевидно, догадавшись, что увидел там Николай, сказал:
– А-а! Увидел? Я квалифицировал сей шедевр как символ для всех законопослушных, живущих в нашу эпоху. Итог реформ для большинства. Мерзко, но в точку. Я специально не велю стирать и закрашивать. Этот рисунок с надписью, именно с надписью, возвращает меня в реальность, когда я слишком начинаю мечтать о светлом будущем в правовом государстве…
Николай тяжело вздохнул, словно соглашаясь с толкованием рисунка Махуриным. Несколько секунд он смотрел во двор, на стену и на рисунок, а потом, повернувшись к Махурину лицом, спросил с мольбой во взгляде:
– Мне-то что делать? Что прикажешь делать мне?
– Я тебе сказал что. Но есть еще один ход – конем. Неожиданный такой ход, я бы сказал. Когда не знаешь, что делать, делай, что должно либо… либо….
Махурин замолк и усмехнулся чему-то в себе, какой-то очевидно неожиданной мысли.
– Либо? – спросил Николай.
– Либо застрелись. У тебя же есть, из чего. Оставь все Соньке – и застрелись.
Николай неожиданно улыбнулся.
– Да вот хрен им. Не дождутся.
– О-о! Хорошо, что хоть на один вопрос знаешь ответ. Ладно, Коля, иди думай, что будешь делать. В таких случаях полезно побыть одному. Одиночество хороший советчик, оно просветляет. И помни: я тебе помогу, каким бы не было твое решение, но – кроме решения обратиться к ментам. Потому что здесь, сам понимаешь, я тебе не помощник. Примешь правильное решение, приходи за одобрением. Я всю ответственность за него возьму на себя, беспомощный ты мой…
– Будешь тут беспомощным, когда… – Николай махнул рукой и резко повернулся к окну.
Махурин со спины измерил взглядом так хорошо знакомую фигуру друга, нахмурился и сказал:
– Отчаяние – смертный грех, отрок. Но иногда из него, или за ним, рождается другая жизнь. Отчаяние – самый горький плод на древе познания, но тот, кто не откусил от него ни разу – человек никчемный, пустой, бесталанный человек, а тот, кто откусил слишком много и не отравился насмерть, тот навсегда становится другим. Каким? Не знаю. Но – другим. Это точно.
Не оборачиваясь, Николай ответил. Голос его звучал твердо и отрешенно. Он сказал:
– Удивляюсь – почему ты стал бандитом? Тебе бы в проповедники податься – мог бы целые аудитории на свои проповеди собирать. Всех бы наставил на путь истины и любви. Ладно, пойду я. Подумаю. В одиночестве. Ты в эти дни никуда не уедешь?
– Не уеду. Наверное, не уеду. А ты думай быстрее. Потому что если надумаешь, то мне нужно выправить тебе новые документы. Все остальное у меня и сейчас готово. Нужно всего сорок минут, чтобы стать недоступным ни братве, ни ментам.
Николай немного помолчал, а потом с отчаянием, почти с надрывом, сказал:
– Сань, ну, скажи ты мне: ну, почему именно мне-то так везет?! Почему именно у меня решили отобрать магазин? Почему именно со мной это происходит?
– Сейчас в Приокске это может случиться с любым лохом, с любым предпринимателем. Абсолютно с любым! Разве ты этого еще не понял? И не надо истерить, Коль, надо брать в руки автомат и стрелять. Понимаешь? Силу, а Седов – это большая сила, может оставить только сила. Сила и хитрость.
Николай хмуро выслушал тираду Махурина и, понурившись, сказал:
– Да понял я… Ну, все, Сань, двину-ка я на свои рубежи. Думать.
– Я все-таки настоятельно тебе советую увезти своих, жену и пацана, а уже потом принимать решение. Если все-таки решишь обратиться к ментам, то это, я уверен, не гарантирует тебе нормального решения твоего вопроса. Более того, последствия все равно могут быть для тебя непредсказуемыми. Поверь мне. Лучше их завалить, а самому – свалить. Завалил – и свалил. Я тебе плохого не посоветую. Ты меня знаешь, – сказал Махурин и с прищуром посмотрел на Николая.
Тот усмехнулся.
– Ладно, Сань, посмотрим. Я тебя понял.
– Нет, ты не понял. Седова из СИЗО выпустят через два– три дня после ареста, если он, этот арест, еще и состоится. И у тебя начнутся проблемы. Тебя могут просто замочить.
– Им нужен не я, а мой бизнес, – сказал Николай.
– Твой бизнес может перейти к наследникам. Ты хочешь, чтобы и у них начались проблемы?
– Я думаю, до этого не дойдет.
– Ты хотя бы своих увези, послушайся. Ты понимаешь, что мамонтовцы почти в открытую противостоят ментам? Нет, ты не понимаешь. Ты послушай меня. У тебя еще есть время.
– А я пока еще никакого решения не принимал, Сань. Я подумаю. Может, я еще и приму… твое правильное решение, – усмехнулся Николай.
Друзья попрощались, и Николай вышел. Проходя мимо коридорного стража, молча кивнул ему головой. Тот посмотрел сквозь Николая и никак не ответил. «Странный все-таки он», – подумал Николай.
Он сел в свой «москвич», завел его, включил первую передачу, но тут же выключил. «А куда я сейчас поеду?» – неожиданно подумал Николай. Он откинулся на спинку сидения, закрыл глаза: ему хотелось просто посидеть и подумать.
Разговор с Махуриным не дал ответ на главный вопрос: «Что делать?». Варианты, предложенные другом, особенно те, на которых он мягко настаивал, грозили в дальнейшем, после их осуществления, непредсказуемыми последствиями. Но главное состояло не в этом. Предлагаемые Махуриным способы решения проблемы на самом деле возникшую проблему не решали. Бросить бизнес, расстреляв предварительно бандитов, или потерять его – разве это в его положении не одно и то же? Кто знает, сколько еще продлится в Приокске эра немилосердного бандитизма, а значит, сколько ему придется скрываться, если будет реализован этот вариант? Никто не знает. Известно лишь одно: пока что бандиты день ото дня становятся все сильнее и сильнее. Вот и получается, что не решив одной проблемы, он наживает еще одну. Мало того, что магазин будет им брошен на произвол судьбы, он еще будет вынужден скрываться… Сомнений в том, Махурин поможет ему и сделает все, чтобы увезти семью и уйти от ментов и бандитов самому, у него не было: Махурин мог в считанные часы достать откуда-то любые документы – паспорта, визы, билеты. Но все равно это – не решение проблемы.
И тут Николаю пришла в голову такая мысль, от которой у него похолодело внутри, а сердце учащенно забилось. Уж не мог ли Махурин, настраивая его на расстрел бандитов и отъезд из Приокска, подталкивать таким образом его к решению своих проблем? Как это говорят у бандитов? Развести в слепую! Вслепую – значит руками его, Таврогина, устранить одного из самых авторитетных криминальных бригадиров Приокска вместе со свитой?
Николай заерзал в кресле, заглушил зачем-то автомобиль, хотя двигатель еще не прогрелся до рабочей температуры.
Через минуту размышлений, он отверг эту версию и устыдился своему предположению. Нет, не может друг, несмотря на то, что бандит, использовать его, как пушечное мясо! Почему? Да потому что он – друг, потому и не может. Потому что это – предательство. Так ведь друзья-то и предают. Враги не предают, потому что они – враги. Враги бывают подлыми или благородными, сильными или слабыми, тайными или явными, но никогда – предателями.
Еще через несколько минут Николай окончательно отбросил всякие сомнения в искренности Махурина.
Остаток этого дня, полночи и первую половину дня следующего Николай обдумывал свой предстоящий визит в РУОП и его возможные последствия. И Седов, и Махурин – оба предупредили его о бессмысленности обращения к ментам и объяснили, почему делать этого не следует. Но если он воспользуется этим предупреждением, послушается его, то в таком случае он вообще лишится возможности защитить себя. Защита – это всегда противодействие тому, кто тебе угрожает, защита – это действие, а не бегство от опасности. Бросить магазин, честно им приобретенный? С какой-то стати? Да и потом – что значит оставить и уехать на время? Почему? Потому что иначе они отберут магазин силой? Но неужели им не смогут противостоять, а значит, и защитить его собственность люди, призванные это делать от имени государства? Они же уполномочены Государством! За ними Государство! То, что Махурин, явно издеваясь, говорит, что особые отряды вооруженных людей в российском государстве – это и есть они, то есть бандиты, – всего лишь метафора, игра извращенного сознания, не более. Да и нет за приокскими бандитами такой силы, способной противостоять хотя бы тому же самому РУОПу. Тот же Махурин, несмотря на его умственные выкладки о неспособности ментов кому-либо противостоять, опасается полковника Богачева, старается так вести свой криминальный бизнес, чтобы не пересекаться со службой, возглавляемой этим полковником… Значит, боится все-таки? Значит, приокский РУОП способен противостоять и защищать? Конечно, угрозу Седова увеличить долг, в случае обращения к ментам, нельзя не воспринимать всерьез. Но это предупреждение следует рассмотреть и с другой стороны: если сказал, что не надо обращаться к ментам, значит, опасается, что такое обращение последует? Значит, опасается ментов – ведь они обязательно отреагируют на заявление о вымогательстве? А сделать это они могут только одним способом: повяжут Седова и его братву, ну, сто пудов – повяжут! И, может быть, до сих пор не повязали только потому, что люди боятся его угроз и потому не обращаются в РУОП за помощью?
Николай, когда дошел до этого этапа своих размышлений, даже вскочил с кресла и нервно заходил по кабинету.
Да, да, именно так – никто же не обращался! А поэтому и никаких действий против Седова и его братвы не предпринималось! Недавно тут один сантехник, приходивший ремонтировать санузел в магазине, рассказывал, как он ходил в милицию жаловаться на жену, угрожающую ему убийством, если он пить не перестанет. Говорит, пришел к ним, рассказал, что так, мол, и так, жена грозится, даже чего-то в еду ему подсыпала, его потом, мол, целый день рвало, аж до крови. А эти жеребцы в форме, один другого здоровее, бугаи чертовы, ржут, говорит, над ним – и только. Говорят, ну, ведь жив же, чего тебе? Какое такое заявление о покушении на твою жизнь? Вот когда она действительно, это самое, совершит действия, которые повлекут серьезные последствия, тогда и приходи, говорят. А как это, спрашиваю? А так, говорят, когда еще серьезнее последствия будут, тогда и меры, мол, примем. Еще серьезнее! Если будут еще серьезнее, тогда, говорю, я уже буду трупом. Вот это, говорят, и будет твоим заявлением. Один у них там, самый умный видно, сформулировал: говорит, нет заявления, нет и преступления! И давай ржать опять! А пока что ты, говорят, свою суженую предупреди, что ты нас уведомил о ее гадских намерениях. Так и не приняли, говорит, заявление, отправили назад, да еще угрожали, что, мол, если не перестану приставать к ним, то в обезьянник посадят, к бомжам, на всю ночь. А за что? Я же только двести грамм выпил перед тем как к ним придти!
Николай, вспомнив рассказ сантехника, улыбнулся. Интересный такой сантехник, он даже его фамилию запомнил – Егоров. Этот воспоминание о рассказе настроило Николая на оптимистическое восприятие действительности. Не все еще потеряно! Седов и вся его братва потому и на свободе, что все, на кого он наезжает, боятся обратиться за защитой. А нет заявления – нет и преступления! Вообще-то, их опасения имеют под собой основания. Ведь Седов – это всего лишь одна из голов того многоголового безжалостного чудовища, опутавшего Приокск, подмявшего под себя всех приокских бизнесменов и обязавшего их платить «за охрану»! И если руоповцы скрутят ее и упрячут в каталажку, то остальные-то останутся и могут предпринять все меры не только по ее освобождению, но и наказанию тех, кто, так сказать, способствовал ее скручиванию. А меры у них известно какие – подрыв, поджег, расстрел, – короче, как говорит Махурин, мочиловские меры… Но! Махурин говорит, что между Мамонтом и Седовым – трения. Это дает надежду, хоть и слабую, что Мамонт не отдаст приказ своим головорезам на вызволение Седова… Хотя… это слишком слабый аргумент… Но ведь – аргумент! Да и какая может быть взаимовыручка между людьми, занимающимися одним и тем же бизнесом, в данном случае – бандитским? Да не может ее быть! Как кто-то сказал, один гад будет только рад, если кто-то съест другую гадину… Это, во-первых. Во-вторых, вряд ли бандиты из седовской бригады, оставшиеся после того, как руоповцы возьмут Седова и часть его братвы, осмелятся на какие-либо действия в отношении его, Николая. Просто всем будет понятно, что любое противоправное действие против него, Таврогина, будет со стороны именно седовских бандитов. Поостерегутся, пожалуй, связываться со службой Богачева… Ведь написав заявление, он тем самым поможет руоповцам, серьезно поможет, а стало быть, окажется под их защитой.
До самого обеденного перерыва Николай искал аргументы в пользу своего решения обратиться в РУОП. И ему казалось, он нашел их. Они были основаны на ограниченном знании ситуации, сложившейся вокруг него, а потому не могли претендовать на абсолютные, неопровержимые. И Николай отдавал себе в этом отчет. Единственным неопровержимым аргументом было его ничем не ограниченное знание того, что никто, кроме руоповцев, ему не поможет. Никто! В них он видел надежду на свое спасение, только в них. По закону он, как человек, которому стало известно о готовящемся преступлении – в данном случае против него самого – обязан заявить об этом в правоохранительные органы. И когда не знаешь, что делать, делай, что должно делать по закону. Эта старая, как мир, истина в который раз обосновала решение еще одного человека.
После обеда Николай приехал в магазин, подписал документы, сделал несколько звонков и в начале пятого отправился в РУОП. Он уже знал, что будет там говорить, как напишет заявление, о чем будет просить руоповцев.
Глава шестая
«Остров РУОП» и его обитатели
РУОП располагался в старой части Приокска на улице Высоковольтной – одной из самых, наверное, старых улиц города, в одноподъездном пятиэтажном здании общежития для осужденных на поселение, или, как называли их в СССР, – «химиков». Одну часть здания занимали – «химики», другую – менты-руоповцы. Этому странному соседству удивлялись все, а вопросом, почему руоповцев подселили к «химикам», задавался каждый человек, когда узнавал, где располагаются борцы с организованной преступностью. Объяснения давались разные. Самым распространенным было такое: в Приокске просто не нашлось места, где можно было бы разместить такое количество личного состава. И это правильно. Но, как и всякое простое объяснение, оно было неполным. Чтобы получить полное объяснение, надо было сначала ответить на вопрос: а почему это вдруг наполовину свободным оказалось общежитие «химиков», а не студенческое или какое-нибудь иное общежитие?
На самом деле все просто. В Советском Союзе направление по приговору народного суда на так называемую «химию» считалось одним из самых легких видов наказания за совершенное преступление. Это было не лишение свободы, а ее ограничение. Некоторые продвинутые интеллектуалы шутили, что «химия», то есть работа по приговору суда на стройках народного хозяйства или предприятиях с тяжелыми или вредными условиями труда, – это такой облегченный вариант «беломоро-балтийского канала». Во всяком случае, если на «химии» и умирали люди, то совсем мало, да и не от работы… Смерть химиков была либо естественной, либо криминальной – в результате разборок между самими «химиками», что бывало, понятное дело, очень редко и всегда являлось ЧП, за которое со служащих администрации, нередко, снимали погоны…
Как правило, «на химию» осуждали за преступления, совершенные по неосторожности, либо за легкие умышленные преступления. Человек, осужденный на «химию», поступал в распоряжение управления исполнения наказаний, которое и определяло, в какую отрасль народного хозяйства отправить на перевоспитание несознательного советского гражданина. Его отлучали от семьи, поселяли в «общагу» в каком-нибудь промышленном центре или на какой-нибудь стройке, где он и проходил курс трудотерапии, впитывая ценности из морального кодекса строителя коммунизма и обогащая свой внутренний мир общением с себе подобными. Туда же – на стройки народного хозяйства и предприятия, направлялись и граждане, освобожденные из колоний по той причине, что они, отбыв часть наказания в колонии, встали, по мнению начальства, на путь исправления и признания общественных и нравственных ценностей социализма.
Однако после распада СССР всякие стройки прекратились, промышленность встала, как в гражданскую войну в начале двадцатого века… И новым российским властям ничего не оставалось, как оставить пустыми «общаги» для «химиков», и взять курс на ужесточение наказания для «дарагих, панимашь, расиян», осужденных даже за кражу мешка муки или картошки, и приговаривать их к лишению свободы… Что ж тут скажешь: российские власти всегда отличаются от своего народа особой мудростью, проникающей в мыслительно-речевой аппарат из нижних полушарий, стоит лишь представителю власти коснуться этими полушариями начальственного кресла… Вот и стали общежития «химиков», построенные в славные годы застойного движения страны в коммунизм, наполовину пустовать по всей России… Так было и в Приокске. Но свято место пусто не бывает! Как раз, незадолго до принудительной кончины СССР, на одной шестой части суши был вдруг открыт новый вид преступности – организованная преступность – и появилась необходимость создания службы, которая бы с ней боролась. И страна обзавелась шестыми отделами… Любят в России шестые номера… Вот и появились сначала шестые отделы, потом оперативно-розыскные бюро и, наконец, РУОПы – Региональные управления по борьбе с организованной преступностью. А РУОП – это уже не шестой отдел с десятью ментами, не знавшими, с чего начинать борьбу с этой самой преступностью и где ее искать, РУОП – это несколько десятков, а то и сотен человек. Где-то же надо было их всех разместить? Вот и решили приокские правоохранительные власти дать этой серьезной бригаде половину бывшего общежития для «химиков» – прежде всего, видимо, в воспитательных целях: чтоб и «химики» не баловали, и менты помнили, как могут быть близки в России «химики» и менты…
Николаю приходилось когда-то давно бывать рядом с общежитием «химиков». Поэтому когда он подъехал к нему, сразу заметил перемены. Напротив общежития появились две стоянки: одна, большая, – для служебных автомобилей, об этом говорил и указатель перед стоянкой, вторая, совсем маленькая – без указателя, очевидно, для автомобилей прочих лиц. Первая была заполнена самыми разными автомобилями, в основном, конечно, отечественными, вторая была пуста.
Николай припарковался там, где положено, и через стоянку служебного автотранспорта прошел ко входу в здание. Вместе с ним в общагу вошли еще трое мужчин. Николай попытался угадать, кто из них мент, а кто «химик». Сначала даже решил загадать: «Если правильно определю, кто есть кто, значит, все получится», но потом отказался, это показалось ему каким-то ребячеством. И тем не менее, он проследил куда пойдет парень, показавшийся ему ментом – на ментовскую половину или нет. Оказалось, на ментовскую. Лейтенант, дежуривший на входе в руоповскую половину, с подчеркнутым уважением, словно китаец со старшим по возрасту, поздоровался с тем парнем за руку. Это Николая несколько удивило – слишком молодым показался ему тот уважаемый лейтенантом мент. «Начальник? Что-то молод очень для начальника. Или какой-нибудь очень крутой?» – отстраненно подумал Николай, подходя к дежурному.
– Добрый день. Вы к кому? – предупредительно спросил лейтенант.
Милиционер, первым обратившийся к нему с приветствием, вызвал у Николая даже некоторое замешательство. Он даже оглянулся через плечо – может, этот дежурный обращается к кому-то кто находится за его спиной? Но позади никого не было.
– Я… Добрый день, – сказал Николай. – Мне бы… знаете… ну, к кому-нибудь из … я даже не знаю… из оперативников, наверное, что ли…
Лейтенант внимательно выслушал таврогинский лепет и спокойно сказал:
– Паспорт с собой?
– Да-да, конечно, – поспешно ответил Николай и достал из нагрудного кармана куртки заранее приготовленный паспорт.
Лейтенант полистал его, потом записал в лежавшую на столе тетрадку паспортные данные и вернул паспорт Николаю.
– Подождите минутку, сейчас к вам спустится человек, вы ему все объясните, и он решит, куда вас направить.
Лейтенант снял трубку и кого-то пригласил, впрочем, так и не назвав говорившего с ним ни по имени, ни по фамилии. «Шифруются, что ли? Зачем?» – подумал Николай.
Не прошло и минуты, как к дежурному подошел тот самый молодой человек, входивший в общежитие вместе с Николаем. Это показалось ему обнадеживающим совпадением. Да и вряд ли могло быть иначе: человек, у которого на карту поставлено будущее, поверит в любой знак, в любое совпадение лишь бы получить свыше хоть какое– то подкрепление своей тлящейся уверенности в неизбежности положительного результата…
Молодой человек охватил цепким взглядом фигуру Николая, кивнул и сказал:
– Пошли, – и не дожидаясь, пока Николай сообразит, что это было сказано ему, направился к лестнице, ведущей на верхние этажи.
– Смелей, смелей, – подбодрил Николая дежурный, улыбаясь.
Николай поспешно направился за молодым человеком. Тот не поворачиваясь, через плечо бросил:
