Страница 4 из 10
– А вернулись?
– Но я не помню!
Кромкин кивает Инне, мол, ты ответь:
– Мы, – поворот головы к отцу.
– Пол-одиннадцатого!
– Идём от трамвая, – (папин «ребёнок»!), – в окнах ни огонька… А дверь в квартиру открыта, на полу в кухне валяется дедушкин пиджак…
Н-да… «Ни огонька, а дверь-то отворена…»
– Помню, когда мы уходили, ты закрыл и подёргал…
– Как я мог отправить её одну…
Она на высоком подоконнике, как на лавке. И одна бы вполне, такая дылда; девятнадцать – не три утра.
– Фамилия тех, у кого были?
Одинаковая оторопь из-под неодинаковых очков:
– Коваленко.
– Имена…
– Танин папа… Тарас Иванович… А мама Клавдия Андреевна, – на отца глядит недовольно.
Игра, в которую он играет, её не радует. У них тайна.
– Адрес.
– Ой, я не знаю… Во дворе Управления дороги. Танин папа там начальник.
– Крупный, – урок для Инны: вот, как надо говорить с этими мелкими работниками милиции и прокуратуры.
– А её мама работает в НИИ.
– Из квартиры вы прямо на Нагорную?
– Я – да! Где ещё быть моей второй половине? Только у родной сестры. Рядом с домом много народа, машины, дым, огонь…
Говорит, – шёл. «Там Аня!», а в момент опознания трупа Пинхасик Ф.И.: «…моя любимая жена…» А только что: «моя вторая половина». Видимо, информации вагон, – вопреки мнению майора. Темнит. Так и «ребёнок» темнилы.
Пиджак на одном плече разрезан.
– Натан Аронович?..
– Тут хранили деньги! – Рад: прекращена тема хронологии.
– Эксперимент. Резанём?
Два перочинных, один деревянный – для бумаг. Другие – кухонные. Крепкая материя!
– Как вы хлеб режете? – добренький майор.
– А вот так, – ухмылка Инны.
– Бруска нет? – в тон майору лейтенант.
– Какого? – удивление хозяина.
Итак, тот нож не тупой. А так как он, наверняка, принесён (и унесён), то, видимо, охотничий (в чехле). Или уголовный (вылетает от нажатия кнопки). Открытым такой не сунешь в карман. На улице Нагорной люди зарезаны. И орудие, наверное, на дне реки или выгребной ямы, не выгребаемой никогда…
– Где прятали пиджак?
Оба глядят на антресоли.
– А как туда?
– Я со стула.
Может, и вор «со стула»? А вдруг вора не было, а вот этот длинный и обворовал себя?
– Стремянки нет?
– Мне она не нужна.
В кухне, немаленькой, сервант, на его полке стекло в трещинах.
– Давно лопнуло?
– Этим вечером! – дуэтом.
Лупу! Ба! След. И рулетка у Кромкина в кармане, как у других кошелёк, который иногда дома. Сорок второй. Перерывают обувь. Ни одной пары этого размера. У отца – сорок шесть, у девицы – тридцать девять, у её матери был тридцать седьмой. Кромкин (дурной пример Никиты в ООН) ударяет ботинком. Рядом с еле видным нормальный отпечаток. Не ступала нога в общественном транспорте. На индивидуальном гоняет? А протектор знакомый, но не такой, как у его ботинок. Обул ногу. Кто-то пытался с полки дотянуться до антресолей, но не вышло? А как вышло? Видимо, с раковины.
На стул, на края раковины… В Кромкине сто кг. Не рухнет? Выдержала. Но не дотянулся.
– Давай, – велит майор.
Лейтенант Запекайло и дверцы открывает, и ванночку с барахлом на край выволакивает, в ней и хранили деньги.
Вывод: лиходей немного выше Кромкина, но не такой, как хозяин денег.
– Увлекательная работа, – хвалит Инна.
– Так сколько? – не ожидая нового ответа.
– Пятьсот рублей.
Кромкин – из папки бумагу:
– «Пять тысяч. Моя премия…»
– Да таких премий нет! Я от волнения…
«Время мошенников… Вместо одних денег могут дать другие…» Вроде подсказки. Как анекдот про филармонию, где «одни евреи». Они и убиты. Или песня: «Два клёна, любимцы дяди Соломона…» Имя в документах окажется немного погодя. Деревья дальше растут, а «дядя» с этим именем в морге. Тёща Кромкина так и говорит не «два» рубля, а «двадцать». Но майор милиции не тёща! Пол-«Волги», «Москвич» целиком! Оговорка – и нет версии (если была), и опять при разбитом корыте, которое не так шикарно, как автомобиль.
Да, об автомобиле…
– Натан Аронович, вы в двадцать тридцать к Хамкиным на такси?
– Я пешком! И не в двадцать тридцать!
– Папа, на «валидол»! Сиди тихо, – укоризненная мимика гостям.
– Вам мало этого горя, – с таблеткой во рту, не вняв рекомендации «сидеть тихо». – Хватит с меня! Я – руководитель коллектива, член горкома партии!
– Вот повестка.
Тянет руку с видом умирающего. А Кромкин хвать руку, и, не дав «пациенту» опомниться, глядя на часы:
– Пульс нормальный. Завтра жду…
Инна хлопает дверью недовольно.
Ехидный вопрос:
– Он убийца?
– О времени врёт.
– Врёт, – (нехотя).
Степан Евграфович старше на девять лет. Хлипковат, но речь, как правило, на крикливых тонах. Кромкин, наоборот, крепкий, говорит низко, но мирно.
В кабинете Сомова Николая Гавриловича два стола. Один – для него, второй – ножка буквы «т», – для коллектива.
В левом углу у двери, кроме Кромкина, никого. Рядом на стулья кладёт бумаги. Ему одному видно. Шеф, уловив это, не приглашает к столу. Усольцев по левую руку от главного, откуда переглядывается с Кромкиным. Справа – зам Сухненко с верным учеником Вольгиным. Шуйков, когда работает по делу, ближе к торцу. И с ним иногда обмен взглядами.
– Святоний Кондратьевич, что делать…
– У Хамкиных мало родни. Но отец убитых (до его смерти – хозяин дома на Нагорной) вёл непонятную работу. От одного тридцать девять писем (в конвертах). И там одни недомолвки: «Проблемы, опять проблемы…» «О делах – тет а тет». «О деле никому», «Наше дело волынят»… Нет ли тут мотива? Думаю ехать.
– «О деле»? Наверное, о деньгах? – предполагает главный.
– Жильцы дома тридцать один заметили «Волгу» около двадцати тридцати (вероятное время убийств). Гости колотят в дверь. А далее непонятно. Автомобиль уходит, но с ними или нет? Будем отрабатывать таксопарки.
– Огонёк на лобовом стекле? – Сухненко неравнодушен к делу, которое не ведёт.
– Вроде, нет.
– Угнанная! Подключить Казанцева? – Руководитель ГАИ его друг.
– Что делать. Подключи.
В кабинете Кромкина майор делает вывод:
– А я думаю, прав он: автомобиль угнан. И пригнали…
– …на убийство, как на ужин… Но я не верю в такую романтику. Давай таксистов.
– Ты руководитель бригады, тебе видней… Информация: двадцать девятого января драка в ресторане с кавказцами. Крови!
И смешалась кровь народов… И в деле Хамкиных: племя на племя, дом на дом?
Авто Шуйка – техника боевая, помогает в работе. Но и до дома иногда. Территориально – соседи. Добрая тема во время выпивок: жители одного района. Детьми бегали на одних улицах и переулках. С одного «склона» (оба так называют берег) нырки в воду, по льду – на коньках. Хотя временной интервал («Когда ты был пацаном, я в Школе Милиции!»)
– Где мои «Прощай, молодость»? – в них иногда ездит на труп.
– В кладовке. В глубине.
Опять «в глубине»… Легче новое купить… Найдены. Отпечаток ноги в ограбленной квартире, видимо, от таких бот.
«Директор Кафтанов Илья Алексеевич говорит: “Вы внук видных: революционеров!” Это да. Их боевая работа была необходима для Великой революции! Добыча денег, нападения на денежные мешки! Один брат Фарбер Эразм. И меня так нарекли. Второй брат Борис. Борька назван в память о нём. Не вина революционеров в том, что не вся «сказка стала былью». Беда в том, что у некоторых иные помыслы. У Борьки одни пятёрки».
Борька был бы музыкантом. «Вот гады…» «Фашисты», – говорят молодые милиционеры, глядя на его труп.
Догадки, люди, трупы… А улики? Их нет. Вряд ли таковой является оттиск обуви на раздавленном стекле. Но главное: ни единой улики там, где убивали. Дом на улице Нагорной необитаем. И никто не идёт к воротам.
Утром Муму – на волю…
А он на кухню к столу. Авторучка, тетради. Любой документ в красках, в арифметике… Выбран арифметический стиль, как-никак, убиты люди. Ни фени, ни мата (это трудно, но для алиби…):
«12.00. Меня вырвало желчью. 14.30. Иду в медпункт. Медик отпускает с работы. 15.30. Еду домой. 16.30. Беру бутылку водки. 16.50. Дома опрокидываю стакан. Второй. Третий. 18.00. Иду на улицу. У киоска Митрич. Бакланим о хоккее. На обратном пути Марья Дементьевна у её дома. Говорим о моей тёще, как мне трудно, ведь она ведьма. 19.00. Дома в коридоре на лавке. 20.00. Соседка за хлебом. Видит меня на отдыхе».
Бумагу – в карман.
На ментовском крыльце Пруд! Активно трясут друг другу руки.
– Плету им: в балагане[23], с кентами[24]; ни одной фамилии, кликухи, мать-перемать…, – улыба, полная фикс.
Падок: баки[25] золотые как-то его выдали. Дрехорит[26].
– Мочиловка?..
– Ага. Барыги, мать-перемать… Жиды! Видимо, на ихнее рыжьё[27] наводка. Наверняка, – до хренища! – нервно мигают маленькие буркалики[28] на крупной харе.
– И я наплету.
В кабинке уборной учит написанное дома. Вроде бы, готов по памяти.
Допрос ведут два ментика: один в годах, как Филя, второй – голец[29]. Где кантовался двадцать девятого, когда обнулили эту семейку? «Дружную» – выдумка Ольги Леонидовны.
«Отдыхаю я с верным псом Мумою в коридоре…»
– Утопить не думаешь? – хихикает немолодой. – Автограф давай, юморист…
– Миль-пардон, гражданин начальник, – подпись отработана в безделье тюрем.
На работу едет вкалывать. Он водитель автокары. Металлические отходы вывозит из цеха в отвал. Ради ребёнка терпел каторгу. Терпение лопнуло. И вот в деле, а статья, не дай бог!
Еда в столовке, отдых, в «Красном уголке». Рамка: «Кодекс моральный». Мол, человек человеку не какая-то падла, а друг и брат. Некоторые тут, как в допре[30], уроют и друга, и брата, строители коммунизма, бля! Дай им в клешни бодягу[31], рядом с кодексом прилепят и нажмут курки. Хреновей, чем в лагере, – недальновидный вывод.
– Братву гоняют. И меня… – Вовка Боков с одной ходкой, но его дом в пятнадцати метрах от убитых.
– Никогда такого не было! – говорит дедок партиец.
– Толпы народа у дома! – болтает Вовка.
– А чего они там? – удивляется токарь.
– Иду мимо, – глядят…
– Перестреляли! – вопит строгальщик.
– Харрэ заливать! – вырвалось у Филякина.
В натренированном тюрьмами воображении «кино». Харакири и Шнобель гнут умных: «Нормально Сын Ферреры хранит дуру[32]?» «Кент опытный, но в доме не один. Надо бы другой тайник». А рядом в кабаке мент кропает для доклада.
Дню копец. Людки[33] на остановке!
ДК (дом культуры) имени Дзержинского (Дэзэ – говорят не очень культурные ребята). Трудную фамилию не выговорить с бодуна. Кафе тут. В окне буфета полки: конфеты, банки с вареньем, банки с рыбой: язь, камбала, килька, шпроты… Пиво в бутылках. Но, главное, бочковое.
– Как там бодяга? – тон паханский.
Рубик боком, рубильником (не вертеть калганами велит Капитан). Шпионы, бля… А рядом переодетый пьёт пиво! Будь его воля, выбрал бы любимый ворами балаган «Русская кухня». Или пельменную на улице Пушкина. У него книга (пятилетнему пацану читает бабка), где кот «ходит по цепи кругом», как собака. Правда, и в пельменной менты.
Кодла намерена хоть до куда хранить у него курицу с цыплятами.
Ну, номер: он против дома тридцать три на улице Нагорной! Никаких «толп». Так, пятеро… Милицейский «бобик» неподалёку. И крови нет на снегу. Ручей – выдумка Ольги Леонидовны. Крови много, но не так. Замело-запорошило… В «Продуктах» та же баба у прилавка. В окне двор, дом Хамкиных мёртвый. Наблюдали: кто идёт к воротам? Сегодня – никого.
А ворота тюряги отворены – мимо «бобик». В окнах у зуботык лампы горят. Работают, ищут! Не надорвитесь!
Всё в ажуре.
В старом абажуре
я надыбал башли:
будет вечерок.
Заскочу я к Шуре,
завалюсь я к Муре,
а прокуратуре —
по носу щелчок.
Феррера пел, его папаня.
Тонька и наготовит, и с работы натащит, но худой в батю, и он в форточку мог! Отца не забыть, мать родную, тем более.
У телика орёт:
– Бля!
– Ребёнок тут, – пилит Ольга Леонидовна.
А ему кейфово: алиби вспоминает, – радуется.
Нет, он не учился в музыкальной школе!
Утро в детдоме. Радио-песенка:
«На зарядку, на зарядку,
на зарядку становись!»
Реакция с какой-нибудь койки: «Кто не хочет, тот ломись». Но такое, увы, нереально.
Или горн. Фальшивя, играют «подъём». Мальчик Мельде горнит правильно:
Ту-ту-ту, ту-ту-ту,
слышно будет за версту!
Над обувной фабрикой надрывается динамик:
«…мы идём, не свернём,
потому что мы Ленина имя
в сердцах своих несём».
Неплохо бы иметь маленькие магнитофоны с музыкой в ушах! У американцев и японцев давно, а тут в будущем. Фройнд Фредди в доме, где много глухих, но ему подходит: он – ударник (пять барабанов и один тамтам). Хотя в доме не только глухие. Какой он маленький – прыг-прыг… Опять (удивительно) – слёзы! У Альфреда Данько ноги больные, а уши здоровые.
Конвейер, наладка. Скрип железа по железу… Интервал:
– Гляну, «Прощай, молодость» дают. А ты?
– Я такое не ношу. Вот бы ботинки внутри с мехом…
– В ноябре тачали, да к руководству упрыгали…
Напарник Панфилыч. Не молод, но ум в конфигурации детдома. Ни молоток, ни напильник не кладёт на полку. Кинет куда-нибудь, – не найти! Два года он тут одиноко создавал дикий бардак. Вернулся Мельде, и давай наводить капитальный die Ordnung! Отмывает верстаки. Вешает грамоты, выданные «передовику-наладчику Мельде», рядом фотографию Луи. Негр, труба в чёрных пальцах, ногти, будто накрашены белым.
У Генриха тут вроде дивана. Рядом дом возводят для работников фабрики. В обмен на бутылку четыре бруска, фанера – и к воротам. Вносит с разрешения под хохот несунов, которые прут с родной фабрики, не имея разрешений, от фурнитуры до готовых туфель, ботинок, тапок, не говоря о ботах «Прощай, молодость». Панфилыч не ворует. Но выпиливает левые дубликаты ключей, ножи «убийцам» (охотникам), правит кухонные.
Наладка перфоратора (дырки делает в союзках[34] летней обуви), грохота нет, и оператор Надюха болтает с новенькой Рошей. Вроде, не татарка. Этих много: яркая Роза, милая Миля, болтливая Фруза и Фиалка, копия баба-яга.
– …женат?
– На всём конвейере.
– Он… еврей?
– Нет. Немец.
Врубает агрегат, и грохот не даёт дослушать. Не о том, кто на ком женат (об этом то и дело болтают бабы), об евреях. О них, наоборот, не говорят. Натренированным боковым зрением охватывает облик практикантки. Студентка. Могла бы интеллигентно в конторе, но охота ей попробовать рабочий труд. Волосы, как медная гофрированная проволока.
Под монотонный гул расслабляет тело методом из книги «Йога». Братья добывают редкие. Эту, вроде, Пьер где-то. А Мишель науку передаёт другу Генриху.
Аварийный рубильник! Конвейер утих, крик:
– Вот как технику ремонтируют!
От станка гайка в голову работнице. Бабий визг.
– Внимание! – Руку вперёд и вверх, как в «Риторике». Гитлер эту книгу где-то купил, а графы братья Пьер и Мишель отыскали в помойке. Их друг барон Мельде науку применяет. – Деталь неновая! Её монтировал Панфилыч…
– Где он!? – вопит Ерыкалова.
– В цехе зимней обуви.
Полцеха летней обуви там на распродаже.
– …он не виноват, – вновь махание оратора. – Дал добро Евгений Игоревич.
– И он в зимнем? – Ерыкалова не любит цехового инженера. – Я прекращу беготню во время работы!
На его «диване» Надюха Палаткина и новенькая. Косынка в крови у бордовых кудрей. Аптечка открыта. Вот и опробована неинтеллигентная работа…
– Пока до медпункта, а у тебя бинты, йод. А ты с ним не крути! У него девушка, – принцесса! – Надька отваливает.
– Ты не виноват?
– Умею закручивать гайки не до срыва резьбы.
– А у меня нет парня. Я с родителями. Квартирка маленькая. Отец сапожник, но не пьёт… От фабрики дадут только комнату, а это, как у меня дома: по цуцику[35] на один квадратный метр. Квартиру могут, когда, например, ребёнок будет. А ты как?
Откровенно для первого диалога. Будто намёк.
– У меня домик с сестрой… Комната отдельная…
Панфилыч (с двумя парами «Прощай, молодость», оплата за одну):
– Нацарапал я оправдания. А инженера так и нет. В кафе он, где наливают.
Роша. Непонятное имя.
Братья дали книгу американского мудреца Карнеги, который учит врать. Например, партийную Ежову ненавидит, но в обращении добрые ноты:
– Кофта идёт Вам, Людмила Владимировна!
– В цехе куплена, а ты – сестре?
– Ей не так, она немолодая, – канатоходец: Ежиха лет на пять старше Эльзы.
– Мы с ней, вроде, с одного года…
Прошёл канатом. Та довольна: комплемент укрепился в глупой голове.
– Ну, фон-барон, набирай!
– Добрый день!
В ответ – военное:
«Кировский военкомат!»
– Лору Борунову…
Тут и две другие на «е»: Ерыкалова-начальница, Ерушина-технолог.
– Лорчик! Свадьба…
«Твоя?»
– Фре… – Импортные имена! У Фредди фамилия. – Данько, мой друг, барабанщик…
