заявилась в мужскую палату. Наши доблестные мужчины
разбежались кто куда; тогда она вцепилась в камуфляжный
комбинезон десантника, который служит Саше Быкову
пижамой, и разорвала его поперек ткани – а она ведь
прочнее брезента! В конце концов Саша набрался мужества и
они вместе с медсестрой Ирочкой вытащили ее из палаты,
закутав предварительно в покрывало, как в кокон. Хрупкая
деликатная девица так отбивалась, что у Саши до сих пор
синяк под глазом и расцарапанное предплечье. На Ире нет
видимых следов телесных повреждений – сноровка, столько
лет в психиатрии… Косолапов сегодня мягко распекал меня
за то, что я приняла поблядушку-алкоголичку всерьез и
поверила россказням о великой трагедии ее жизни (ее якобы
оставил возлюбленный). Это было неприятнее всего, потому
что он кругом прав. И, наконец, последний удар мне сегодня нанесла
б.В. По шестым числам ей приносят пенсию, значит, должны были
принести сегодня, и когда я потребовала у нее деньги, она
заявила с лукавой улыбкой, что их у нее нет. Соседка
слева подтвердила, что почтальон приходил. Я два часа
обыскивала всю квартиру, перевернула вверх дном бабкину
комнату – и ничего! Конечно, девяносто рублей – небольшая
сумма, но как я без них обойдусь этот месяц, не
представляю. Б.В. отчаялась достать меня своими обычными
методами, но нашла-таки способ вывести меня из себя. И
очень чувствительный! В конце концов, я заперлась в ванной и
расплакалась. Но что-то во мне явно изменилось: мне не
захотелось не только покончить счеты с жизнью, но даже и
бросить все и уехать на край света. Будем барахтаться."
Так вот откуда смятые десятки за обшивкой софы – я случайно наткнулась на тайник бабушки Вари, который тщетно искала Аля. Но как, интересно, туда попала Алина тетрадь? Кто ее туда положил? Скорее всего, сама прабабка. Но дневник кончался осенью 1985 года, причем тетрадь исписана была целиком, вплоть до последней страницы обложки. Совершенно очевидно было, что Аля собиралась вести его и дальше – так где же, в таком случае, его продолжение? После смерти Али родители привезли в Питер чемодан и коробку с ее вещами и тут же забросили их на полати – подальше от глаз. Собираясь повторить Алин путь, я в один из наездов в родительскую квартиру наведалась туда и раскрыла заветную коробку – и ничего, совершенно ничего интересного там не обнаружила, даже писем там никаких не было.
Прочитав первую часть Алиного дневника, я не сомневалась теперь, что существует и вторая – и, может, именно в этой второй части и лежит ключ к разгадке тайны ее гибели. Но в одном я уже не сомневалась: Аля была принципиальной противницей самоубийства – а она была не из тех, кто может поступиться принципами, и толкнуть ее на этот отчаянный поступок могло только что-то очень-очень серьезное, скорее даже чрезвычайное.
Конечно, душевнобольные кончают с собой гораздо чаще, чем психически здоровые люди, несмотря на все принципы – их душевную организацию, и без того хрупкую, очень легко сломать. Боюсь, мои родители в глубине души были убеждены, что Аля не выдержала напряжения – и свихнулась, а в состоянии даже временного умопомешатекльства до раскрытого окна только один шаг… Но, пока мне не докажут обратное, я не поверю, что моя сестра могла сойти с ума. Это было чисто инстинктивное убеждение – но я привыкла доверять своим инстинктам. Значит, до самоубийства ее должны были ДОВЕСТИ. И я собиралась найти того, кто это сделал.
4
На следующий день я пришла на работу с весьма странным ощущением. Мне казалось, что я смотрю на все не только своими глазами, но еще и Алиными. Вот я захожу в сад, на территорию больницы – не через калитку, а через дырку в заборе, это сокращает путь на целых три минуты. Интересно, это та самая дырка, которой пользовалась Аля, или уже новая? Я вхожу в корпус и прохожу мимо санитарок-привратниц, не обращающих на меня никакого внимания: обе они погружены в чтение, причем одна уткнулась в газету "Завтра", а другая – в "Московский комсомолец". Это, впрочем, абсолютно не мешает им по-дружески общаться между собой. Может, эти самые старушки, тогда на десяток лет моложе, работали и при Але – но уж тогда они точно читали что-нибудь другое. Прилавок Союзпечати – сейчас это книжный киоск – был и при моей сестре, а вот ларька с соками, печеньем и шоколадками тогда еще не существовало в природе.
Пассажирский лифт не работает, как и двенадцать, и десять лет назад, и я поднимаюсь вверх по лестнице. Третий этаж весь блистает свежими красками – здесь недавно был ремонт. А вот обитатели третьего этажа, в принципе, остались такими же, как и прежде – несчастные люди, но не в пижамах и застиранных халатах, а в своей собственной одежде. Они не больные – они просто не знают, как жить дальше, и эти чистые веселенькие стены защищают их не от жары или непогоды – нет, они укрывают их от всего враждебного им мира. Алю больше всего интересовал вопрос – как дать им силы жить дальше вне этих стен, как их этому научить? Но я – не Аля, меня больше волнует другое: почему они попали сюда, что в их в остальном здоровых мозгах, умах, рассудках – называйте как хотите – не в порядке, раз они не справляются с жизнью за окном? Это же, кстати, будет темой моей диссертации ("Нарушение механизмов адаптации у практически здоровых личностей в стрессовых условиях" – брр! Какое наукообразное название! Наконец запомнила!). В отличие от старшей сестры, я не верю, что могу чем-то существенно помочь своим пациентам. Такая уж у них планида, что им на роду написано пасовать перед жизнью: чуть что – и они уже поднимают лапки кверху. Я не могу не передать им часть своей энергии, не прожить за них жизнь. Только Аля, отъявленная идеалистка, могла верить в то, что может сама вдохнуть в них желание и умение жить.
Если третий этаж в принципе сохранился таким же, каким был при сестре, то пятый этаж перестроили полностью. В Алины времена тут находилось психосоматическое отделение – сюда поступали душевнобольные, у которых страдала не только душа, но и тело, и лечили здесь в основном последнее. В психосоматику переводили тяжело заболевших пациентов из психиатрических клиник, но в основном здесь лежали порезанные и поломанные алкоголики с белой горячкой, которых привозили на скорых со всей Москвы. Условия на пятом этаже были значительно более суровыми, нежели на привилегированном третьем: хорошо просматриваемые палаты без излишеств, мебель только в виде металлических коек, двери без ручек – они открывались при помощи специального психиатрического ключа, "гранки", который у каждого сотрудника дурдома всегда при себе, – словом, все как в обычной психушке. Психосоматическое и стрессовое отделения составляли тогда единое целое, и заведовал этим целым тот самый пресловутый Сучков. По договоренности с Богоявленской ординаторов-психотерапевтов с третьего этажа на пятый забирали только "по служебной необходимости", но при желании такую необходимость всегда можно было выдумать.
Но новые веяния победили, и после капитального ремонта психосоматическое отделение ликвидировали, вместе с ним исчез и Сучков. На пятом этаже теперь тоже расположился Центр неврозов и стрессовых состояний, только по привычке кладут туда самых тяжелых пациентов. А заведует теперь всем этим тот самый Алексей Константинович Косолапов, что когда-то был наставником Али. Первое мое впечатление от него было – очень усталый и пожилой человек. Я с удивлением узнала, что ему всего-навсего сорок шесть лет, и решила, что его состарили постоянные напряжение и ответственность. Впоследствии я узнала, что ошибалась: несколько лет назад он остался вдовцом с тремя детьми. Его обожаемая жена, сама терапевт-кардиолог, умерла от болезни сердца, которую современная медицина не лечит. Полгода Косолапов пил, а потом протрезвел и принялся зарабатывать деньги, чтобы тянуть детей – но таким, как прежде, он так и не стал. Вот и мой с ним первый разговор состоялся на бегу – он мчался куда-то к частному пациенту.
– Лениградская школа – это хорошо, – сказал он. – До вас у нас была одна врач из Ленинграда, Саша Белова; больные на нее просто молились. Правда, в диагностике она была не столь сильна, да и характер у нее был не то что б очень… Ну, да что о ней говорить, – тяжело вздохнул он, видимо, не желая пускаться в неинтересные молоденькой ординаторше воспоминания. Знал бы он, кем приходится эта Белова его новой сотруднице!
Алексей Константинович за десять минут ввел меня в курс моих новых обязанностей, а затем спросил:
– Сейчас у нас время отпускное, а пациенты все поступают; если я вами дам двадцать больных, справитесь?
– Не знаю… – я действительно растерялась; я чувствовала себя как щенок, которого схватили за шиворот и бросили на середину реки: плыви, Лида! Ты, кажется, хотела самостоятельности – и ты ее получила. Из рассказов сестры я знала, что пятнадцать пациентов – это тот предел, при котором еще как-то можно реально уделять внимание каждому больному.
И я справилась. Косолапов все-таки пожалел меня, и я входила в курс дела постепенно, а так как по природе своей я человек собранный и не слишком ленивый, то мне удалось не ударить лицом в грязь. Но, принимая пациентов, разговаривая с ними по душам, назначая лечение, я испытывала двойственное чувство: как будто компьютер в моей голове во время беседы щелкает, отыскивая нужные варианты, и ставит диагноз, а мой голос звучит ласково и сочувственно, почти как голос старшей сестры, и я стараюсь действительно вникнуть в проблемы моего визави, чего я никогда не делала на родной кафедре.
Но, конечно, я при этом не забывала про Алю. Однако расспрашивать о ней в лоб я не хотела – тем более, что никто из персонала не знал, что мы с ней сестры. Как-то раз мне удалось отловить Косолапова между заседанием комиссии и лекцией для слушателей платных психологических курсов и разговорить на интересующую меня тему. К моему разочарованию, выяснилось, что он работал вместе с Алей (коллеги звали ее Сашей) только один год – а потом ушел в Институт Склифосовского и только недавно вернулся сюда, уже в ранге заведующего. Увы, очень мало осталось сотрудников, которые помнили бы Александру, и еще меньше тех, кто находился рядом с ней в ее последние дни. Многие в перестроечные времена уехали в Израиль. Светловолосая психологиня основала свою фирму в Америке. Оставалась Алина Сергеевна Сенина, седовласая красавица, старший научный сотрудник Центра, которой Аля восхищалась – в ней было все, чего не хватало Але: стать, внешность, уверенность в себе, умение поставить на место кого угодно. В дневнике о Сениной не упоминалось – значит, Аля познакомилась с ней позже. Но, увы, Алина Сергеевна ушла в отпуск, и я рассчитывала познакомиться с ней поближе уже осенью.
Все врачи с пятого этажа во время ремонта разбежались кто куда, и теперь там, как и на третьем, работали новые сотрудники – молодые честолюбивые психиатры, со многими несомненными достоинствами; но в моих глазах у них у всех был один существенный недостаток: они не знали Алю.
Из сестер на третьем этаже работала Ира Милославская – та самая Ирина М. из Алиного дневника. Лет тридцати шести, с круглым улыбчивым лицом, она была очень привлекательна, и, несмотря на хрупкую фигуру и маленький рост, больные ее слушались с полуслова; чувствовалось, что она справится не только с бьющейся а припадке истеричкой, но и с настоящим возбужденным сумасшедшим – такая в ней ощущалась внутренняя сила. Мне трудно было себе представить, что она могла плакать, нарвавшись на домогательства шефа, но ведь это было двенадцать лет назад…
Ирина могла бы считаться лучшей сестрой отделения, если бы не было Клавы – высокой большой женщины с гривой темных, не поддающихся седине и возрасту волос и внимательным взглядом из-за стекол очков. Я легко могла бы представить себе Клавдию Петровну в военном госпитале – но она была бы там не ангелом милосердия, скрашивающей своим присутствием последние часы обреченных и приносящей утешение, нет – она бы до последнего тормошила умирающих, стараясь удержать их на этом свете. Я никогда, ни у кого не видела такого сочетания доброты и энергии. Поэтому я совершенно не удивилась, когда как-то во время ночного дежурства она рассказала мне, что была мобилизована в свое время на борьбу с чумой и год провела в Средней Азии на казарменном положении – просто не могла ее миновать война, а чума – это враг под стать афганским моджахедам…
Остальные сестры были почти все совсем молодые и никак не могли застать Алю, за исключением пожилой Нюси, полной женщины с вечно поджатыми губами и родинкой на подбородке. Ее не любили ни врачи, ни больные, хотя никаких претензий ей предъявить было нельзя – ну как можно придраться к брошенному на тебя оценивающе-осуждающему взгляду и ехидному замечанию, невзначай оброненному за твоей спиной? Она была мне неприятна, но я понимала, что именно от нее я могла бы получить самые ценные сведения – такие женщины обычно являются просто кладезем разных сплетен и слухов (взять хотя бы тетю Сашу). Но как мне ее расспросить, не вызвав у нее подозрений – иначе сплетни пойдут уже обо мне? И вообще, что именно я хочу узнать и какие мне задавать вопросы, чтобы получить те крупицы информации, которые могут помочь мне в моих поисках?
Чтобы понять это и уложить как следует в голове, мне просто необходимо было с кем-то посоветоваться. Само собой разумеется, этим кем-то мог быть только мой двоюродный брат – ближе него у меня в Москве никого не было – и разумнее тоже.
* * *
В ближайшую субботу прямо с утра я отправилась к тете Лене. Я была уверена, что Вахтанг окажется дома: сборы к отъезду в Америку шли полным ходом. Уже в прихожей их старой квартиры в самом центре, на Тверской, я споткнулась о какой-то тюк и чуть не полетела. Впрочем, я так и не поняла, споткнулась ли я сама или под ноги мне бросился Гришка, их доберман, в приветственном раже. Во всяком случае, к тому моменту, как я выпрямилась, я была уже облизана с головы до ног. Вахтанг смеялся, оттаскивая от меня пса за ошейник. Почему-то Гриша, которого я помнила еще щеночком в огромном веерном воротнике и с заклеенными пластырем ушками, считал меня членом семьи, хоть я и жила в другом городе.
С трудом отделавшись от нахального Григория (на самом деле он был граф Грей фон Молино-и-Медина – и еще много-много разных других имен, свидетельствовавших о знатности и древности его рода), я наконец смогла утащить Вахтанга в дальнюю комнату и серьезно с ним поговорить. Я поделилась с ним своими предположениями, но он предпочел превратить мои подозрения в шутку – или мне так сначала показалось:
– Значит, маленькая сестричка решила сыграть роль Великого Детектива?
– Вато, я не шучу. Если бы ты сам прочитал ее дневник, ты понял бы, что на самоубийство ее могли толкнуть только чрезвычайные обстоятельства.
– Какие такие чрезвычайные обстоятельства?
– Не знаю… Например, если бы она смертельно влюбилась и ее не просто бы бросили, но предали… Или если бы на нее возложили вину за гибель больного, а она не смогла бы оправдаться. Этот Сучков, заведующий отделением, кажется мне очень подозрительным типом – судя и по Алиным записям, и по впечатлениям моих родителей. Он ее терпеть не мог и вполне был способен ее подставить.
– Ты меня удивляешь – какой начальник мог ее любить… Так, значит, ты не веришь, что это был несчастный случай?
– Понимаешь, Вахтанг, Аля никогда не мыла у нас в доме окна, сколько я себя помню… Сначала этим занималась мама, потом, когда я подросла – я. Аля боялась высоты и, когда она взбиралась на подоконник, у нее кружилась голова. Ординаторская на пятом этаже осталась почти точно такой, как и до ремонта, мне об этом сообщила санитарка, мывшая полы. Можешь мне поверить, я очень внимательно осмотрела окно в этой комнате. Это единственное окно на этаже, в котором стекла обычные, а не бронированные. Чтобы его закрыть, вовсе не нужно становиться на подоконник. А вот если заест фрамугу, тогда до нее действительно трудно добраться… Насколько я знала свою сестру, она никогда бы не полезла закрывать фрамугу при открытых рамах. По-моему, несчастный случай исключается целиком и полностью.
– Что ж, может, ты и права, – ответил Вахтанг и молча протянул руку ладонью вверх. Я вытащила из своей сумочки заветную Алину тетрадку и ушла на кухню помогать тете Лене, оставив его изучать дневник в одиночестве.
Ему хватило на это двух часов. Перед обедом он позвал меня и бесцеремонно выставил из комнаты Юльку, как малого ребенка ("Шла бы ты помогать маме!"). Юля не обиделась (на Вахтанга никто никогда не обижался) и ушла, а тон его, когда он снова завел со мной разговор, стал намного серьезнее:
– Все это очень интересно, но где продолжение?
– Это я и сама хотела бы знать, – и я рассказала ему, как я обнаружила тетрадку. – А у вас случайно не осталось Алиных бумаг?
Конечно же, у них ничего не сохранилось. Но мой двоюродный брат согласился со мной, что все это выглядит загадочно.
– Что ты теперь намерена делать?
– Искать дальше… и не только дневник. Есть ведь люди, с которыми Аля встречалась перед самой смертью. Есть коллеги, вместе с которыми она работала. Есть пациенты, с которыми она общалась по много часов каждый день. Кто-то из них может что-то знать – просто должен что-то знать. Конечно, Александра была очень замкнута, но даже тетя Саша, которая видела ее совсем редко, заметила, что с ней что-то не в порядке. Ты, правда, ничего не можешь вспомнить…
– Знаешь, Лида, кое-что я все же вспомнил. На самом деле я не хотел тебе об этом рассказывать, но ведь от тебя так просто не отделаешься… Аля очень любила приходить ко мне и обсуждать со мной своих пациентов – она говорила со мной, как с коллегой, хотя я тогда специалист был еще совсем сопливый. Мы часто с ней ругались – по делу, разумеется. У нее был чисто западный взгляд на многие вещи – по-моему, она вообще не признавала понятие душевной болезни, как таковой, и считала, что все можно разрешить при помощи психотерапии – и любви. Она любила своих больных; на мой взгляд, эта ее привязанность к "несчастненьким" была просто болезненной, достоевщина какая-то. Пациенты висели на ней гроздьями, тянули из нее все соки, заставляли решать за себя свои проблемы. У нее всегда были любимчики, которых она не оставляла заботой и после выписки из стационара; они все время приходили к ней – поговорить, взвалить на нее очередной груз своих неурядиц, и она их слушала, вмешивалась, помогала… Я знаю, что ваши родители были против такого стиля работы, но, взбунтовавшись против них, она отвергала и все, во что они верили. Единственным человеком, которого она хоть как-то слушала, был я – я не хвастаюсь, это было действительно так. Меня очень раздражало это ее полнейшее растворение в работе. Я считал, что это неестественно, что невозможно любить только убогих, что они не могут заменить дом, семью… В конце концов, у Александры был такой возраст, когда девушке необходим возлюбленный – и для души, и для тела. Аля сердилась на меня, но мы всегда расставались друзьями.
А потом, примерно за год до смерти, она чересчур подробно стала мне рассказывать об одном своем пациенте. Он был молод, красив и интеллигентен – физик, кажется. Я долго пытался вспомнить, как же его звали – то ли Кириллом, то ли Денисом… В общем, у него было модное имя. Кажется, все-таки Кириллом. Он был психопатом и уже не в первый раз пытался покончить с собой, перерезав себе вены. В стрессовое отделение он попал, потому что в очередной раз "смертельно" поругался со своей девушкой и полоснул бритвой по руке.
Мне почудилось, что Аля говорит о нем с восторгом, и тут я насторожился. Она взахлеб рассуждала о его необыкновенно чувствительной и сложной натуре, о чересчур земной и практичной невесте, которая его не понимает… Я хотел было ее осторожно предупредить, но не решился. И тут как-то раз я был по делу в ваших краях и зашел к ней в отделение. Она сидела в ординаторской и пила кофе с каким-то молодым человеком; их с трудом можно было разглядеть сквозь табачный дым – Аля смолила, как паровоз, одну сигарету за одной. Посетителем оказался этот самый Кирилл – она нас познакомила; светловолосый, высокий, тонкий в кости, но с развитыми плечами, при этом одухотворенное лицо с высоким лбом и интеллект светится в глазах – словом, мечта любой девушки, и тем более такой, как Аля. Волшебный принц во плоти… Ты взрослая женщина, Лида, к тому же медик, и я с тобой могу говорить о том, о чем бы я не стал говорить со своей женой: я не просто чуял – я всеми своими чувствами ощутил, как Аля тянулась к нему. То было чисто физическое, плотское желание. Причем оно было исключительно односторонним. Этот паршивец просто не мог этого не ощущать – атмосфера была буквально насыщена сексом, казалось, еще немножко – и заискрится. Ты знаешь меня, Лида, я не новичок в любви – но никогда ни одна женщина не желала меня так, как Александра этого негодяя… Можешь мне не поверить – но даже я смутился; мне вся эта ситуация показалась просто неприличной.
– Почему негодяя? – машинально переспросила я.
– Потому что он прекрасно все видел, понимал – и использовал ее. Она мне проговорилась, что собиралась идти мирить его с родителями, улаживать конфликт на работе… Она готова была для него на все. В тот же вечер я, даже отложив свиданье – чего ты смеешься, девица была очень стоящая – поехал к Але домой и серьезно с ней поговорил. В этот раз я довел ее до слез. Наверное, я по молодости высказал ей всю правду, как она есть, надо было помягче. И про нереализованное либидо говорил, и про неприличное поведение на глазах у больных и коллег, и про нарушение врачебной этики… Мне сейчас самому стыдно – надо было быть большим дипломатом. Но мне очень хотелось, чтобы она поняла, как это выглядит со стороны – она так ценила свою работу, что отказалась бы от всего, что могло повредить ее репутации. И потом, я очень испугался за нее саму.
Вахтанг замолчал; такое серьезное, с оттенком сожаления, выражение лица я видела у него только раз в жизни – на крыльце ЗАГСа, когда церемония его бракосочетания с Юлей задерживалась, и он в последний раз свободным человеком вглядывался в морозные просторы с тайной мыслью – не удрать ли, пока не поздно?
– А что потом?
– Потом? Два месяца она не приходила и почти не звонила – так что даже мать забеспокоилась. Потом был мамин день рожденья, и Аля пришла как ни в чем не бывало и во время танцев – она в тот вечер была в ударе и даже танцевала с моими друзьями – отвела меня в сторону и сказала: "Спасибо. Ты был абсолютно прав". У меня с души отлегло. Еще через месяц я как-то спросил у нее, что стало с Кириллом? Она спокойно ответила мне, что давно с ним не виделась и это ее не интересует. Так что, думаю, это не тот вариант, который ты ищешь. Но если ты хочешь копать глубоко – а ты все равно будешь это делать, что бы я не говорил – ты должна об этом знать.
– Почему ты считаешь, что я буду рыть землю до упора?
– Ну… Такое уж у тебя выражение лица. Ты всегда добивалась того, что хотела – даже в детстве. А хотела ты, как ни странно, всегда одного – знать. Ты, наверное, не помнишь, а я вот запомнил хорошо – однажды на даче я собирал примитивный радиоприемник, а ты, тогда десятилетняя пигалица, потребовала от меня, чтобы я объяснил тебе, как он работает. Я задрал нос и сказал, что девчонки в таких вещах не разбираются; тем не менее ты заставила меня разложить все по полочкам и объяснить значение каждой детали – так что даже я сам в конце концов понял принцип его действия.
– Я это помню: ты так снисходительно со мной разговаривал, а я указала тебе, что ты держишь схему кверху ногами! – и мы оба расхохотались.
– Ты знаешь, – продолжал Вахтанг, – в последнее время у тебя в лице снова появилось что-то такое… охотничье, что-ли. Как у охотничьей собаки, которую после долгой городской жизни наконец вывезли в лес, и она взяла след. Как будто ты проснулась от долгой спячки, снова почувствовала вкус к жизни и отправилась на охоту… или, если тебе угодно, на поиски истины – так звучит лучше. Глаза горят, ноздри раздуваются…
– Ты описываешь меня так, как будто я действительно собака-ищейка.
– А разве это оскорбление? Ты всегда должна быть в таком состоянии – иначе тебе становится скучно жить. Поэтому я и был уверен, что долго с Виктором ты не протянешь – с ним тебе не к чему было стремиться, а ему, наоборот, необходима стабильность – нашим бизнесменам, которые все время балансируют на краю, обязательно в жизни нужно что-то надежное. Знаешь, между тобой и твоей старшей сестрой – огромная разница. Аля довольно часто предпочитала не знать, а закрывать глаза и верить. Она слишком полагалась на свою интуицию.
– Я тоже полагаюсь на свою интуицию – поэтому и хочу заняться Алиной смертью. Моя интуиция мне подсказывает, что здесь дело нечисто, и ее до этого довели.
– Лида, когда мы проходили практику по патопсихологии, мне довелось в одной клинике тестировать женщин с подозрением на рак. Меня поразили тогда две соседки по палате. Одна была готова молиться любому Богу, хоть мусульманскому, хоть еврейскому, чтобы миновала ее чаша сия; она не пила никаких лекарств и день и ночь занималась медитацией, внушая себе, что это избавит ее от любых болячек, даже самых тяжелых. Она обращалась ко всем возможным бабкам и вся была увешана амулетами. Само слово "Рак" было для нее табу, она боялась его, как огня. А ее коллега по несчастью, наоборот, обложилась медицинскими справочниками и энциклопедиями; она определила для себя все возможные варианты своего диагноза – и как лечиться в каждом конкретном случае; она, не дожидаясь вердикта врачей, уже разослала своих ближних на поиски дорогих заграничных препаратов. Она тоже собиралась выздороветь – но только строго по науке. Вот такая же разница, как между этими двумя несчастными, и между Алей и тобой.
– Я думаю, что если диагноз подтвердился, их обеих уже нет в живых.
– Тем не менее Али нет в живых, а ты цветешь и пахнешь… Но ты, Лида, можешь показаться чересчур любознательной; ты не боишься, что твои поиски кому-то могут не понравиться?
– Что ты имеешь в виду?
– То, что это может быть опасно.
– Господь с тобой! – до этого момента я и не задумывалась над тем, что своими действиями могу навлечь на себя какие-нибудь реальные неприятности; мне следовало бы помнить, что от самоубийства до убийства один шаг – Вахтанг это сознавал очень хорошо и напомнил мне об этом. Но в 1986 году убивали значительно реже, чем в нашем 1996, когда и дня не проходит без громкого убийства. – Хорошо, я буду осторожна, – произнесла я, чтобы только его успокоить.
– В таком случае давай тогда поговорим о том, чем конкретно ты хочешь заняться.
– Я не знаю, с чего начать. То ли с того, что поднять истории болезни ее пациентов – может, они мне что-нибудь подскажут? То ли сперва расспросить тех коллег, которые знали ее по работе – но о чем конкретно? То ли составить список тех, с кем она вообще могла общаться в Москве, и попробовать найти этих людей… В любом случае, надо найти продолжение ее дневника – но где его искать? Может, у бабки Вари были и другие тайники…
– Все понятно, Лида, ты намерена взяться за Алину историю со всех сторон и сейчас вырабатываешь стратегию. Иного от тебя я и не ждал. Как жаль, что меня в ближайшие два года не будет в стране! Но тебя я не брошу – мама учила меня заботиться о маленьких. Я оставлю вместо себя заместителя – по детективной части, я имею в виду. Я сознаю, что я – единственный и неповторимый, и меня тебе никто не заменит!
И мой неподражаемый двоюродный брат сдержал свое слово. Через неделю состоялась его отвальная по случаю отъезда в Штаты; я, по своей привычке, слегка опоздала – гостьи, которые приходят слишком рано, обычно вербуются помогать на кухне, а я не люблю там вертеться в нарядном платье. Громко играла музыка; Вахтанг, не дожидаясь, пока я приведу себя в порядок, потащил меня в гостиную:
– Познакомьтесь, кто не знает: это моя двоюродная сестричка Лидия, – и тут же он подвел ко мне высокого молодого человека:
– А это Эрик, брат моего одноклассника и лучшего друга Артура, которого ты много раз здесь встречала. Эрик, между прочим, частный детектив.
Я остолбенела, замерла от удивления, просто обалдела. Наверное, я в жизни не встречала мужчину красивее Эрика. К его высокому росту и стройной фигуре надо добавить поразительно четко вылепленные и идеально соразмерные черты лица – но в нем не было ничего женственного, как у Антиноя*2. Не было в нем и каменной неподвижности статуи – нет, он улыбался мне привычной улыбкой покорителя сердец, причем в этой улыбке участвовали и необыкновенно изящно очерченные губы, и огромные черные глаза – и волосы у него тоже были черные, выдавая его кавказское происхождение (армянское; я вспомнила фамилию Артура – Хачатрян); впрочем, кроме цвета волос и глаз, ничего восточного в нем не чувствовалось. Ему было года двадцать три – двадцать четыре, и короткая стрижка "ежиком" его не портила, а, наоброт, подчеркивала правильную форму головы. На его фоне мой любимый двоюродный брат с его отпущенными почти до плеч в духе ранних битлов волосами, черными тонкими усиками под прямым гордым носом и манерами всеобщего любимца как-то сразу потускнел – а ведь и я, и почти все знакомые мне женщины считали его красивым.
Но не красота поразила меня в Эрике, нет. Не могу сказать, чтобы с эстетической точки зрения я им не восхищалась – как восхищалась бы прекрасным творением великого художника. Меня поразило то, каким образом необыкновенная и такая броская внешность может сочетаться с его пока еще довольно экзотической у нас профессией. Увидев один раз, забыть его уже было невозможно! И не заметить его тоже было нельзя – при его росте он никак не мог затеряться в толпе.
Об этом я его и спросила, когда он, галантно пододвинув мне стул, уселся рядом.
– У вас превратное мнение о частном сыщике, Лида, – ответил мне он. – В духе Дэшила Хэммета*3
– А разве он не должен быть лысоватым, сероватым, незаметным и во всем средним – среднего роста, средних лет и так далее?
Эрик от души расхохотался; смех его был приятен для глаз и слуха:
– Лида, вы прелесть! Наверное, я бы действительно не смог незаметно следовать за подозреваемым – но я как-то об этом не задумывался, это не по моей части. Моя специализация – добывание информации, а нужными нашей фирме сведениями чаще всего владеют женщины, – и он победительно улыбнулся. Я поняла, что перед этой улыбкой не может устоять ни канцелярская крыса из какого-нибудь пыльного архива, ни зеленая девчонка из паспортного стола, ни разъевшаяся до безобразия по причине отсутствия мужского внимания дама из домоуправления и уж, конечно, ни одна пожилая дворничиха… Возможно, что и я, психиатр со стажем, через чьи руки прошли десятки несчастных жертв красавцев-соблазнителей, тоже не смогла бы перед ним устоять.
О деле мы с ним в тот раз не говорили. Когда после весело-печального застолья – пили не за отъезд Вахтанга и Юли, а за их скорое возвращение – и бардовских песен под гитару я вышла на балкон подышать свежим, не отравленным табачными парами воздухом, Эрик последовал за мной. Он не был ни наглым, ни чересчур настойчивым – он просто попросил разрешения не только помогать мне в расследовании, но иногда и встречаться со мной просто так. Кто бы мог в этом ему в этом отказать? Только не я, у которой в Москве практически не было знакомых, и, соответственно, поклонников. Я, правда, побаивалась, что он будет слишком напорист, и мне трудно будет удержать его в рамках невинно-дружеских отношений с поцелуем в щечку при расставании, а я не собиралась пока заводить никаких других – слишком дорого мне досталось освобождение от Вити, и я жаждала независимости. Но мои опасения не подтвердились: проводив меня в тот вечер до дома, Эрик, прощаясь, удовольствовался тем, что галантно поднес к губам мою ладонь. Одно из трех, думала я, заперев за собой дверь и с трудом вылезая из своего лучшего шелкового платья, как змея из старой кожи: либо я ему совсем не понравилась (маловероятно), либо очень понравилась, и он боится меня спугнуть, либо просто страшится Вахтанга.
Так двоюродный брат обеспечил меня частным детективом. Но он не удовлетворился этим и дал мне еще в придачу и личного охранника.
На следующий день после отвальной они с Юлькой завалились ко мне в гости. Я сразу поняла, что Вахтанг от меня чего-то хочет – причем, судя по некоторым признакам, это было очень крупное желание, не укладывавшееся в обычные рамки. Он пожирал меня глазами, как ненаглядную возлюбленную, он готов был уже грохнуться на колени… Я не дала ему признаться мне в любви по всем правилам, заметив, что это неприлично на глазах у родной жены, и попросила приступить сразу к делу.
– Но я совсем не возражаю, – пискнула Юлька, а Вахтанг подхватил:
– Я открою тебе семейную тайну, Лида, – проговорил он драматическим шепотом. – Мама наконец собралась замуж.
Я долго не могла понять, какая связь между тем, что тетя Лена выходит замуж и тем, что я живу одна в двухкомнатной квартире, пока до меня не дошло, что Вахтанг бессовестно подбрасывает мне своего добермана. Гриша – очаровательный пес, но невоспитанный до крайности. Он прекрасно все понимает, все знает, все умеет – но не делает. Подчиняется он только сильной мужской руке – Вахтангу, да и то не всегда. Года два назад Вахтанг пытался продемонстрировать мне его выучку. Со словами "Попробуй дать ему что-нибудь вкусненькое, и ты увидишь, что он у тебя ничего не возьмет – у чужих брать не приучен" он протянул мне колечко какого-то сухого корма; я предложила лакомство Грише, и он тут же, ничтоже сумняшися, его взял. Общий смех и громкое "Фу, как тебе не стыдно!" хозяина так смутили несчастного пса, что он даже не стал смотреть на еду, лег и закрыл морду обеими лапами. Но это был единственный случай на моей памяти, когда Грей пришел в замешательство. Тетя Лена была у него на побегушках, а двадцатилетнюю Юльку он вообще не считал за человека. Тем не менее этот наглец был так обаятелен, что обе женщины, и пожилая, и молодая, его обожали. Мне он тоже нравился – на расстоянии, но брать его к себе в дом? Хотя именно меня он почему-то слушался, я могла бы с ним гулять и без повадка, в собачьи свары он никогда не ввязывался. Но вид у него был устрашающий, поэтому поводок был нужен, чтобы люди от него в панике не шарахались.
– Лида, ты представь себе отставного генерала, маминого жениха, который приходит к молодой жене – и с него тут же срывают папаху! – Вахтанг в ужасе закатил глаза, а Юля тут же добавила:
– Или вообще сбивают его с ног!
Срывать шапку с головы – это излюбленный Гришин трюк. Впрочем, и опрокинуть человека ему тоже ничего не стоит: он переросток, рост его в холке – 78 сантиметров, могучая широкая грудь… Худым его назвать нельзя – талии почти не наблюдается, а зад по габаритам напоминает могучую корму ротвейлера.
– Ребята, вы с ума сошли: я никогда с Гришей не справлюсь!
Тут они заговорили в два голоса, могучий грузинский баритон оттенялся нежным Юлькиным щебетаньем. У меня такой характер, говорили они, что любая собака мне будет подчиняться, а не только такой послушный пес, как Гриша. Тем более что он меня обожает…
Это правда. У меня длинные ногти, и ему нравится, как я его чешу.
– Хотя бы на время сжалься над мамой, отпусти ее с генералом съездить в сентябре в Карловы Вары, – умолял меня Вахтанг.
– И твои родители будут спокойно спать, если тебя будет охранять такой превосходный сторож, – добавила Юлька.
Не знаю, когда эти паршивцы сговорились с моими предками, но именно в этот момент раздался звонок из Петербурга. Я не сомневаюсь, что все это было подстроено и рассчитано вплоть до минуты. Мама просила меня – очень настоятельно просила – взять к себе Григория.
– Мы с папой будем меньше переживать, если с тобой будет такой замечательный пес, как Гриша – при одном взгляде на него любому хулигану захочется отойти от вас подальше. Ведь в Москве такая преступность, террористы по улицам ходят, бомбы взрываются…
– Мама, ну причем здесь террористы? А бомбы – это тоже никак не по Гришкиной части, взрывчатку вынюхивают в основном спаниели… И потом, меня никто пока взрывать не собирается.
Иногда я не понимаю маму – умнейшая женщина, а никакой логики. Или она тоже поддалась чарам Вахтанга? Конечно, она любит свою сестру и желает ей счастья, но не до такой же степени, чтобы взвалить на хрупкие плечи единственной оставшейся в живых дочери эту черную громадную псину!
В общем, дело кончилось тем, что я согласилась приютить у себя добермана на то время, пока тетя Лена со своим генералом будет в Чехии. Обрадованные родственники тут же притащили ко мне Гришу, его собственные мисочки на подставочке (с его ростом ему было затруднительно нагибаться до пола), его личные резиновые игрушки и купленные по такому случаю два новеньких теннисных мяча, а также ошейники, намордники, поводки, подстилку на меху и сухих кормов минимум на полгода. Я была в ужасе, когда они загружали пакетами "Роял канин" с трудом освобожденный мной сервант, но Юля меня успокоила:
– Не беспокойся, это ему на один зубок.
И они разъехались кто куда: молодые в американский университет, пожилые на курорт – а граф Грей остался со мной. Он поскучал дня три – у него было скверное настроение, он с мрачным видом ходил по квартире и рычал на мух, а потом привык к моему эксклюзивному обществу. Как я и подозревала, подстилка оказалась предметом чисто декоративным и была привезена в мой дом в основном для отвода глаз. Первые несколько вечеров мы с Гришей крупно ссорились – он упорно желал спать в моей постели, а я ему не менее настойчиво объясняла, что мне под боком не нужен никакой кавалер: ни Витя, ни даже он, Гриша. Потом мы с ним договорились, и он выбрал себе в качестве спального места ту самую софу, которая оказалась пещерой Аладдина. Не прошло и недели, как мне показалось, что я не смогу жить без этого взбалмошного, хитрющего и при этом обворожительного пса.
5
Я долго – никак не меньше четверти часа – размышляла над словами Вахтанга, которые он произнес при нашем последнем разговоре: я всегда добиваюсь, чего хочу, а хочу я обычно знать как можно больше. Не думаю, что он был во всем прав, но в чем-то попал в точку. В Москве мне было интересно; я училась жить одна и притом на гроши. Я знакомилась с доселе незнакомыми мне людьми, с жизнью стрессового стационара, с новыми пациентами – и была чуть ли не постоянно так счастлива, как ни разу за последние несколько лет.
Главное – я ощущала себя свободной. Я снова была сама собой. Я просто летала над землей. Мне никто не был нужен – я имею в виду, что мне не нужен был мужчина, я хотела отдохнуть от Вити. Хотя поклонники мне для хорошего самочувствия, естественно, были необходимы – и лучше Эрика кавалера придумать было трудно. Когда мы с ним куда-нибудь заходили – а ходили мы с ним в основном по театрам, я по ним соскучилась: ни Виктора, ни его друзей вытащить в подобные заведения было невозможно – все женщины дружно ахали от восхищения. Я помню, как в Олимпийской деревне на концерте моих любимых бардов Ивасей (Васильева и Иващенко) молоденькая девушка в шортиках, по виду студентка, отвернулась от своего спутника и целое отделение сидела с открытым ртом, уставясь на Эрика. Детектив, очевидно, привык к такой реакции со стороны женского пола и не обращал на нее внимания. Меня же это страшно забавляло; как-то на спектакле по Достоевскому в самый трагический момент я чуть не задохнулась от смеха, заметив, с каким восторгом пожилая дама в старомодном вечернем платье с хвостом-шлейфом смотрит не на сцену, а на моего несравненного приятеля. Мы с ним действительно оставались просто приятелями – когда однажды, провожая меня домой под дождем, Эрик вымок до нитки и я вынуждена была пригласить его подсушиться и обогреться, он попробовал было пустить в ход свои чары, но я быстро его осадила. Возможно, помогли мои объяснения, что я еще не отошла от неудачного брака и не хочу торопиться. А, может быть, он не отступился бы от меня так легко и просто, если бы не Гришка: мой пес явно не оценил Эриковой красоты и галантности. Скорее всего, он просто почуял в нем соперника; он рычал на него, обнажая в зловещей ухмылке все свои белоснежные акульи зубы. По-моему, детектив его боялся; он говорил с Греем заискивающим тоном, а пес всем своим мощным телом оттеснял его от меня. Мы так и пили чай: на одном конце стола мы с Гришей, на противоположном – Эрик с оскорбленным видом. Мне оставалось только вздыхать: я так надеялась, что спихну вечернюю прогулку под дождем на гостя, но они с псом явно не годились в одну упряжку, и выводить Гришку в конце концов пришлось мне.
Тем не менее, несмотря на присутствие грозного зверя, мы с Эриком умудрились составить план действий. Мы договорились, что я буду рыться в архивах больницы и под предлогом сбора материалов для диссертации постараюсь поднять если не все, то хотя бы самые интересные истории болезни, написанные рукой моей сестры – ну, например, того Кирилла с птичьей фамилией (к сожалению, к числу достоинств моего двоюродного брата не относится такая память, как у меня. Но птичья фамилия – то ли Воробьев, то ли Чайкин – это уже что-то). Эрик же будет искать адреса и телефоны нужных мне людей – тех, кто мог бы что-то рассказать об Але. Собственно говоря, это для меня мог бы сделать любой владелец современного компьютера и украденного с Петровки файла с данными о москвичах, но Эрик постарался втолковать мне, что не все так просто. Кто-то умер, кто-то уехал, кто-то поменял фамилию, а половина столичных жителей, даже имеющих московскую регистрацию, живет совсем не там, где прописаны. Может быть, он был прав, а может, просто набивал себе цену – мне это было неважно, меня интересовал лишь результат.
Лето близилось к концу; надо было торопиться, чтобы успеть воспользоваться для поисков отпускным периодом, когда в стрессовом стационаре было мало начальства и так же немного больных. Летом люди почему-то не впадают в кризисы – то ли погода этому не благоприятствует, то ли дел у них полно на своих фазендах, то ли в жару кипит кровь, бурлят страсти и просто не до депрессий. Так что работы у меня было пока немного; вот когда закончится летний сезон и вместе с ним – курортные романы, когда наступит осенняя хмурость и серое тусклое небо будет давить на горожан всей своей тяжестью – вот тогда-то стрессовое отделение будет заполнено до отказа, до последней койки. Так что я не должна была терять ни минуты, пока время крушения надежд и разводов еще не наступило.
У меня не было тяжелых больных, таких, из-за которых приходится задерживаться на работе, а потом весь вечер звонить дежурной медсестре: пойди еще раз проверь, как он там? В стационаре, как и всегда в последнее время, лежало много беженок. Эти в основном еще довольно молодые, но уже полуседые женщины с застывшим на лице трагическим выражением выводили меня из себя. Нельзя сказать, что их, потерявших в лучшем случае все свое достояние, в худшем – еще и родных, было не жалко. Я их жалела. Но я никак не могла понять, почему их всех, выходцев из провинции, так тянуло в Москву, где они, по-настоящему бедные и неприспособленные, никак не могли рассчитывать на устройство нового дома. В Москве легко заработать себе на хлеб – если, конечно, ты умеешь крутиться и не боишься работы. Но они крутиться как раз не умели, а нынешнее прозябание казалось им крайне унизительным; они почему-то считали, что государство обязано им помочь. Они часами могли говорить о своих бедах, но эти рассказы не давали им избавления, а, напротив, растравляли незаживающие раны. В общем, законченные продукты совковой системы – и потому несчастные. Именно для таких я повесила бы на стене бессмертный лозунг – "Дело спасения утопающих – дело рук самих утопающих".
Мне передали по наследству Раю, женщину смешанных кровей, беженку из Сухуми. Уехав из родного города, она некоторое время жила у родственников в Тбилиси, но ей там тоже пришлось несладко – как, впрочем, тысячам и тысячам коренных тбилисцев. В поисках лучшей доли она приехала в Москву, остановилась у друзей покойного мужа, впала в глубочайшую депрессию и попала к нам в стационар.
Я была у нее уже третьим лечащим врачом – она лежала в постели, почти не вставая, третий месяц. Она не желала приходить в себя и думать о будущем. Нет, она хотела, чтобы ей вернули прошлое: ее домик на окраине Сухуми (как раз там, где недавно проходила линия фронта), ее мандариновый сад, где проводили каникулы племянники чуть ли не со всех концов СССР, ее школу, где она преподавала в младших классах. Я увеличила ей дозу антидепрессантов и громко, так, чтобы она слышала, поговорила с сестрой Ирочкой у двери ее палаты: жаль Раю – если до конца недели не встанет, то придется переводить ее в настоящую психушку, ей тут не место. И чудо свершилось: Рая наконец начала вставать!
Мои диалоги с ней строились по одному и тому же принципу:
Я: Вам, Рая, пятьдесят – можно сказать, еще пятьдесят. Давайте думать, как будем жить дальше.
Рая: Государство бросило меня помирать, и я помру, как паршивая собака, в канаве.
Я: Какое государство?
Рая (после раздумья): Грузия.
Я: Вы же знаете, как сейчас в Грузии трудно…
Рая: Значит, Россия.
Я: Почему Россия?
Рая: Потому что из-за Ельцина развалился Союз.
Я: Хорошо. А на какие средства Россия должна вас содержать?
Рая: Вы ведь вполне прилично живете…
Я (чуть повышая голос): У меня зарплата 350 тысяч. Отдавать из нее половину вам я, извините, не согласна… И пенсию моей прабабушки, и так мизерную, я тоже с вами делить не намерена.
И так до бесконечности: сказка про белого бычка. Я бы не стала об этом писать, но эта проблема встала перед врачами стрессового стационара во всей своей красе, вернее, в неприглядности: как заставить людей, потерявших многое, но не руки и не головы, не ждать милости от природы, государства или благотворительных фондов, а собраться с силами и начать жизнь заново? А Рая меня в глубине души особенно раздражала – я ее сравнивала с другой женщиной из тех же краев. Я несколько раз покупала колготки в метро у Ирмы, молодой красивой грузинки родом из Сухуми, чей муж погиб именно там – а она оставила двух маленьких детей у родственников в Кутаиси и зарабатывала всей семье на жизнь, продавая чулки а подземном переходе и не зная при этом ни выходных, ни праздников. К тому же мне было жаль совершенно посторонних людей, которым Рая свалилась как снег на голову и которые, хотя и не чаяли, как от нее избавиться, тем не менее преданно за ней ухаживали.
Да, у моей старшей сестры подобных пациентов быть не могло… Распад огромной империи прошелся по отдельным семьям, принося смерть и горе. Не возилась моя сестра с такими, как Рая, как Нина, молодая армянка из Баку, в пятнадцать лет изнасилованная погромщиками и с тех пор безуспешно пытающаяся забыть обо всем и родить… Или как юная Эльвира из Грозного, у которой убили во время бомбежки деда и младшего брата. Но привела ее в Центр не семейная трагедия, а то, что в суматохе эвакуации она потеряла следы своего сокурсника, за которого надеялась когда-нибудь выйти замуж – именно это оказалось последней каплей. Впрочем, Эля пробыла у нас недолго – начался учебный год, и ей нельзя было терять времени, пора было снова садиться на студенческую скамью. Такие, как она, вызывали у меня уважение и профессиональную гордость: им я действительно могла помочь и на самом деле помогала.
Нагрузка в стрессовом стационаре, даже летняя, у меня была значительно больше, чем на благословенной родной моей кафедре, и я понимала, что если не поставить заслон между собой и окружавшем меня в отделении неизбывном человеческом горем, то можно запросто свихнуться. Об этом предупреждали меня родители. Об этом говорила судьба моей старшей сестры. Я не хотела становиться чудачкой, как она, моим единственным желанием было – остаться самой собой. И мне помогали в этом две вещи: во-первых, умение отстраниться и трезво проанализировать те причины, которые довели моего пациента до его нынешнего состояния. Когда я этим занималась, я все более и более отчетливо понимала, что неудачниками не рождаются, а становятся, и что не бывает несчастной судьбы – бывает соответствующий характер. И, конечно, меня спасало чувство юмора – куда бы я без него делась? Вчитываясь в записи Алиного дневника, я все больше и больше убеждалась, что и сестра моя не чужда была иронии по отношению к своим обожаемым пациентам:
"10 янв. Неделю назад поступил больной Калинкин.
Забавный паренек лет двадцати трех – долго рассказывал
мне про экстрасенсорику (очень этим увлекается и считает
себя экстрасенсом). По его словам, если экстрасенсы
собираются вместе и начинают работать на кого-то "в
плюс", то этому человеку добавляется сил и здоровья, если
же "в минус" – то он болеет и умирает. Так, небольшая
группа его единомышленников (он тогда еще не был
"посвященным") работала на Брежнева "в минус" – и, как
известно, он умер. Я про себя подумала: долго же им
пришлось трудиться! Андропова они любили, а с Черненко
попытаются расправиться – и он, Коля Калинкин, приложит к
этому свои пусть еще не совсем развитые, но все же силы.
Он не псих, просто наивный инфантил, и к нам поступил,
так как был на грани суицида – жена бросила. Я
посоветовала ему держать язык за зубами, дабы не нажить
себе более крупных неприятностей, чем уход жены. Увы,
вчера он нарушил режим: не ночевал в отделении, а
где был – не говорит, молчит, как партизан. Кажется, на
беду свою я его этому научила – молчать! Наш И.М.
взбеленился: выписать – и все тут. Единственное, чего я
смогла добиться – это чистого больничного листа ("Он
шизофреник, кричала я, и если он дома покончит с собой,
то вы будете виноваты!") Сучков проверил историю болезни,
увидел несколько диагнозов со знаком вопроса – и не стал
со мной связываться. Я вернулась к несчастному Коле
Калинкину, который буквально лил слезы и повторял, что он так
запутался, что не может и не будет больше жить. И тогда меня
осенило. Я поднесла свою ладонь к его руке, раскрыла ее и
сказала: «Чувствуешь мое биополе?» – «Чувствую», – ответил он.
– «Чувствуешь, насколько оно сильнее твоего?»
Коля поежился и произнес испуганным шепотом:
«Да, чувствую». Остальное было делом техники. Пристально
глядя ему в глаза, я произнесла сакраментальную одесскую
фразу "Слушай сюда" – и накрутила ему башку, чтобы он не
вздумал заниматься глупостями. Он смотрел на меня с
уважением, к которому примешивался страх; я уверена
теперь, что ничего он с собой не сделает.
17 янв. В шесть вечера, когда я собиралась домой, ко
мне пришел Коля Калинкин – и не один, а с сильно
беременной девушкой лет семнадцати. По счастью, ей
оказалось восемнадцать; по счастью – потому что ребенка
она ждет от Калинкина и, значит, может идти в ЗАГС без
особого разрешения. Наконец-то я поняла, что он имел в
виду, когда говорил, что запутался! То ли травиться,
потому что уходит жена, то ли плюнуть и жениться на
другой! Правда, он все сомневался, стоит ли? Я взяла грех
на душу: я его уверила, что жениться – его священный долг.
Не знаю, каким подарком он окажется для юной
Катюши, но, по крайней мере, у ее дитятка будет
официальный отец и алименты. А потом, чем черт не шутит,
может, у них все и образуется? Коля – из тех мальчиков
(не могу сказать мужчин), которым нужна направляющая
женская рука, и если Катя это поймет, то он за ней будет,
как за каменной стеной. Когда они уходили, у обоих
сияли лица – у Кати, как у всякой девушки в ее положении,
увидевшей свет в конце туннеля, у Калинкина – потому что
