– Прямо сейчас? – Ким сжал мою руку, глаза его горели. Я избегала смотреть ему в лицо и просто кивнула.
Пока я прощалась с Рыжим, Ким быстро переговорил о чем-то с капитаном. Потом накинул мне на плечи свою куртку и потянул к выходу.
Куртка была как раз кстати – на улице шел дождь. До пристани было недалеко, но пока мы шли – промокли до нитки. Из-за стены дождя яхту рассматривать снаружи не хотелось, но я заметила, что она была меньше «Ники», с пластиковым корпусом. Мы спустились вниз, закрыли люк.
Ночь была длинной и стремительной одновременно.
– Ты что, детка, из тюрьмы сбежала? – задыхаясь, спрашивал Ким. – Из одиночки?
– Из монастыря, дружок, – посмеивалась я.
Уже под утро я услышала от него:
– Только не уходи! Пожалуйста… – проговорил он и провалился в сон.
Яхта покачивалась, встающее солнце мягким светом проникало в каюту, напоминая мне о безмятежности. Мне тоже хотелось спать. Но я уже знала, что уйду.
Я получила то, что хотела: подтверждение собственной сексуальности. Диего был не прав. Сейчас только я поняла, что это у него были проблемы, а не у меня. Большие проблемы. Точнее одна: маленькая и вялая. И с этим ничего нельзя было поделать.
Теперь я могла вздохнуть спокойно. Воспоминания о Диего были смыты с палубы моей жизни. Но мне не хотелось больше никаких отношений с мужчинами. Достаточно этой ночи, с морячком, когда я почувствовала себя желанной. И мне больше не нужно доказательств.
Теперь я хотела вернуться в то состояние покоя и любви, которое настигло меня на ферме, когда я была одна, но очень и очень счастлива. Я уходила с яхты с твердым намерением вернуться на ферму.
В гостиннице я хорошо выспалась, прежде чем позвонить Салли:
– Как у вас дела? Как мальчишки? Как Ева? – сразу спросила я.
– Да всё у нас хорошо. Видела я твоего муженька, – сразу сказала Салли. – Приезжал со своими дружками-гомиками.
Салли не стеснялась в выражениях, и я сразу поняла, о ком идет речь.
– Смотреть не на что, истасканный какой-то весь. Как тебя вообще угораздило выйти за него? По нему сразу видно: мягко стелет – жестко спать. А вот дядя твой мне понравился.
– Дядя? – я так опешила, что чуть не рухнула прямо в телефонной будке.
– Ну, да. Солидный такой, породистый. Сразу видны итальянские корни.
«Дядя». «Итальянские корни». О чем она?
– Он сказал, чтобы ты не дурила и возвращалась в семью. Он сказал, что ты знаешь, что это значит, – понизив голос сказала Салли. – И он примет тебя с радостью.
– Дядя… как его фамилия? – с трудом спросила я. В горле у меня пересохло, сердце упало и дергалось где-то в районе желудка.
– Да как и у тебя – Чезаре. Мистер Салазр Чезаре – очень приличный человек. Он как узнал, что вытворял с тобой твой муженек, чуть не убил его на месте. Я ведь все ему рассказала. Мистер Чезаре сказал, что если бы раньше узнал, как Гонсалес с тобой обращается, сам бы вас развел. А мужа твоего и вовсе посадил за рукоприкладство. Как он его боится! Прямо приятно посмотреть.
Я поняла, что последняя фраза относится к Диего.
– У тебя хороший дядя, понимающий. А ты говорила, что родственников у тебя нет.
– Салли, – мой голос был хриплым, – у меня нет и никогда не было дяди.
– Да, брось. Я вот не пойму, чего ты бегаешь? Надо держаться своей семьи. Ты где сейчас? Все еще в Окленде? За тобой приехать?
Я отшвырнула от себя трубку, потом поспешно и аккуратно повесила ее на рычаг.
Только дяди мне сейчас не хватало.. Дон Салазар. «Мистер Чезаре»… Какая наглость назвать фамилию моей бабушки! И вообще представляться моим дядей.
У моего папы не было братьев, даже двоюродных. У бабушки Летиции, мне – то она приходилась прабабушкой, кроме дочери Лауры, были еще два сына. Но они погибли очень давно, в Палермо, в перестрелке с полицией. Вот и все мои итальянские корни. И я точно знала, что никаких дядюшек у меня быть не могло.
Это наркокартель. И Дон Салазар – один из них.
Мне явно давали понять, что они обложили меня со всех сторон и будут преследовать неотступно. Они даже умницу Салли склонили на свою сторону. Нет. Я не буду больше ей звонить. Напишу. Да, напишу письмо и отправлю с какого-нибудь вокзала.
Все воспоминания о чувственной ночи исчезли, словно меня окатили ледяной водой.
Меня била дрожь. Можно отследить телефонный звонок. Да и Салли могла сказать, что я в Оленде. Из лучших побуждений, конечно. И не Диего, а «дяде Салазару».
И в гостинице я остановилась под своим настоящим именем… Какая глупая беспечность! Я всегда должна помнить, что меня ищут.
Я расплатилась за номер, подхватила вещи и отправилась на вокзал. В большом городе затеряться проще, но мне не нравились большие города.
«Время еще есть!» – успокаивала я себя, вглядываясь в табло с расписанием поездов. Куда? Куда мне поехать? Городов было слишком много. Хотелось увидеть какой-то знак, но видения не было, а решение нужно принимать быстро.
«Ежегодный фестиваль джаза в Монтерее» – прочла я на обложке журнала. Чем не знак? Решение было принято.
Монтерей… Красивое название, в нем есть что-то французское. Осталось узнать, где он и как до него добраться…
Тут краем глаза я заметила видеокамеру. Точно. Их же полно на вокзалах! У меня мелькнула мысль сбить своих преследователей со следа, и я попросила у продавца путеводитель по Сан-Франциско. Полистала его и купила, попутно поинтересовавшись, откуда отправляются автобусы.
– В Сан-Франциско? – парень кивнул на путеводитель.
Я улыбнулась.
– Да, именно туда.
6. Монтерей
Я вновь увидела и уже не могла покинуть его. Океан – первая любовь моей жизни. Как я тосковала по нему в пустыне Нью-Мексики и на равнинах Калифорнии! Теперь же я вновь встретилась с ним и уже никуда не хотела уезжать. Прибрежный городок Монтерей я выбрала из-за названия, но, попав в него, поняла, что именно в нем хочу жить.
Приняв такое решение, я вдруг увидела себя рядом с черноволосой высокой девушкой, живущей в трейлере. Видение было как раз кстати: из него я подробно поняла, где смогу найти жилье. Девушку звали Дороти Хоуп*, и она совсем не удивилась, когда я обратилась к ней. О том, что и ей нужна компаньонка, она повесила объявление на местном сайте неделю назад. Но желающих поселиться в трейлере рядом со стоянкой да еще около кладбища не находилось. О цене мы договорились быстро.
Работу я нашла тоже быстро: на большом складе. Работа начиналась рано, изматывала сильнее, чем на ферме, но и к ней я привыкла. К тому же работать надо было только до четырех и все вечера я проводила у береговой линии.
Жизнь наладилась. Утро – кофе без сахара и кусочек сыра без хлеба. Работа. Обед. Работа.
Вечер – пробежка вдоль берега, купание. Книга перед сном. Сон.
Вокруг кипела жизнь. Дороти ссорилась со своим дружком, потом бурно примирялась, переезжала к нему и через неделю возвращалась, побитая. Или через две недели. Я не запоминала.
Мне хватало информации на работе. Платили нормально, но снимать жилье в одиночку я бы не потянула, поэтому предпочитала жить с Дороти. Опасалась только, что она все же выйдет замуж, и тогда уже мне придется искать новую компаньонку.
Но недели сменялись неделями, ничего не менялось.
– Заведи себе парня! – твердила Дороти, когда ее отношения были на подъеме. – Разве это не классно, когда тебя любят и делают разные приятные вещи? Давай, Софи, не кисни! Я плохих вещей не посоветую.
Когда же отношения с дружком были на грани разрыва, Дороти твердила:
– Они все – придурки! Даже самые лучшие из них! Правильно, что ты одна. Никто не трахает тебе мозг и не лезет под юбку. Как я тебе завидую!
И тот и другой монолог я слушала молча, давая Дороти выговориться, а сама думала:
«Неужели вся моя жизнь пройдет вот так, между двумя монологами соседки по квартире, работой, спортом и книгами по вечерам? И больше в моей жизни не будет ничего интересного и стоящего?»
В такие времена меня начинала мучить депрессия.
Зачем я живу? С какой целью?
Ведь даже мои видения – результат жутких экспериментов – отступили и почти не появлялись. Я вспоминала свое безмятежное детство и бурную юность, и мне казалось, что в моей жизни уже было всё: любовь, дружба, предательство, чудесное спасение. Я уже получила от жизни столько, что хватило бы на несколько человек.
Взять хотя бы Дороти. Она родилась в Ситке, на Аляске, и всю жизнь мечтала переехать в Калифорнию, чтобы проводить время на пляже. Переехала. И это событие стало главным пунктом в ее жизни. Теперь она хотела свадьбу и белое платье, но с кем бы ни встречалась, толку не было. Не знаю, о чем мечтал ее нынешний дружок, но свадьба в его планы явно не входила. В его жизни главным событием была тюрьма, куда он попал по глупости, убив кого-то на ринге.
А что значительного было в моей жизни? Слишком много всего. Может быть, события просто неправильно распределились? Поэтому все сконцентрировалось от восьми до двадцати одного. У кого-то эти тринадцать лет будут тянуться всю жизнь.
Я снова начала рисовать. Это произошло внезапно, когда после работы я пила кофе в ближайшей от склада забегаловке. Пятно на салфетке напомнило силуэт дельфина. Я достала из сумочки ручку и завершила рисунок. Дельфин у меня улыбался. Я дорисовала ему морскую фуражку.
В ближайшем магазине я купила альбом, карандаши и пастель. Сначала класть на белоснежную бумагу первую линию было страшно. Словно она выползает из моего прошлого.
«Ты бездарна!» – слышались мне слова Диего, и судорога сводила руку. Неужели я так и не избавлюсь от этого «наследства»? Но ведь в сексе получилось? К сожалению, оценить мои рисунки было некому и я решила: пусть я бездарна, я буду рисовать просто для удовольствия. Я рисовала Монтерей, каким он представлялся мне в прошлом, силуэты деревьев на закатном небе, береговую линию и паруса прекрасных яхт в лазурной дали.
Дороти вздыхала:
– Вот бы хоть раз покататься на такой яхте! А ты бы хотела, Софи?
Я качала головой:
– Нет. Мне хорошо на суше.
Но это была неправда. Я вспоминала нашу «Нику» и родителей, и нашу кочевую жизнь…
Иногда я плакала. Тихо-тихо, чтобы никто не узнал. Плакала по моей тяжелой, трагичной, сумасбродной, ослепительной жизни. Прошедшей жизни.
То, что происходило со мной теперь, жизнью называть не хотелось. Работа – спорт – книга – сон – работа. А ведь кто-то так живет всю свою жизнь. И считает это жизнью. Не знаю почему, но праздничная легкость, с которой я жила на ферме, куда-то улетучилась, и остались только унылые будни.
Даже рисунки не спасали меня от них.
У меня не было друзей, я боялась пускать кого-то в свою жизнь. Дороти знала обо мне только то, что я приехала с фермы и была замужем. Больше я ничего не рассказывала.
Но все-таки один дружок из прошлого у меня остался. Это был Сэм Найколайски. Мы не виделись с ним Бог знает сколько лет. Он не мог приехать ко мне на суд, потому, что в то время поступил на службу в армию. А потом я не смогла встретиться с ним, потому, что он уехал на похороны отца. Когда я была замужем, Диего очень ревностно относился к моей переписке и читал все письма, и я ничего не писала Сэму о том, как мне плохо. И одиноко. И так не хватает его.
После того как я сбежала от Диего, мы переписывались с Сэмом довольно откровенно. Я писала ему обо всем, что чувствую. Я очень боялась, что мою почту могут взломать, поэтому никогда не упоминала, где я живу и чем занимаюсь. Я писала только, что адвокаты занимаются разводом и что, похоже, я останусь совсем без денег. Сэм тоже мало что рассказывал о себе. Он все еще служил в армии, но в подробности меня не посвящал, видимо, это было запрещено. Сэм писал о разных мелочах, об общих знакомых, о своих многочисленных родственниках и о своих девушках.
В девушках Сэма я запуталась. Каждые два месяца Сэм присылал мне очередную фотографию с длинноногой красоткой и спрашивал: «Ну как?» и уже через месяц писал: «Мы решили остаться друзьями». Судя по тому, что такие письма я получала с завидной регулярностью, список «друзей» Сэма Найколайски неуклонно расширялся. Почему Сэм не мог остановиться? Зная легкий характер Сэма, мне казалось, что дело в девушках. Сэм был настолько прост, что ужиться мог бы с любой. Что ему нужно? Приласкать, накормить, выслушать, похвалить. И все: душа Сэма, выросшего без матери, откликалась на любую ласку. Почему же он их бросал? То, что инициатором разрывов был Сэм, я не сомневалась. По собственной воле Сэма бросить нельзя, в этом я была уверена. Или надо быть полной дурой, чтобы отказаться от такого красивого, сильного, покладистого парня. «Ну, ничего, – думала я, читая про очередную подружку, – Сэм еще слишком молод, чтобы заводить серьезные отношения».
Сэм действительно был очень и очень молод, ему едва исполнилось двадцать три, а вот я в свои двадцать два чувствовала себя не то чтобы старой, но уже достаточно потрепанной. И мне не хотелось больше ничего: ни отношений, ни семьи, ни новых друзей.
Вообще в семье Найколайски женились рано. Все братья Сэма были уже женаты, и я давно запуталась в его племянниках и их русских именах. Русские имена это тоже была традиция.
Еще Сэм писал, что учит русский язык и что французский, по сравнению с ним, вообще легкотня. Я вспомнила, как Сэм страдал на уроках французского. Он с трудом осиливал английскую грамматику, куда ему было до французской! А если русский язык еще сложнее – Сэму не позавидуешь.
Завидовать можно было мне: французский язык был для меня родным, папа рассказал и прочел мне столько французских сказок! К сожалению, я сама мало читала на французском, поэтому при письме могла пропустить непроизносимые буквы или, наоборот, от усердия написать лишние. На уроках французского в школе я не очень-то выделялась. Вторым моим языком был английский. Мы всегда говорили на нем, общаясь с целым светом. Он был везде. И даже папа, отдавая нам приказания на Нике, говорил именно на английском. Четкий и лаконичный, этот язык был хорош там, где требовалась логика и трезвый ум. Мне нравился английский, и я тоже считала его родным.
Итальянский язык был для души, он завораживал, в нем было столько экспрессии! К сожалению, мне не с кем было говорить на нем. Я с удовольствием слушала итальянские песни, читала книги и представляла, что именно на этом языке говорили мои предки. Если брать точнее, то не только на этом, но и на корсиканском. Но корсиканский язык, так же как и галлейский, канули в прошлое. Умерли, лишившись своих носителей. Хорошо, что Россия большая страна и их язык не умрет, даже если Сэм так его и не выучит.
У Сэма в его письмах проскакивали ошибки даже в тех словах, которые безграмотно написать просто невозможно, но Сэм умудрялся. К тому же он вовсе игнорировал знаки препинания, он считал, что это лишнее, и писал, как говорил. Зато его письма были живые, наполненные жизненной силой, которой мне так не хватало.
С тех пор как я поселилась в Монтере, я отправляла Сэму письма с рабочего компьютера. Менеджер иногда разрешал мне пользоваться им в личных целях.
Когда от Сэма в положенный срок не пришло письмо, я поначалу не придала этому значения. Ну, загулял братишка, или очередная командировка. Про свои «командировки» Сэм упоминал вскользь. Просто предупреждал, что месяц или два он будет не на связи. В этот раз он тоже предупредил меня, но у меня почему-то сильно тянуло сердце и я все время думала о Сэме. Я даже сходила в православный храм и поставила свечку за него. Так делается у русских. Я не нашла святого с именем Семен, поэтому поставила свечку к иконе Девы Марии.
Два месяца я пребывала в неведении и, в конце концов, решила позвонить на Аляску. Мне повезло, я дозвонилась сразу. Мне ответил Фрол.
– Софи? Как же, помню… Сэм просил тебя найти, но я не знал – как, а тут ты сама звонишь – чудо!
Фрол оказался очень разговорчивым.
– Где Сэм? – перебила я.
Если соблюдать все вежливости, то я так все деньги потрачу на телефонные разговоры.
– А ты не знаешь? – удивился Фрол. – Сэм в госпитале, я только что вернулся от него.
У меня потемнело в глазах, я стала опускаться на пол, трубка вырвалась из рук и повисла на шнуре. Сэм! Мой самый лучший друг! Все что у меня осталось от счастливого детства!
– Алло! Алло! – орала трубка. – Софи, куда ты пропала?
Я пришла в себя и схватила трубку.
– Что с ним?
– Не могу сказать, что и как, – замялся Фрол, – не по телефону. Сама увидишь.
– Где он, Фрол? В каком госпитале?
– Записывай, адрес такой.
Я уже писала в блокноте, прямо в середине, не разбирая строк, размашисто и непонятно.
7. Госпиталь
Если бы меня не отпустили, я бы уволилась, но выслушав мой сбивчивый рассказ, менеджер покачал головой и даже распорядился выплатить мне зарплату раньше времени. Он поинтересовался:
– Это военный госпиталь?
Я кивнула и задумалась. Госпиталь военный и попадают туда обычно после военных инцидентов. Сэм был в «командировке». Всё сходится. Он ранен где-нибудь в Ираке или Афганистане. Я была так далека от политики, что даже не знала, где сейчас могут миротворить американские солдаты, но слово «Ирак» я знала. Это где-то в Азии, где мусульмане.
Я собралась в один день. Мне хотелось быстрее, но для перелета денег было слишком мало. «Лишь бы хватило долететь туда, подумала я, и все же отправилась в аэропорт. Госпиталь, в котором оказался Сэм, был огромным и очень строгим. Мои документы проверяли несколько раз, потом разрешили пройти в специально отведенный холл для встреч. Там уже сидело несколько человек.
– К Найколайски, – один военный подмигнул другому, – еще одна деваха.
– Ну и ходок этот Найколайски! Позовите кто-нибудь его.
Судя по тому, как напряглась чернявая девчонка у окна, я поняла, что именно она приехала к Сэму раньше. Она зло глянула на меня и отвела взгляд.
Я вся извелась. Шло время, а Сэма все не было. Руку мне оттягивал бумажный пакет с персиками, я купила их для Сэма, помня его детскую слабость. Я могла бы сесть, свободные места были, но я не могла унять волнение, мне хотелось кругами ходить по залу, размахивая тяжелым пакетом, и я с трудом сдерживала себя.
Между тем зал постепенно начал заполняться, словно ожидалось шоу. Вновь прибывшие поглядывали на меня и на девчонку у окна, о чем-то шушукались и, казалось, делали ставки, но мне не было до них дела. Я ждала Сэма. С моего места был виден коридор и другой холл. Там сновали военные, больные, сестры в белых халатах, но Сэма все не было. Я волновалась. Последний раз я видела Сэма на Аляске, в Датч-Харборе, когда Ника отчаливала, а Сэм с Нилом стояли на берегу. Сэм держал серебристый велосипед, который мы оставили ему. Нил обнимал сына за плечи, и Сэм казался тогда щуплым, нахохлившимся птенчиком.
Потом он присылал мне свои фотографии, и я наблюдала, как он менялся. Я видела его и в военной форме с какими-то товарищами, и на пляже, в окружении девчонок, но все равно боялась не узнать.
И я не узнала.
Первой встрепенулась чернявая девица.
– Сэмми!
Она подскочила на месте и бросилась к высоченному мужчине в больничной одежде и с железной арматурой вокруг правой руки.
– Привет, котенок. Давно ждешь? – он чмокнул девушку, попутно здоровой рукой прихватив ее за попу.
– Я готова ждать тебя всю жизнь, Сэмми! – заверещала девушка, – но у тебя тут, оказывается, целая очередь! Как это понимать?
Девушка повысила голос и обожгла меня взглядом.
Сэм увидел меня, лицо его вытянулось, моментально став детским, как десять лет назад.
– Софи?!
– Вот и я говорю: что за девица? – хорохорился «котенок», вися на здоровой руке Сэма.
Сэм стряхнул ее, как сметают пыль, шагнул ко мне.
– Софи! – повторил он и прижал меня к себе.
Парни, которых набилось в холл предостаточно, загомонили. В этом гомоне, присвистывании и улюлюкании тонули визгливые обиды «котенка». Девушка была готова разорвать меня на кусочки, но Сэм так крепко обнимал меня, окружив собой со всех сторон, что девушка подпрыгивала на месте, но никак не могла приступить к своим угрозам.
Сэм обнимал меня, и в его объятьях мне было так хорошо и спокойно, словно не было этих десяти безумных лет и мы с ним всего лишь маленькие дети, которые хотят согреться, прижимаясь друг к другу.
Пакет давно выпал из моей руки, и персики раскатились по всему залу.
– Хватит тискаться, Сэм. Публика жаждет женского бокса.
– Делаем ставки, парни!
Сэм отвечал глухо, уткнувшись в меня:
– Дурни вы, это моя сестра.
Повисла тишина, и в ней я отчетливо услышала, что Сэм, этот огромный мужчина, плачет, уткнувшись мне куда-то в шею.
Когда мы наконец сели за стол, персики уже были заботливо собраны, помыты и лежали в пластиковой миске. Чернявая девушка вертелась где-то неподалеку, но подойти не решалась.
– Что это, Сэм? – я указала на арматуру, торчащую из руки.
– Я теперь – Терминатор, – засмеялся Сэм. – Главное, понимаешь, руку оставили, а эту фиговину скоро уже снимут.
Я погладила Сэма по коротко стриженной голове.
– Мне жалко твоих кудряшек. Ты был такой милый.
– Но я-то в армии, понятное дело, а ты куда свои кудри дела?
– В Лас-Вегасе оставила, за проигрыш, – засмеялась я. – Ну, как? Похожа я теперь на мальчика?
Я тряхнула головой. Волосы уже отросли, но назвать их длинными было нельзя.
Сэм мельком глянул на мою фигуру, задержался взглядом на груди.
– Не. Не похожа.
Сэм методично ел персики, запихивая их в себя здоровой рукой и оставляя в миске косточки.
– Не торопись, – сказала я, – они все для тебя.
– Я уничтожаю только те, которые не доживут до утра, – причмокивая оправдывался Сэм.
– Если будешь жрать такими темпами, братишка, то сам не доживешь до утра.
– Да меня теперь поносом не запугаешь, – Сэм кивнул на руку, – я и пострашнее видел.
– Болит?
– Да теперь не очень, – сказал Сэм, – заживает.
– А это что за кукла? – я кивнула на девицу, – невеста твоя?
– Да у меня таких невест в каждом городе полсотни, – Сэм усмехнулся, – это местная. Моя правая рука.
– Ты о чем? – спросила я.
– Ну… Она делает то, чего не могу сделать я сам.
– Рукой? – тупо переспросила я.
– Почему рукой? Рукой я и сам могу, – сказал Сэм и вдруг осекся, – черт, я воспринимаю тебя как парня…
– Балбес, – засмеялась я, шлепнув его по голове, – лучше воспринимай меня как сестру. Я так соскучилась по тебе!
Я прижалась щекой к его плечу, он осторожно обнял меня.
– Как это получилось? – я осторожно коснулась пальцами железа.
– Да что уже вспоминать… Я вообще везунчик, что живым остался. Да и в госпитале всего второй раз.
– У тебя еще какое-то ранение было? Ты не писал.
– Так, по глупости вышло. Я еще по первому контракту служил, сразу после Аляски. Заснул на солнце и обгорел так, что две недели потом только на животе спал.
– Дурачок ты, Сэмми, – с любовью сказала я, – совсем еще маленький.
Мы проговорили часа два, я рассказала ему, что уже в разводе, но теперь у меня нет доступа к моему счету, поэтому денег у меня нет совсем.
– Может дать тебе денег? – оживился Сэм.
Я пожала плечами.
– Да я же работаю, мне хватает.
– Где работаешь? Где живешь? Ты же ничего не писала.
– Работаю на складе. Живу… в маленьком городке на западном побережье. В Калифорнии, короче.
Мне захотелось рассказать Сэму всё: и про слежку наркокартеля, и про то, что мой бывший муж связан с ними, но я не стала. Зачем вовлекать в это еще и Сэма? Я просто сказала:
– Я не писала потому, что боялась, что мою почту могут взломать, прочтут письма и найдут меня.
– Кто?
– Бывший муж.
– Слушай, может ему ноги переломать, чтобы он оставил тебя в покое?
– Он оставит, – пообещала я, – он уже получил деньги, теперь я ему ни к чему.
– Не понимаю, почему ты должна платить, алименты что ли?
– Сэмми, я полная дура! Я подписала дикий брачный контракт. Никогда так не делай.
– Да я вообще жениться не собираюсь. Какая в этом радость?
Я задумалась.
– Может быть, радость и есть, но я больше не хочу рисковать, мне хорошо одной.
– Даже парня нет?
Я покачала головой.
– Я вполне могу жить одна, научилась.
– А как же секс? – удивился Сэм. – Или ты это… с девушками?
Я рассердилась.
– Думай, что хочешь, но вслух, пожалуйста, не фантазируй, иначе меня стошнит.
– Так ты нормальная? Ну, так я тебя быстро с кем-нибудь познакомлю. У меня полно друзей…
– Такие же балбесы, как и ты, – перебила я, – давай уже не будем затрагивать эту тему. Поверь, если мне нужно будет снова замуж или просто секса, я как-нибудь сама справлюсь. Это вообще не проблема, вероятно, как и у тебя, – я засмеялась, кивая головой на скучающего «котенка». – Может не стоит обделять девушку вниманием? Она тебя уже два часа дожидается.
– Ладно, – согласился Сэм, – скажу ей пару слов.
Он подошел к скучающей девице, она обрадовалась и вся затрепетала. Сэм по-хозяйски обнял ее здоровой рукой, что-то сказал. Девушка понимающе кивнула, поцеловала Сэма и направилась к выходу.
«Ловко он с ней, – подумала я, – и ведь она совсем не обиделась на Сэма за такое хамское поведение. И почему девушки ведутся на таких типов? Дуры».
Сэм отвел меня в кафе и угостил обедом. Мы расстались только вечером. Сэм проводил меня до самых ворот, мы долго стояли обнявшись. Я уезжала счастливая. Я поняла, что у меня все-таки есть семья. Пусть только брат – это тоже немало. Это именно то, что мне сейчас нужно. Сэм – это мое второе крыло. Теперь я снова смогу летать.
Я была так вдохновлена встречей с Сэмом, что когда снова вернулась в свой городок и вышла на работу, то уже не ходила, а просто летала, наполненная счастьем. Сэм любит меня, и я нужна ему! И пусть мы на разных сторонах Америки и между нами добрых три тысячи миль, но для того, что связывает нас – любовь, дружба, привязанность, благодарность и верность, – расстояние не существенно.
8. Кража
Прошло полгода, с тех пор как я побывала у Сэма в госпитале. В моей жизни мало что изменилось. Только то, что я поменяла работу, и трудилась теперь на кухне большого ресторана.
Я продолжала жить в трейлере вместе с Дороти и на работу теперь ездила вместе с ней на автобусе. Это если мы работали в одну смену. Остальная моя жизнь текла по-прежнему. Я извела множество листов и пастели на наброски, а еще много читала, особенно, когда Дороти уходила на свидание и оставляла меня одну.
– Несправедливость! Вот почему так? – возмущалась Дороти, готовясь к очередному рандеву. – Я столько времени трачу, чтобы привести себя в порядок, а тебе это все дано от природы: идеальная фигура, шикарные кудри, чистая, гладкая кожа и ведь ни единого волоска на теле! А я мучаюсь с этим чертовым эпилятором!
– Не от природы, – буркнула я, не отрываясь от книги. – Муж мой бывший настоял.
