В лучах закатного солнца она дымилась оранжевым цветом, будто внутри всё ещё полыхал огонь. Вывеска с выжившими буквами «По» болталась на последнем издыхании – надо бы снять её прежде, чем массивная деревяшка свалиться кому-нибудь на голову. За годы службы мне бы привыкнуть к пепелищам обгоревших зданий, но вид выжженных рам и чёрной копоти, вытекающей наружу из оконных проёмов выворачивал наизнанку. К этой стихии невозможно привыкнуть. Она не может приестся, как пицца, которую сотни раз покупал на ужин.
Хозяину предстоит нехилая работа. Мистер Паркер говорил что-то о том, что у него водится не так много деньжат, так что, скорее всего, пекарня так и останется чёрным пятном среди белого кирпича соседствующих лавок. В сознании всплыли кадры, как огонь отыгрывается на мягком теле той женщины, Рейчел. Как я снимаю китель, даже не думая, что незащищённые плечи могут подгореть, как курочка в духовке. Как те рогалики, что она пекла, пока пожар не превратил их в сухие паленья. Надеюсь, с ней всё в порядке.
Какое-то непривычное волнение поднималось в груди, когда я покинул пост наблюдения и поехал по проторенной дороге к Провиденс Медикал. Чего я боялся? Того, что она всё же не вынесла последствий пожарища? Или того, что придётся столкнуться с этими последствиями лицом к лицу?
У поста медсестры крутилась немолодая и давно не бодрая женщина в бледно-розовой форме. Я вторгся в её владения и неспешный ритм работы, спросив про женщину, которую доставили сюда после пожара.
– Приёмные часы давно закончились. – С искренним сожалением ответила она. Как и я, эта медсестра не успела зачерстветь после всего, что приходилось видеть по долгу службы.
– Не могли бы вы пустить меня к ней всего на минуту?
– Вы её родственник?
– Я тот пожарный, что вытащил её из здания. – Зачем-то уведомил я, будто этот факт точно поможет мне прорвать железную оборону. И я был прав.
Усталые морщинки у глаз, в которых скомкались остатки косметики, чуть разгладились, а в глазах заблестели участливые искорки. Она воровато огляделась по сторонам, словно собиралась продать мне залежи наркотиков из больничных запасов, и тихо произнесла:
– Только на пять минут.
В полупустых коридорах не осталось и следа от дневной суматохи. Сновали лишь одинокие санитары и медсёстры, иногда встречался солидного вида врач в белом халате, властитель ночной смены. Пока добрая женщина вела меня по лабиринтам больницы на третий этаж, я спросил её, не попадался ли ей на глаза форменный китель пожарного.
– Простите, к нам столько всего попадает, за всем не уследишь. Но я поспрашиваю у дневной смены, может, его кто припомнит.
У одной из палат в отделении интенсивной терапии она остановилась и напомнила, будто меня мучили приступы Альцгеймера:
– Пять минут.
Она тут же исчезла в привычном ареале обитания, а мне понадобилось пару глубоких вздохов, прежде чем открыть дверь. Меня тут же укутало одеялом запахов, в котором отчётливо слышались нотки давно потухшего пожара. Мой нос давно настроен на эту волну и наверняка сумеет учуять, как загорается спичка с расстояния в несколько сотен метров. Ну, прямо акула, которую манит капля крови в толще безбрежных вод.
В одноместной палате было слишком одиноко. Одинокий стул в углу, одинокая койка, в которой свернулась та самая женщина, что утром сворачивалась на моих руках. Её бледность сливалась с больничными простынями и бездушным цветом стен, но даже в приглушённом свете покрасневшие участки кожи, слегка виднеющиеся за повязкой на лице, вносили хоть какое-то подобие красок на белоснежный холст.
Я вошёл тихо, почти беззвучно в своих громоздких ботинках, но она тут же почувствовала присутствие чужака. Вышла из дрёмы, приоткрыла глаза и прищурилась, словно в лицо ей били свечения десятков прожекторов. Несмотря на увечья, которыми одарил её огонь, я не мог не признать, что она красива. Огонь выжигает плоть, но не её черты. Только когда она зашевелилась, я заметил, что её рука крепко сжимает мой китель. Она спала с ним в обнимку, как с мягкой игрушкой. Как с напоминанием о том, что она выбралась из пылающей трясины живой.
– Это вы. – Тихо сказала она. – Я вас помню.
Возможно ли такое? Она была еле жива, когда я обнаружил её на полу, когда выносил на руках на свежий воздух. Сделав несколько шагов к её постели, я не нашёл, что сказать, кроме как:
– Как вы себя чувствуете?
Она приподнялась на локтях – невежливо встречать посетителей в лежачем положении. Улыбнулась каждым сантиметром лица. Правый уголок её бледных губ оказался в опасной близости к повязке, к ожогу под ней, отчего она поморщилась.
– Жива, благодаря вам. Всё остальное неважно. Вы пришли навестить меня? Это так мило с вашей стороны.
Я проглотил горькую правду о том, что явился за кителем и кольцом, и коротко кивнул. Впервые нарушаю правило пожарных и справляюсь о здоровье того, кого передал в руки парамедиков. Думал, это разбередит душу, но почувствовал лишь лёгкость от того, что поступаю правильно. Кто сказал, что легче не знать, что случается со спасёнными?
– Не знаю, как вас благодарить. – Заговорила женщина, заполняя неловкое молчание.
– Это лишнее.
– Нет, не лишнее.
– Всего лишь моя работа.
Она как-то резко поджала губы, словно обиделась, что она для меня всего лишь работа.
– Но я рад, что с вами всё в порядке.
Мы глядели друг на друга, как смотрят люди после долгой разлуки. С любопытством и чем-то ещё. В эту секунду я почувствовал, как между нами протягивается тонкая нить. Связь, которую обрываешь с пострадавшими, как только их увозят на скорой.
Перехватив мой взгляд, скользнувший к кителю, Рейчел поникла. Поняла, что я явился лишь за ним?
– Простите, это ваше. – Слегка подрагивающей рукой она протянула куртку мне, будто не желая с ним расставаться.
– Спасибо.
– Оно очень красивое.
Я вопросительно воззрился в её медовые глаза.
– Кольцо. Извините, нашла коробочку в кармане.
От сердца отлегло. Выходит, всё это время кольцо надёжно хранилось в руках Рейчел, фамилии которой я даже не знал. Я ничего о ней не знал, но почему-то захотелось исправить это упущение.
– Думал, что навсегда потерял его. – Признался я.
– Вашей девушке очень повезло.
Повезло ли? Я не ответил, подбирая верные слова, чтобы попрощаться, но Рейчел подалась вперёд и отчаянно попросила:
– Не посидите немного со мной? Здесь так тихо, что начинаешь сходить с ума. Расскажете мне о своей девушке.
Теперь я уж точно не мог уйти. Да в общем-то и не хотелось. Эмбер наверняка уже вернулась с работы и ждёт меня на привычном месте: в складках бархатного дивана с бокалом вина и ноутбуком в руках. Мимолётом спросит, как прошёл мой день, и учтиво не будет перебивать, хотя мыслями будет далеко.
Я помнил про наказ медсестры о пяти минутах, но понадеялся, что она забудет о моём вторжении. Придвинул стул, скромно жавшийся в углу, поближе к койке и опустился. Теперь наши глаза были вровень.
– Вы уже придумали, как сделаете предложение?
– Если честно, то нет. Я не силён во всей этой романтике. И от приятелей ждать помощи не приходится.
За сегодняшний день я получил парочку советов и лишний раз убедился, что пожарные – не лучшие советчики во всём, что касается дел сердечных. Олсен наказал не заморачиваться и вручить кольцо сегодня же вечером. Мол, Эмбер и так слишком долго ждала, так что ни к чему тянуть с помолвкой ещё несколько дней. Логан воздержался от дружеских рекомендаций, вместо этого заводя утреннюю шарманку: уверен ли я, что готов связать себя узами брака? Мэтт пересказал собственное предложение руки и сердца, но я не собирался повторять чужих ошибок и опускаться до подобной банальщины, как кольцо в бокале с шампанским. Самым дельным оказался совет Келли Бенсон, парамедика при нашей части, которая была единственной женщиной в берлоге вонючих и отнюдь не манерных парней.
– Воссоздай ваше первое свидание. – Сказала она за общим столом, пока остальные уминали ризотто от Олсена, чья очередь была целый день шефствовать за плитой. – Отведи в тот же ресторан, закажи тот же набор блюд, а когда вернётесь, встань на одно колено. По мне, так было бы очень даже романтично.
Может и так, если бы на нашем первом свидании мы ни протаскались по выставке современного искусства, где я опозорился, отпустив парочку ехидных замечаний по поводу картин и не ввязался в спор с одним из «писак», чьи работы в тот вечер выставлялись на всеобщее обозрение. Поджав хвосты, мы с Эмбер покинули галерею, и я проводил её до дома, изрядно удивившись, что на следующий день она ответила на мою смс с извинениями и согласилась дать второй шанс.
– Хотите, я вам помогу? – Неожиданно предложила Рейчел. – Мне торчать здесь ещё неделю, и я умру от скуки, если не займу голову чем-то полезным. И это меньшее, чем я могу вас отблагодарить за своё спасение.
– Как вы собираетесь мне помочь?
– Какая она? Ваша девушка? – Рейчел склонила голову на бок, как любопытный терьер, и стала в сто крат симпатичнее, чем секунду назад. Ни обожжённое лицо, ни больничная распашонка не могли испортить эту красоту.
И по какой-то неведомой причине, я ей рассказал об Эмбер. Выложил всё, как на духу, словно старой приятельнице за чашкой кофе. Сперва рассказ выходил неловким, но спустя минуту откровения уже летели из меня фонтаном.
Я встретил Эмбер четыре года назад, как говорится, по воле случая. В офисе её отца, легендарного портлендского адвоката по корпоративным искам Джонатана Гринвуда, сработала пожарная сигнализация, и наша бригада по первому зову ринулась на задание. Обыскав всё здание вдоль и поперёк мы не нашли ни намёка на возгорание, зато я нашёл Эмбер. Она протиснулась сквозь толпу выбравшихся из тесных клетушек сотрудников здания и сама подошла ко мне. Красивая, уверенная в себе, чуточку властная. Непохожая ни на одну из тех девушек, с кем сводил меня тот самый случай. Она всего-то спросила, нашли ли мы что-то, и я так и выпалил:
– Вас.
Не знаю, что покорило её непокорный нрав, о котором я узнал позднее, но она улыбнулась. Той улыбкой, что мечтает увидеть в свой адрес любой мужчина, пребывающий в своём уме. Но на этом вся моя смелость улетучилась. Я не смог произнести ни одного внятного слова и потерял «находку» так же быстро, как и нашёл. Эмбер растворилась в толпе таких же деловитых адвокатов, но не в моей памяти. Всю смену я был сам не свой, вспоминая её длинные ноги в телесных чулках, завлекающе двигающиеся под узкой, строгой юбкой. Её серые глаза и ямочку на подбородке. Но сильнее всего засели в голове её алые губы, пухлые, чувственные, как мякоть персика. Кто бы ни хотел их поцеловать?
Конечно, все эти детали я опустил в разговоре с Рейчел. Сказал только, что под конец смены уже не мог просто отправиться домой, как остальные. Приехал к офису Гринвуда и понял, что даже не знаю имени той красотки, чтобы попросить охранника передать ей, что её ждут у входа. Просто околачивался у дверей с нервозностью преступника, надеясь, что адвокаты работают так же усердно, как пожарные, и она ещё не ушла. Почему-то я был уверен, что она адвокат. С красным дипломом какого-нибудь Гарварда, цепкой хваткой и портфелем амбиций. И не ошибся. Ни в том, что она адвокат – вся в отца – ни что работает за троих.
Через сорок минут обивания порога офисного здания, я увидел, как те самые симпатичные ножки спускаются по лестнице, а те самые манящие губы растягиваются в очаровательной улыбке при виде меня.
– Я уж думала, что вы не вернётесь. – Только и сказала она.
– Не привык терять то, что нахожу. – Парировал я, и на следующий же день у нас состоялось первое свидание.
Тогда меня не смутила бездонная пропасть, которая разделяет утончённость адвоката и плебейство пожарного. Эмбер потащила меня на выставку современного искусства, где собрались рафинированные и тщательно отобранные слои населения. И я. Джек Шепард, что предпочитал игристому тёмное нефильтрованное, и в искусстве смыслил ровно столько, сколько в генной инженерии. Ровным счётом ни черта.
Первое свидание я завалил, как двоечник вступительный экзамен в Лигу Плюща. Но мне дали второй шанс, и я не собирался его профукать. Никто никогда не давал мне вторых шансов, тем более девушки, вроде Эмбер Гринвуд. Сногсшибательные, состоявшиеся, филигранные. Сам не понял, как всё закрутилось, но с радостью купил билет на эту карусель.
Чем дальше мы узнавали друг друга, тем шире становилась пропасть. Эмбер зарабатывала в три раза больше меня, трапезничала в изысканных ресторанах, зная наизусть виную карту не только по названиям, но и по вкусам. Летала на Гавайи с отцом и матерью, куда я не получал билета. Джонатан Гринвуд был не в восторге от партии любимой и единственной дочери, потому что её составлял я. Обычный пожарный, от которого пахло дымом, а не «Пако Рабанн», что из законов знал только закон всемирного тяготения, который действовал между мной и Эмбер. И то не разобрался до конца, как он работает.
Рассказав всё это вслух незнакомке в больничном халате, я, наконец, разобрался, почему так долго тянул с предложением. Чёртов Логан был как всегда прав. Я не был уверен. И собирался жениться только потому, что так было правильно. Так хотел её отец. Так гласил здравый смысл, пока сердце молчало. Но я боялся, что это кольцо не поможет мне перепрыгнуть через пропасть между нами. И я кану в небытие в попытке совершить прыжок.
Рейчел как-то странно взглянула на меня, будто тоже поняла всё это.
– Из вашего сбивчивого рассказа я поняла, что ваша девушка – утончённая особа и любит шик.
С первой попытки – и в самое яблочко.
– Тогда вы должны её поразить.
– Это не так-то просто сделать…
– Гораздо проще, чем вы думаете. – Улыбнулась Рейчел. – Меня же вы поразили.
Между нашими глазами натянулась дребезжащая струна. Вот-вот лопнет, но голос за моей спиной не дал этому произойти.
– Вы ещё здесь?!
Медсестра с укором зыркнула на меня из дверного проёма. Я взглянул на наручные часы и понял, что просидел здесь совсем не пять минут. А полчаса.
– Вам пора, сэр. – Строго наказала женщина и замерла в ожидании, пока я подниму свою задницу и унесу её отсюда поскорее.
– Спасибо, что поболтали со мной. – На прощание сказала Рейчел. – И за то, что спасли мне жизнь.
– Поправляйтесь. И будьте осторожней.
– Вы ещё зайдёте?
Надежда в её медовых глазах убедила меня в том, что так и будет.
– Обещаю.
– А я обещаю подумать над вашим предложением Эмбер.
Я забрал китель, кольцо и непонятное чувство радости с собой и покинул палату.
Рейчел
Через два дня доктор Дарлинг размотал бинты, чтобы оценить, как там поживают мои раны. Боль стала стихать, но отказывалась покидать моё тело ни днём, ни ночью. Я просыпалась, когда ворочалась во сне и облезлая спина под перевязью касалась жёсткого матраца.
Тело – не душа. Его раны быстрее затягиваются. Покрываются рубцами, что не скрыть одеждой. Но они не страшнее тех рубцов, что под кожей, что скрыты в глубине. Их никто не видит, но они болят сильнее всего. Я знаю, о чём говорю, потому что легко переношу боль от ожогов, однажды обзаведясь рубцами на душе.
Со мной так же возились доктора девять лет назад, чинили и латали дыры в теле, вправляли кости, зашивали порезы. Жаль, их не учат вправлять переломы души. Стоя голышом за ширмой, покрываясь ознобом холодка и смущения, чувствую неживой латекс перчаток, еле-еле касающийся бугристой кожи, и вспоминаю, как такие же перчатки на других руках осматривали гематомы после аварии. Вспоминаю умиротворённые лица родителей и брата, в этот миг покоящихся в холодильных камерах морга. И вздрагиваю, как от прикосновения с того света. Доктор Дарлинг принимает мою дрожь за реакцию на боль.
– Отёк спадает. – Выдавливает он ободряющие слова, но они мало ободряют. – Инфицирования нет. Очень хорошо.
– Долго ещё ходить с повязками?
– Неделю-две. Когда выпишем вас, придётся самостоятельно менять бинты. Если не будете справляться, можете приходить на перевязки сюда.
Затянув мою спину и грудь в очередной марлевый корсет, доктор велит одеваться, и я снова погружаюсь в накрахмаленную сорочку, в которой чувствую себя такой же раздетой. Доктор Дарлинг проделывает всё то же самое с лицом, но при этом старается выглядеть так, будто там лишь царапина от кошачьих когтей, не больше. Будто огонь не содрал мою кожу.
– Скажите честно, – прошу я. – Моё лицо… оно ведь уже не станет прежним.
Лёгкий вздох, чтобы оттянуть момент истины.
– Боюсь, что нет. Ожоги затянутся новыми тканями, покроются рубцами.
– Могу я взглянуть? – Со страхом спрашиваю я, пока увечья не успели скрыться от моих глаз бинтами.
– Лучше подождать, пока не заживёт.
– Всё так страшно?
– Могло быть хуже. – Честно признаётся доктор, сочувственно поджимая губы. – Я видел последствия пожаров, мисс Росс. Вам не о чем переживать. Ваше лицо останется таким же прекрасным.
– Лишь наполовину…
– Всегда можно прибегнуть к пластической хирургии. Современная медицина творит чудеса.
И заботливые руки доктора принимаются подготавливать материалы для повязки, как в палату входит Остин. Его взгляд едва касается моей «непрекрасной» половины и тут же виляет в сторону, как машина, чтобы не задеть выскочившего на дорогу оленя. Он ищет малейшую деталь в полупустой палате, за которую уцепиться, лишь бы не видеть того, что стало с моим лицом.
Остин бормочет, что подождёт за дверью, пока мы не закончим, и исчезает в коридоре с видом облегчения. Словно мои раны могут перекинуться и на него.
Доктор Дарлинг наводит марафет на моём обожжённом лице и ловит мой оскорблённый взгляд.
– Ваш молодой человек? Для него вы останетесь такой же.
Я благодарно киваю, делая вид, что верю в эти небылицы. Но отвращение на лице Остина сродни моим ожогам – они въелись в его лицо и никакие бинты его не скроют. Доктор похлопал меня по руке и оставил на растерзание реальности.
– Привет, Рейч. Прости, что долго не появлялся. Много работы.
Мы оба знаем, что это ложь. Остин был обычным менеджером по продажам и без него легко могли бы обойтись каких-то двадцать минут, которые он мог потратить на визит вежливости. Но он не приходил по другой причине. Просто не хотел.
Мы болтаем о пустяках, ходя вокруг да около того, что рано или поздно всё равно бы прозвучало.
– Слушай, Рейч…
– Не надо. – Прерываю я его напускное сожаление. – Я знаю, что ты хочешь сказать.
– Прости, но это слишком для меня.
– Слишком? Навещать меня в больнице или видеть моё уродство? – Не хотела срываться на грубость, но уж извините. Меня бросали парни – я в этом не новичок. Я была слишком скучна, или слишком грустна, слишком умна или серьёзна. Но никогда не была слишком уродлива.
– Рейч…
– Уходи. Не надо ничего объяснять. Не хочу слышать твою ложь. Я только что с обеда и сыта, чтобы проглатывать ещё и враньё. Просто уходи.
– Мне жаль.
И он подчиняется. Хочет сжать мою руку напоследок, но дёргается в неуверенном движении и просто уходит, даже не обернувшись, сталкиваясь в дверях с Джеком Шепардом.
Господи, только этого мне не хватало! Обзавестись свидетелем своего унижения.
– Я не вовремя. – Говорит он, мечтая провалиться сквозь землю вместе со мной.
– В самый раз. – Насильственная улыбка ещё никогда не выглядела естественно.
– Это вам. Подумал, вам захочется чего-то помимо больничной стряпни.
На моих коленях появляется пакет со связкой бананов, контейнером черники и пачкой шоколадного печенья. Лучшее лекарство для больных телом и разбитых сердцем.
– Вам не стоило.
– Не хотел приходить с пустыми руками.
Какая ирония, если учесть, что мой парень – уже бывший парень – ни на секунду не задумался о такой мелочи. Его букет двухдневной свежести с жалостью посматривал на мой позор с подоконника, куда та неприветливая медсестра уютно пристроила в больничной вазе специально для таких случаев.
– Спасибо, я люблю чернику. И особенно шоколадное печенье.
– Оно, наверное, не такое вкусное, как то, что печёте вы.
– Как-нибудь я угощу вас своей выпечкой, и вы сами сможете проверить, так ли это.
В этот раз гость не дожидается предложения остаться и поболтать. В нашем распоряжении гораздо больше пяти минут, потому что Джек Шепард предусмотрительно подобрал время в приёмные часы.
– Вы ещё не сделали предложение? – Спрашиваю я и пугаюсь сдавливания в рёбрах, словно боясь услышать утвердительный ответ.
Сегодня он мне снился. Его лицо с кривого ракурса, пока я болталась на его руках. Сейчас у меня было больше времени на то, чтобы разглядеть его с ног до головы. Делаю это аккуратно, одним глазком, чтобы не смутить его и не выдать себя. Джек Шепард – вылитый пожарный. Первым подтверждением этому служат его широкие плечи. Ни у одного из моих знакомых нет таких внушительных плеч и крепкого тела. Сегодня их обтягивает простая чёрная футболка, купленная на какой-нибудь распродаже много лет назад, о чём вещают потёртости у горла, но сидит на нём так, словно пошита по спецзаказу. Лицо наделено той мужественной красотой, которая ни каждой придётся по вкусу. Но мне ой как приходится. Геометрические подбородок и скулы, обросшие небрежной, но благородной щетиной. Крупный нос с игривыми крыльями, которые артистично поигрывают, подстраиваясь под любую эмоцию. Впечатляюще густые волосы, тёмные, как горький шоколад. Но самые выразительные – глаза, пытливые, ничего не упускающие из виду. Их взяли в осаду неглубокие морщинки, но они ничуть не портят вид, а лишь добавляют изюминки, как пышным кексам из «Поппи».
– Вы не первая, кто меня спрашивает. – Усмехается он. – И ответ – нет, вы ведь ещё не поделились своим планом.
– У меня было время подумать. Целая куча времени. – Зачем-то уточняю я, хотя и так понятно, что я целых два дня томилась в этой палате, как рагу на плите. – У меня есть парочка идей, но не знаю, понравятся ли они вам.
Джек откинулся на спинке стула, весь во внимании. Я нервно выдохнула, заметив, как напряглись его грудные мышцы под тонкой тканью футболки, и отвела глаза.
– Если хотите поразить девушку, вам нужно играть по её правилам. Она у вас аристократична и избирательна. А ещё любит всякого рода загадки и испытания, не зря она юрист. Почему бы вам не устроить для неё маленькое расследование? Оставьте по всему дому, а может, и городу маленькие записки с загадками. Будет всё выглядеть так, что она читает загадку, в которой спрятано место следующей, а вместе с ней и какой-то маленький подарок, что напоминает об одном из ваших дней в прошлом. Как только она найдёт первую записку, запустится цепочка, пройдя которую до конца она отыщет кольцо в каком-нибудь романтическом месте, что связывает вас обоих.
Я смущённо отвела глаза, боясь, что идея показалась Джеку глупой.
– Вау. – Выслушав меня, сказал Джек. – Вы уверены, что выбрали ту профессию? – Шутливо спрашивает он. – Может, ваше – это не булочки, а организация свадеб и помолвок?
– Буду иметь в виду, если с пекарским делом ничего не выйдет. – Внезапно на меня набегает тоска, когда я невольно вспоминаю сожжённую пекарню. – А это может случиться гораздо раньше, чем я думала.
– Я видел её. Уже после пожара.
– Вы были там? Дела слишком плохи, правда?
– Понадобится время на ремонт, но не всё потеряно. Поверьте на слово человеку, который уже год ремонтирует свой дом.
– Вы собственными руками ремонтируете дом? Вот это да. Может, ваше – не тушение пожаров, а забивание гвоздей? – В его же духе спрашиваю я.
– Буду иметь в виду, если с пожарами ничего не получится.
Мы улыбаемся друг другу, как два старых друга, вспомнивших только им понятную шутку.
– Давно вы этим занимаетесь? – Спрашиваю я, желая узнать как можно больше о Джеке Шепарде. Это ведь обычное дело, правда? Хотеть сблизиться с человеком, которому ты обязан жизнью. Да, именно так, выберу такой вариант, чтобы оправдать своё любопытство.
– Тушу пожары или ремонтирую дома?
– И то, и другое.
– Уже восемь лет. И то, и другое. – Улыбается он, но не вдаётся в подробности. То ли ему сложно об этом рассказывать, то ли он из тех немногословных парней, из которых приходится выуживать информацию, как из подозреваемых. Не хватает только «плохого полицейского» и лампы с ослепительным светом, чтобы уткнуть ему в лицо.
– Вам тяжело об этом вспоминать?
Джек Шепард отводит глаза в притворном интересе к чему-то за окном.
– Моя сестра погибла при пожаре.
– Мне очень жаль. Извините моё любопытство.
– Ничего. Это было так давно, что иногда кажется чем-то нереальным.
– Если не хотите рассказывать, можем поговорить о чём-то другом. Джерри говорит, я неплохой собеседник. – Моё шутливое замечание разламывает прочный панцирь, которым Джек окружил себя.
– Нет, всё в порядке. Это случилось восемь лет назад. Наш семейный дом загорелся, как и ваша пекарня. Из-за старой проводки, до которой не доходили руки. Родителей не было дома, они уже ушли на работу, но сестра спала на втором этаже и ни о чём не подозревала. Даже не почуяла дыма и не услышала, как огонь скрипит половицами, пробираясь к ней по лестнице. Она всегда спала, как убитая. Маме приходилось по пять раз подниматься к ней, чтобы разбудить перед школой.
– Это ужасно. Мне очень-очень жаль.
– Пламя заметил сосед и вызвал пожарных, но те опоздали. Сестру вынесли до того, как сгорели комнаты на втором этаже, но она успела наглотаться дыма. И уже не проснулась.
Джек ёрзает на стуле, словно сидит на раскалённых углях или острых иглах. Но по-прежнему на меня не смотрит. Что-то подсказывает мне, что он нечасто делится этой историей, тем более с еле знакомыми жертвами пожара.
– Это неправильно, но иногда я думаю… хорошо, что она не проснулась. Не успела испугаться или почувствовать боль. Её смерть была ужасной, но тихой и безболезненной. А я уж знаю, каким убийственным может быть огонь.
Теперь и я знала. Мало того, на моём теле останутся отчётливые напоминания о том, как опасно кусает огонь, если подпустить его слишком близко.
– Родители так и не оправились после случившегося, впрочем, никто из нас не оправился. Они почти год жили в моей квартире, ремонтируя дом. Его можно было бы починить гораздо быстрее, но, думаю, им было невыносимо возвращаться в него. Тогда-то я и освоил строительное дело. Тогда-то и бросил работу механиком и пошёл в пожарные.
– Ради сестры…
– И ради всех, кто когда-либо страдал от огня и ещё может пострадать.
Я покраснела от глупой мысли: в каком-то смысле он сделал это и ради меня. Я ведь сижу здесь, на неудобной больничной постели, вся в бинтах и ожогах.
– Это очень смело и благородно.
– Никогда не думал об этом в таком ключе.
– Как её звали? Вашу сестру?
Его глаза, потемневшие на несколько тонов от скопившихся внутри сожалений и скорби, наконец-то задерживаются на мне с благодарным блеском, что я спросила.
– Лили. – Выдыхает он четыре буквы, а то и весь кислород. – Её звали Лили.
– Красивое имя.
– Ей было семнадцать, у нас довольно большая разница в возрасте. Он только заканчивала школу и хотела поехать учиться в орегонский колледж искусств. Мечтала стать дизайнером. Лили здорово рисовала и обладала тонким вкусом во всём.
– И вы до сих пор ремонтируете ваш семейный дом?
– Нет. Как только прибили последний гвоздь, родители продали дом, потому что не могли жить там, где умерла их дочь. Ни в том же доме, ни в том же городе. Они уехали к побережью и осели в крохотном городке. Сисайд, может, слышали?
– Я бывала там однажды проездом. Красивое место.
– А главное, далеко от Портленда и прошлого.
Я бы тоже могла поведать трагичную историю семьи, но гость решает, что хватит предаваться скорбным воспоминаниям, и начинает расспрашивать меня о работе. Остин никогда не интересовался тем, что я делаю и что люблю больше всего. И уже никогда не поинтересуется. Не узнает, что каждое утро ровно в пять я уже на кухне включаю духовку, разогреваю печи и достаю заготовки из холодильника. Не узнает, как меня успокаивает и вдохновляет сам процесс, когда руки по локоть в муке, когда ложка в заученном темпе размешивает тесто, когда пальцы погружаются в клейкое месиво, которому суждено стать ароматными булочками. Джек же даже невольно облизывается, когда слушает обо всех этих коричных улитках, сахарных рогаликах и ягодных пирогах, которые я достаю из духовок и отношу на витрину за несколько минут до открытия. Первым покупателям везёт больше всего – на работу они идут в приподнятом настроении, насытившись пышным тестом во всевозможной вариации.
– Будь я на вашем месте, я бы весил сто пятьдесят кило, потому что съедал бы всё, что готовлю. – Улыбается Джек, и я задорно смеюсь, пока он наблюдает за каждым звуком моего смешка, будто те вылетают изо рта в виде мультяшных нарисованных нот, а не чего-то неосязаемого.
Я открываю было рот, чтобы выдать блестящую шутку, но тут же закрываю, когда мой телефон пиликает.
– Это Джерри. Извините, я отвечу.
Джек поднимается и отходит к окну, чтобы не подслушивать, хотя, естественно, слышит каждое слово. Джерри извиняется, что не сможет прийти в приёмные часы, потому что возится на пепелище, избавляясь от улик пожара. Он хочет как можно скорее приступить к ремонту, пока окончательно не обанкротился. Пока во второй раз не прогорел до фасада.
– И, Рейчел, ты не могла бы попросить Остина присмотреть за Лолой? – Стыдливо спрашивает он. – Мне не сложно, ты же знаешь, но я не могу выдержать и пяти минут рядом с ней, начинаю задыхаться.
Но Остин уже не может. И не смог бы, не пошли я его куда подальше. Он был не из тех, кто срывается по первой просьбе и мчится с другого конца города, чтобы прийти на помощь. Он вообще отъявленный эгоист и, что уж греха таить, полный засранец. Истинная натура человека всплывает в самые нужные моменты. Хочешь узнать, любит ли тебя мужчина, побывай в эпицентре пожара и заполучи парочку ожогов. Остин эту проверку не прошёл.
– Боюсь, Джерри, что Остин не поможет.
– Это ещё почему? – Тоном рассерженного отца спрашивает Джерри. Остин ему никогда не нравился, теперь-то я осознанно становлюсь на его сторону.
– Он… ушёл. Я прогнала его. – Отвечаю я, поглядывая в сторону Джека, но тот учтиво делает вид, что его здесь нет. Но он здесь. И это присутствие приносит радость, облегчение, но и стыд. Не хочу, чтобы он знал, как со мной обошлись. Не хочу, чтобы жалел или думал, что я недостойна даже удержать такого идиота, как Остин Палмер.
В трубке слышится суровое «почему?», но я уклоняюсь от ответа, как от пули.
– Просто мы не созданы друг для друга.
– Он хотел тебя бросить, – шипит Джерри. – Я прав? Испугался ответственности…
– Скорее моего уродства.
– Не смей так говорить, милая.
– Я не боюсь смотреть правде в глаза.
Джерри вздыхает. Мой милый, надёжный, заботливый Джерри, который взял на себя роль отца, когда тот вылетел через лобовое и сломал себе шею. Роль доброго друга, когда я отгородилась от всех приятелей непробиваемой стеной из кирпича и боли.
– В том, что ты говоришь, ни доли правды. Всё заживёт, Рейчел, вот увидишь. Я ещё позвоню. Постараюсь что-то придумать с Лолой, пока тебя не выпишут.
Я сбрасываю звонок и ещё несколько секунд пялюсь на постепенно гаснущий экран.
– Что-то случилось?
Теперь Джеку не нужно притворяться, что он не слушает. Рассматривая хмурые чёрточки моего лица, он по-настоящему озабочен. Интересно, он сбежал бы, как Остин, при виде моих ожогов?
– Моя собака. За ней некому присмотреть. Джерри два дня выводил её на прогулки и кормил, но у него страшная аллергия на шерсть. Ещё парочка таких дней, и он окажется в соседней палате с приступом анафилактического шока.
Конечно, было бы неплохо обзавестись такой приятной компанией, но я просто не могу потерять ещё и Джерри. Слишком много потерь в моей жизни. Слишком мало чего осталось. Жалкая квартирка с одной спальней в Хэзелвуде, да ещё Лола, что повсюду оставляет радость и клочки шерсти.
– Придётся просить соседку. – Бормочу я, скорее самой себе. Вряд ли Джека волнуют такие вопросы.
– Я мог бы с ней погулять. – Внезапно говорит он, и его предложение щекочет мне желудок.
– Ну что вы, я не вправе о таком просить.
– Вы и не просите. Я ведь сам предложил.
Мы начинаем перестрелку фразами «за» и «против», но Джек побеждает, и, порывшись в сумочке, я протягиваю ключи совершенно незнакомому человеку. И при этом ощущаю себя спокойнее некуда.
– Теперь я обязана вам по гроб жизни. Вы во второй раз меня спасаете.
