Страница 5 из 8
То есть снова в утро.
Утро только в жизни короткое, а в литературе его можно развести на страницы.
Не верите – проверьте сами.
Не забудьте кошечку, клопов, отсутствие электричества, воды в кране, о–о–о, ё–ё–ё. Банного банщика. Дворецкого внутри, садовника снаружи, дворника под окном. Который на родине натурально шевелит стену лопатой…
А тут, бль, дь, де Ревня, не Ровня, не Льеж certains не ровня, а де Париж, сударь–град, мол!
Да. Мол. Мол бишь при'стань: приста'нь ко мне heute Abend, ce soir, tonight, ком цу мир тебе говорят.
Механизьму неподвластна и функция поиска ненорматива. Я её просто–напросто выключил для этой главы.
Иначе будет неправдиво. Диво. Ива. Ив Монтан. Болтан. Желтан.
– Молчать!
– Жу–жу–жу! Жу–жу–жу!
– Лучше бы на плагиат проверила! Дура! – я уже понял, что Катька не просто железяка, болтающая в микрофон – она ещё и БАБА. Ба Ба! Вот так.
Она: «Сам такой!»
Я: «Кто тебя включил? Порфирий Сергеич?»
Она: «Откуда я знаю из чьёго кармана выпала: очухалась, смотрю – пора вас определять».
15. Зольдаты фюллера
Бим понял по–своему, – я давно уже встал, – сказал он генералу, – это ты дрыхнешь.
(Кажется, мы снова вернулись к началу: какой–то сурковый день!)
– Я не дрыхну, – сказал генерал, – я час назад вскочил, позавтракал и к машине сбегал.
– Ну и как вскоч, пользителен был? – поинтересовался Порфирий.
– Потом расскажу.
Судя по глазам, всё было не так уж кончено и с пользой всклокочено. Так как наша Реношка с чемоданом на крыше в какой–то момент оказалась близко – под нашими окнами, на расстоянии двух плевков от главного входа.
Но я забежал вперёд.
И никаких лазерных датчиков, никаких микропроцессоров, фиксирующих приближающуюся теплоту в виде полицейских, а в итоге тревогу не было.
Не было ни глаз у нас, ни ушей.
Все в ожидании беды, а Ксан Иваныч больше всех.
Бим слова не знал, хотя они вроде бы стали международными, – или это про Марсельезу? – зато вспомнил мелодию.
А я некстати, а, может, даже и не правильно, вспомнил, что в Мюнхене мы тоже жили у вокзала типа Ду Норда, Северного, то бишь.
Меня послали далеко, так как не в названиях вокзалов была суть, а в наличии рядом с ними бесплатных стояков.
Буква «Р» (Пэ) где у вас, уважаемые парижане?
Есть такая буква у вас в алфавите? Ну так в чём же дело?
– Хренов тут найдёшь бесплатные стоянки! Вот в чём!
Я тоже стал зольдатом фюрера и смирился с будущими штрафами, хотя штрафы пришлось бы платить мне из общака.
Это не экономично: я был главбухом и кассой, вёл счёт расходам. Поначалу. В Люцерне запутался, замотал товарищей отчётами и несовпадухой. И плюнули.
Плюнули сообща. А рад я: там и мои паевые вложены. Не хочу платить штрафы из своего.
***
…Я уже сказал, что давно проснулся, успел заглянуть в душ, состирнуть вчерашние носки, трусы и майку, в которых спал, и вывешал всё это хозяйство на заоконную решетку…
– А ты молодец: хорошо с трусами придумал. С сушкой то есть. Я бы не допёр. Не сдует? Кирюха, а ты всегда такой?
– Какой такой?
– Ну, типа чистоплотный…
Слово чистоплотность для Бима – постыдное слово. Сквернее, чем мат.
– Я обыкновенный, – сказал я, – зачем грязное бельё увеличивать? Потом хуже будет. Где бельё вешать, если его целый мешок? Я ма–а–аленькими дольками, но зато каждый вечер. Мне это отдыхать совсем не мешает.
– А в Праге было где вешать, – мечтательно напомнил Бим.
Красоты ансамблей ему были как бы пофигу – на четвёртом месте после пива, состояния миокарда и некоторых интимных удобств.
На самом деле в Праге обычного окна, которое удобно использовать в качестве сушилки, не было.
В большой комнате было только малюсенькое мансардное окошко, до которого, чтобы дотянуться и облокотиться, нужно было подставлять стул.
В это окно мы только курили.
И, рассуждая о строительной судьбе Родины, обозревали черепичные, медные, цинковые крыши древнего города, освещаемые звёздами: тускло и невыразительно, будто испорченными точечными светильниками фирмы «Рос–Свет».
Грамотеев видно по афише.
Россвет, бля!
Иногда наши пиарменеджеры хуже китайских партнёров, ити их мать, с их «Пильменями у Люски пот самаварам».
– А ты не вешал, а по полу и по столам раскладывал, – вспоминал я факты. И перечислил все бимовские грехи.
«На спинках кроватей и по стульям.
Телефон занавесил. Хотели позвонить на вахту, спросить расписание столовки, а нетути телефона!
Ещё бы на крышку унитаза умудрился.
Все места забил, а мы кое–как.
Мы между твоего белья и шмоток как зайцы прыгали.
Товарищей надо уважать и подвигать свои интересы в пользу общества.
От целой надо идти заинтересованности, а не от личных частностей».
– Не забивайте мне голову товарищами. Гусь свинье… это пустяк. Фу.
Бим дунул в меня. Лёгкий утренний смрад двинулся в мою сторону. Я невольно поморщился и отпрял.
– Фуйшуй твой воздушный, вот что это, – философствует Бим дальше, – скупое мужское рукопожатие по почте. Понял?
Товарищество отдельно бельё отдельно трусы товарища ещё не флаг товарищества! у каждого свои трусы я не частная собственность товарищества я честь наша а не часть товарищества, понял?
Бим кидается словами так быстро, что я и не особенно разобрал наличия в них смысла.
– Я человек! – Бим поднял палец вверх и загудел. – У–у–у! Человек это звучит! Просто звучит. Я даже «гордо» не вспомянул. Я спросил просто: «не сдует вниз?» А ты затеял дискуссию.
– Это ты затеял! – возмутился я.
Без алгоритмов.
Дальше спорить бесполезно.
Бим:
– Ладно, как там у них улица называется? – и съехидничал дальше примерно так: «Трусы Кирьяна Егоровича с российским флагом поперёк фуя (вот что к чему?) всю ночь искали хозяина на гишпекте таком–то».
– Вау!
– Так в газетах пропишут. Ой, прости мя. – Бим перекрестился и захохотал. – Прости, ну прости, милейший товарищ. Ты же понял: я просто китаец. Иа Шу Чу. Как нашу улицу–то звать?
А кто его помнит, как звать нашу улицу. Что–то связано с маргаритками вроде, или с госпожой Тэтчер.
В Гугл за уточнениями я больше не полезу: родных мегабайтов жалко.
– Варвара Тимофеевна, ты где, ау? Ну ты–то точно должна знать: проститутки всех стран объединяйтесь!
Спросить у библиографов? Они–то знали бы и в доску разбились, чтобы найти нашу обитель по подробному описанию карнизов.
А библиографам это надо? А? Не слышу.
(А тогда у меня не то, чтобы библиографа, а даже биографа не было).
Бим: «Не надо это библиографам».
Я: «Не родились ещё нужные стране биографы. Сиськи покамест выращивают».
Бим: «Пока вырастят – ты помрёшь».
– Спустимся, спросим и у Чу, и у Шу, – сказал я тихо и без напора.
А сам, между прочим, надулся, если так можно про самого себя сказать при таких–то бимовских шуточках.
Но я – за честность, даже если она неприятна слуху.
– Прочтём на вывеске, – сказал я, – узнаем, какие тут в газонах растут цветы… и ничего вашим трусам не будет. Мои же за ночь не сдуло. Откуда в Париже ураганы? Тут классно! Просто. Без выкрутас. Но классно. Тебе же не важны звёзды… мне вообще звёзды – на… шахер–махер: тепло, ключ есть, полы моютЪ, полотёшки меняют регулярно. Чего нам ещё надо? Бабы не хватает, так выйди и… в душе подро…
– Чичи таскала кирпичи, – шипит машина куева, предлагая замену точкам.
Бум ей по крышке!
16. Французские балкончики
А туалет там совсем оригинальный. Унитаз у самого окошка.
Окошко узкое, но если привстать, чтобы позаботиться о гигиене, то твой задний фасад и сорт туалетной бумаги вся противоположная сторона увидит.
И на той стороне подобная планировка.
И я в тех окнах видел, как бабёнка занималась мас…
– Массажем.
– Дура! Молчать, тебя не спрашивали.
– Да ладно, не краснейте, мадамы, – не массажем, мы же грамотные, а мастурбацией, типа тёркой полового органа, – дело–то обычное. Два раза в день – для нормальной, не фригидной женщины – это норма. Поверьте, я вас не фотографировал, а только сам чуть–чуть… Ну, как бы вздрогнул. Так же, как и вы. Но не до конца, а так… шутя как бы. Как хорошенькую собачку погладить.
– Стоп! В номере телевизора нету, – понизил Бим статус гостиницы, – просто не–туш–ки! Вот те бабушка и Юрьев день. Ихний Юрьев день. Сервиз по–французски! А оплочено всё! Выключь, блин, машинку. Она ток ест по–нормальному, а порет ерунду. Шутиха Балакирева!
Бим сказал именно сервиз, а не сервис, – тоже мне шутник. А про телевизор в сетке не прописано.
– Что есть, с тем и соглашайся, – сказал я.
То же самое говорит чек.
– И холодильника вам не надо: ешьте в нашем кафе. Оставляйте там ваши денежки.
– Ёк–мотылёк, я тоже сейчас как ты сделаю. Подвинешь трусы, а я пока свои постираю? Верёвка длинная? Пожадил с верёвкой?
Верёвка типа шёлковой бечёвки или лески на всякий непредвиденный случай у меня всегда есть. Лежала в багажнике поначалу, потом я её в повседневную сумку переложил.
Но моей предусмотрительности никто не ценит – только посмеиваются, а сами, вроде как бы невзначай, пользуются.
То же и про шампунь, и про обыкновенное мыло, и про стиральный порошок.
Я уезжал за границу на месяц, на целый месяц! А это что–то, да значит.
Бим обещает возместить использованное по приезду на родину.
Но, не возместил.
Да и хрен с ним.
Там каждый положил на алтарь что–то из своего.
Никто не жадил и подпольно не еврейничал.
Бим: «Кирюха, слышь, а тут в гостинице даже стиральный порошок есть.
Я: «Это мой порошок. Из самого Угадая вёз».
Бим: «И мыло? А почему по–иностранному прописано?»
Я: «И мыло. В ЦУМе куплено».
– Подвину, не вопрос. А где твои трусы? Хоть помнишь, куда свои положил?
Бим поозирался. Задумчиво, но более демонстративно – желая произвести на меня эффект – почесал снизу мошонку, прикинул в горсти вес яичек, – о–о–о, тоже проснулись, – сказал.
Я не прореагировал и не похвалил яичек.
А Бим расстроился и пошёл в душевую комнату искать брошенные сгоряча и потерянные давеча трусы.
Я подвинул то, что меня попросили, и торчу в окошке дальше…
Хотя это не окошко вовсе, а настоящий–принастоящий французский балкон.
Ностальжи идиота сбылась.
Всю жизнь мечтал побывать в Париже, думал и умру без Парижа. А тут такое.
Лучше бы и не знать, а мечтать по–прежнему, без крушения мечт…
Хотя лучше знать.
Лишний повод похвалиться перед девчонками: «Я и в Парижике–де бывал… Да что это за Париж, – хмыкнул бы я, не моргнув глазом, как Порфирий учил, – так себе, обыкновенный городок…»
***
А напротив тысячи таких французских балконов…
Балкончиков, точнее сказать.
Ксаня так и говорил: приедем, мол, увидите – что такое настоящие французские балкончики.
Это вовсе не те, мол, что вы мечтаете в проекты впихнуть…
Сибирь! Какие, нахрен, могут быть французские излишества в Сибири.
Погоду, мол, господа, различаете?
А как дети начнут падать?
Тут вспоминается лекция: «Как надо устраивать ограждения на балконах» «Ребёнок – что поросёнок. Головка пролезет – значит, весь ребёнок пройдёт; вот и пролезает в точь по науке, и летит».
Это слова одного нашего уважаемого преподавателя по проектированию по прозвищу «Хроня». Он уж, поди, давно отдал богу душу, а летучая его фраза живёт в веках, и у каждого студента Сибстрина в особенности.
– На тротуар летит, а вовсе не на ветки и не в газон, – добавил бы я, – а его там внизу никто не ловит.
Потому, что никто не готов ждать под балконом такого сюрприза: когда там, дескать, созреет для полёта ребёнок. Чтобы его поймать и получить за это Орден Спасения…
Нашей Необычнейшей Русской Нации.
И ещё: в Париже сквозь французские балконы чада почему–то не падают…
Тут почему–то Бим не согласился, и мне пришлось поработать с формулировкой.
– Ну, может, раз в десять–двадцать лет в зависимости от конфигурации защиты. А у нас так и норовят. И орденами за это не награждают. Потому, что часто летают и нет такой традиции – курительные балкончики делать. Ещё на них любить девушек хорошо.
Тут Бим чрезвычайно заинтриговался, и даже попросил перед продолжением сигаретку.
Я спрос тут же удовлетворил.
– Ну и вот. Поставишь её, она вроде бы курит и поглядывает на улочку, а на самом–то деле: ножки грациозно раздвинуты, а сзади пристроился Нектор Пыхтящий; и освещённая, блистающая рассыпчатыми огнями, улица имени Камилла Писсаро, с прогуливающимися под дождём французскими парочками, – вся ему похрену…
– Здорово! – сказал Бим. – Теперь я верую, что ты что–то можешь. Весьма описал. Особенно, где «похрену». Да–да–да, именно так и бывает.
(Конечно, он уже двести лет живёт в Париже и выiбал таким макаром сотню–другую шлюх и всех президентских любовниц. Правда постаревших, когда их уже никто не хочет).
Я, обласканный Бимом, гордо затушил сигарету и засунул её в щель карнизной полоски, на уровне перекладины французского балкона. Там уже с десяток бычков.
Ксаня этого – то есть про заныканные бычки – не знает, а то расширится и будет орать про экологию и про чистоту городов в Европе.
Он ругает нас так по–правдашнему, как разве что только невесту взасос целуют в брачную ночь.
– А особенно, – он говорит, – в Париже нельзя сорить. И в унитаз не бросайте!
17. Сорить в Париже нельзя?
– Какого хрена нельзя? Почему именно в Париже нельзя, а в Карловых Варах дак можно?
Сам ведь он сорил и ссал на ограду этих грёбаных Вар. А мы с Бимом отходили в лесок, вернее к овражку.
Малёха опорожнять нутро уходил аж в глубину кустов и сидел там полчаса. Подозреваю: пока стоял в позе корточек – травы курнул.
А ограда там – колючая проволока. Какую–то hерню огородили типа трансформаторной будки. Город питают электричеством. Какая неожиданность! Куча секретности. Может там под будкой химический завод «Новичок»?
– В Карловых Варах проволока?
– А хуля в Карловых Варах не может быть проволоки?
– А заблудитесь типа и езжайте себе по окраине Карловых Вар – сами увидите.
И свалки там есть и рабочие районы, и заброшенные пустыри.
Там тоже обычные люди живут, а не выхолощенные чистюли, блин!
Цветочки, мол. ноготочки, пилочки, дезодорантики, мол, на сиськи. Дезодорантики на грудь и под мышечки – всё раздельно,.
Кремик в голову, в волосики, кремик в пах, всё втереть и…
И так далее.
Короче, вариант №1: промчали мы Карловы Вары, даже не взглянув на ихние гейзеры, ванны, встроенные в пещеры, разные курорты и просоленных хлористым натрием девок.
***
Всё лицезрели во Франциях.
Сам же он вчера видел: месиво и срач на тротуарах Парижа.
Хуже, чем на нашей родине.
По проспектам тут ветром сор раздувает…
Хотя Парижу от этого не хуже.
Одна переводчица на русский в хотэле так вчера и сказала: французам, мол, сор нравится, так как их столица от этого становится только живее.
И эту точку зрения разделяют исключительно все престольные жители.
Сплошное естество и детская непосредственность!
Как это миленько для Парижа!
– Включая негров, если про естественность?
– Включая чёрнокожих. Или «тёмно–». Так–то оно правильней выражаться, – поправляла переводчица.
– У их домохозяек – ну–у–у, у чистюль, нечто в хате мусора нет? Всё в пакетах и контейнерах?
– Разумеется, – сказала она.
– Ну да? И в окна бычков и прокладок не бросают?
– Конечно, нет. Вы что, с луны свалились?
– Нет, из России. У нас это бросают, но только отдельные личности, а у вас весь Париж в прокладках и гондонах. Обёрточной бумаги с бычками и то меньше.
– Висконсин, Швейцария, Гвинея Бисау… отношение 90, 0, 0,22! Есть компания судовладельцев, Конкордия, палуба +4: 64%, утром 98, – это трещит механическая машинка.
– Молчи, дура!
Переводчица: «Кому это вы?»
У меня в ушах клипсы, и ей не слышно подсказок Чена Джу… ну–у–у, ДЖУ–1… ну, который Самсунг… а я иной раз мышей не ловлю, забываюсь: «Я не Вам, простите!»
Недоумение. С подозрением на развод:
– Не знаю, не знаю. Про Россию не знаю. И прокладок на улицах не видела. Вы обманываете, – покраснела, – есть сомненьице за ваше утвержденьице.
Подружка Бени что ли: еврейка с Одессы? Любовь поэта Муссолини? Чего краснеть–то и крутить? Покрасоваться вверх ногами захотелось? Типа как в Милане, да? Перед Опера ихней… или чё у них там… Домский собор что ли? Был я там, Муссолини не видел.
Ну ладно, пусть так оно и будет. Это я про мусор, а не про Милан с его финтиклюшками, под занавес войны. Бросайте хоть что.
Нам пофигу. Не нам командовать чистотой Парижа…
Хотя на самом деле – это чистые отговорки – насчёт естественности мусора. По мне, так это мухи, комары, малярия, свинство. И Патрик Зюскинд. Со всем своим PARFUMERIUMом под прилавком. В корзине с рыбой и материнским потрохом неподалёку.
