Страница 6 из 8
Плюс чума.
Дождётесь со своей толерантностью к антисанитарии!
Им или лень, или некогда убираться: площадь–то немеряная. И я решил уточнить:
– Бим, какая у Парижа площадь?
– Площадь Звезды. Ле Этуаль.
– Сам ты «звезды», – сказал я, – Бульварное Кольцо лучше скажи. Улицы Чёрных Лавок… Фонарей, блин! Ихний Арбат ещё посчитай!
– Запросто, – сказал Бим, и стал загибать пальцы.
Смотрит куда–то вверх. Зажмурился и считает: про кокушки забыл. А кокушки–то на виду–у–у! Оп! То есть нет, ведь опрос был в хотельной кафешке, в присутствии множества народу.
Я тогда продолжил:
– В Париже площадей – пруд пруди, а «Звезда» – вообще четвертушечная площадь – звук только, – пфу, и то из–за Арки, а не достопримечательность… сама по себе. Ну пять лучей, ну двенадцать. Ну и что? В Киеве семь лучей, – хотя точно не помню – сколько в Киеве лучей:. Где–то ещё больше лучей; ну и что из того? Я про квадратные метры Парижа…
18. Дамы и джентльмены!
Завершение беседы прошло, само собой, уже в номере.
Без артподготовки.
Бим, пока в лифте ехал, вопрос осознал, подготовил ответ, а как только провернулся ключ и зашли в дверь… в туалетную, и нацелились там в один прибор… своими ружьями, как–то сразу на меня налетел:
– Намёк я ваш понял. Неправильно спрашиваете, сударь. Модиану маскируешь…
Я сообразил – о чём он: я признался ему намедни, что желаю этого Модиано прочесть, но пока что толком не выкружил, кроме того, что дядя–то не дурак и очень даже реально описывал Париж.
Сам нажал на курок брандспойта (теперь это не ружьё, а брандспойт) и журчу:
– Зачем мне его маскировать. Я и читал всего ничего.
– Может, и в Киеве, скажешь, не бывал? – тут Бим поддёрнул штаны, вцепился в ширинку и стал её дёргать.
– Как же не бывал, вовсе даже был, – воспротивился я. – С Коляшей был кто? ну с Валыснюковым, с Коляшей, ещё на пленерах? (Был грех, как же, как щас помню.) А с Гантеличем после Полтавы кто по Киеву кувыркался? А Желтовского кто оттуда начал хоронить? Он же там кончился. В цинке везли его… погрузили и везли, с одним армяном, как это забыть?
И зампред там ещё был… некоего напрочь военного города. – И меня понесло, я ему там в туалете всё бы и выложил: «Ты знаешь, он – Желтовский, в гостинице всю стенку кровью забрызгал. Вот такой силы давление было… Триста на пять, поди»
– Стой, стой, стой, – остановил меня Бим, – не надо Желтовским печалиться. Ему ТАМ лучше нас… – и он мотнул причёску к небу, то есть к потолку санузла. – Тогда так: в границах большой черты, или в махонькой?
– Пусть пока в махонькой.
– В махонькой – хрен его знает, – сказал Бим. – Маленький Париж – как весь наш ба–а–льшой Угадай – об этом у Ксаньки спроси. А если по большой черте, то ещё шире. Наверно, раз в десять или двадцать. Сам–то как считаешь?
А я считаю так: перед домом правительства, перед Правосудием и на площади перед Нотр–Дамом не только мусора, даже простой бумажки от мороженого нет.
Голубиный помёт не в счёт: птицам не прикажешь!
Перед Дамом… – ха: – Нотр–Бабом ещё скажите, а в Форуме, на Плато Бобуре и в Триумфальной арке можно.
Просто у них такая карта заведена: где мусор уже пора вымести, а где пока подождёт.
Там можно раз в неделю убирать.
И будет ещё естественней.
Хотя кидают бумажки каждый день.
– Где предел с критерием естественности? – и мы вышли из туалета наружу.
***
Вчера, кстати, на счёт засорения улиц такой случай был.
Заселились.
Всё прекрасно.
Даже в душ не пошли.
Решили отужинать красиво и пива ихнего наконец–то отпить.
Малёхи нет – блудит – а папе это – единственная отдушина. Для питья.
Бим просто сорвался с места, словно и не уставал.
А ныл всю дорогу от Лангра.
Мы же промчали по Франции быстрее г–ла фон Рунштедта. Правда, в обратную сторону и не на танке.
Ну и вот. Только завернули за первый угол: бац! – уличное бистро.
Садимся.
Сидим мы втроём… А Малёха, повторяю, куда–то по своим каналам пошёл шариться…
А вечером его надо было в Амстердам отправить.
Зачем? Папа так решил. А Малёхе это было край как нужно.
Догадываюсь: для новых опытов с травкой.
И то верно. Что ему делать в Париже, если в Амстердаме все условия, а тут их нет вовсе.
«Фигов он найдет здесь траву: французский надо было учить, а не тренькать на тромбэйсе своём». – Бим так и сказал утром, слово в слово.
Сидим, сидим.
Время идёт.
Соседи давно уже своё выпили и расслабились.
Мы им вроде бы пофигу.
Может, веселятся в душе.
Понаехали, типа, русские, вот и ждите теперь. Мы тоже якобы ждали, хоть и аборигены, и пьём тут каждый вечер.
– А мы не турки понаехали!
У нас три высших образования, если сложить.
А ещё мы – великие практики, понастроили по всему миру, можем и у вас тут начудить…
– Хотите, нет?
Не хотят.
– Короче, мы спецы орхитектуры… Не знаете такого термина?
– Ну и, конечно, кое–кто из нас – мастера слова.
Тут, словом за слово: мы – настоящие Эстеты во всех областях творчества, с большой буквы.
– А что не во фраках… так то будет завтра – при вручении Притцкера, а вы сами в чём попало сидите.
А мы сидим – трещим.
А просто хотим так.
Доброжелательно трещим.
Каждый о своём трещим.
Только о хорошем трещим.
И ещё о том потрескиваем – какие мы, мол, все молодцы: приехали в срок, по Парижу не блукавили. Подъехали ровно в точку – и так далее.
– Пиво любим, да.
– Высокому эстетству это не мешает, да.
– Все волосатые хоть раз, да пивка выпили, да.
– Куча плюсов, да.
– Канистра мочи, да.
– Э! Писатель! Ты чего–о–о? Не заговаривайся нам тут!
– А когда нажрутся, то все одинаковые.
– Хоть эстет, хоть бандюган.
– Хоть баба!
– Пусть даже не баба, а звезда шоу–бизнеса.
– Ей ещё интересней безобразить, ибо…
– Ибо за ней следуют…
– Папарацци.
– Правильно.
– Револьверов и ножей у нас нет!
Если подумали, что мы всё дома оставили, то так и есть: взяли мы в дорогу только столовые ножи и вилки.
– Револьверов в жизни не держали.
– Только топоры…
Топор современному русскому это не просто раздражитель, а сигнал «фас».
И пришло из Древней Руси, а, может, даже и раньше.
– Но мы не убивали, а только игриво гонялись друг за дружкой, метились, кидали, но попадали отчего–то в кедровые стволы, а не в игроков.
Не отказываемся мы от пивной отравы – растлительницы всей нашей молодёжи.
Ксаньку жалеем: он же за рулём.
– Но вы его не знаете пока, господа парижане. Узнаете после Притцкера.
– А он – наш знаменитый Ксан Иваныч – Вечный Шофёр. Не один Дакар брал!
– А если не брал, то возьмёт.
– Если захочу, – сказал Ксан Иваныч..
Но не хочет.
– И ещё он – лучший в мире двигатель туристической мысли.
– Узнаете всех, никуда не денетесь!
– Можете заранее щёлкнуть…
– Айфончиков нет?
– Правильно, – приписал я позже, – в девятом годе не было на Руси айфончиков.
– Особенно вот вы, мадама!
– А мы вас.
– Шлёпнем. Понимаете разницу?
– Ха–ха–ха.
Понимает. И желает.
– Когда это случится? – вот же Мэри Кэт штата Мэн ебливаго, из США чтоль? Вот же какая случайность!
– Случится, случится, не беспокойтесь, – говорят от лица не менее ебливой русской вобласти.
Под шахтёров шарят, те в воскресенье ого–го!
– Да хоть щас, – говорят они, – пусть только эти–вот ваши коллеги отвернутся…
Разговор этот шёл глазами.
А когда глазами, то перевод с английского на русский и наоборот не требуется: зрачки жаждущих порева переводят форевел лучше словаря.
***
Итак, на улице сидим и по сторонам зыркаем.
Нету меню, и нетушки официанта.
Дамы и джентльмены (настоящие!) кругом.
Ждём.
Пива нет и, если с такой скоростью так дальше пойдёт, то и не предвидится.
Крутим башками за официантом, будто он Дэвид Бекхэм или ходячее Ухо Ван Гога.
Подзываем.
Ксаня что–то по–английски напел. По руке с улыбкой ласково так постучал: там, где у нормальных людей обычно часики бывают.
– Ага, – сказал официант.
– Гут, гут, отлично, – это мы, естественно, говорим уже по–французски.
Бим у нас – переводчик. Он несколько самых важных слов знает: месье, мадемуазель, мерси. И всё.
«Мерси» у Бима – слово волшебное. Оно заменяет все остальные слова.
Хотя ещё, кажется, пардон знал и миль пардон. Ага, ещё бонжур и эскьюзми вспоминал, но часто забывал в каком порядке, и в каком случае эти слова использовать.
– Кирюха, – он щёлкает пальцами при этом… – Кирюха, ну как это, по–ихнему, ну типа доброе утро, здрасьте, до свиданья, пока (покамест – это другое) и спасибо.
Он их путал. Говорил невпопад. Вместо спасиба доброго утра желал. А уже день.
Какое тут доброе утро, если солнце затылки жжёт.
Китайцы – тоже мне маргиналы – вместо «здрасьте» спрашивают: «а вы уже покушали?»
Культ еды у них, вот они и повёрнутые на этот предмет.
Я расшифровывал и отделял – для Бима – одно французское слово от другого не один раз, и не два.
Дюже надоело:
– Говори всем мерси с эскьюзми и похрену. Нас тут никто не знает, потому и прикарябываться не будут. Какое им дело, что мы – идиоты. Идиот, да идиот. Идиот он должен всегда извиняться и спасибо говорить. Что тут такого волшебного? В Париже таких болванов пруд пруди.
Опять сидим, сидим, опять ждём, ждём.
– Ща–ща, – говорит официант на ихнем языке.
Ещё сидим. Уже сердимся. И тут он пиво приносит. Мы: «спасибо, дорогой … … … …». А многоточия вместо дополнительных слов чувствуются сильнее любого «спасиба».
«БлЪ последнюю» и «суку такую» вместо четвёртой–шестой группы точек держим в уме. А лица насупленные, злые. Будто у себя на Осеньке сидим, бармена знаем, а он, тварюга, не чешется.
Наших «сук и продажных эрзац–девочек» в нашем молчании французу насквозь видно.
Но в глаз не даст. Мы же вслух не произносили.
Да–а–а. Там, во Франсии их грёбаной, тоже особо не торопятся с клиентами.
Не то, чтобы совсем ненавидят, но и не потакают дурным клиентским привычкам: типа если ты припёрся, то ты король, и перед тобой теперь на цыпочках ходи.
А ещё есть такое: «В слепом царстве одноглазый уже король». Вот и мы – короли заезжие, одноглазые россияне.
Только голые и без прав.
А эти слепыши своей ущербности не видят: царство невежливых французских неторопыжек.
Наши официантши хотя бы страдают от собственной неповоротливости, и на них даже можно деревенски рыкнуть, и попросить жалобную книгу. И культурно написать в книге. Матом.
И на чай не давать!
Пьём, дальше молчим, других тем будто уж и нет: расстроились с такого обращения.
А это, промежду тем, показатель дружелюбности и цивильности народа в целом.
А у них по–другому: приехали в гости – живите по нашим законам. Но это их бин правильно.
А в уме жжёт: русскость виновата наша, или что? А мы ведь ещё трезвёхоньки!
Или он со всеми так.
Может эти, что рядом, тоже столько же ждали.
А сейчас им уже хорошо, и вообще они уже привыкли, и им пофигу.
Может сами, если в другом магазине или в другом кафе работают, ещё хуже медлят.
Пришли, времечко тикает, а они не торопятся, читают газетки, бабёнки мундштучками потукивают, глазки красят, любуются собой, других рассматривают.
Ни одной негритянки рядом, а нам обещали на каждом шагу по негритянке.
Бим очень хочет нынче, и додию хотел, негритянку, даже негритяночку… половинчатую… то бишь мулатка бы на крайняк сгодилась.
Сделал бы отбивную с неё. И холил бы её. Не хуже котлетки, – так и сообщил товариществу.
И даже лишнюю банкнотку по этому поводу с собой взял.
И даже, вопреки обычаю, не вздрочнул с утреца.
Хотя мог и соврать:. С него не убудет. Но шансов с каждым бокалом всё меньше.
Но, опять же: как знать. Организм организму – рознь.
Вот, к примеру, организм Егорыча, когда я – это Егорыч, один. А у живого автора другой. А кто он, кстати, нынче?
Какой он и какой хер у него, не знаете? А какой у псевдонима? А у прототипа?
Блин! Вопрос до сих пор не проработан. А вопрос с херами немаловажен.
Ибо хер имеет рычаги не хуже, чем рулёжник в мозгу.
19. Бычки в кулачки
Не понимать. Нихт ферштее! Пепельницы нету. Лапша уже с сигарет свесилась. Всё равно нету пепельницы.
Официант мимо пробегает, мол: «Он понимает, что он – Анус–с–Крыльями. И у него в баре Жопэ. Ну Французское Жопэ.
Как Анна Французская в Слоппи Джо, только настоящее жопэ! Задница, другими словами.»
[– Читал, сучонок, – думаю я.]
Но это теперь.
А тогда мы сказали: «Чего–о–о?» и «сколь ещё ждать?».
Ну, некогда ему, говорит. И рукой по горлу. Занят он чрезвычайно. Он, видите ли, разносики разнашивает. Не до русских ему.
Показывает: вы пепел на улицу стряхивайте, это не страшно. Все, мол, так делают.
А мы: «Нет, нет, мы культурные люди, мы издалека не за этим ехали, четырнадцать тысяч километров на счётчике, нам поэтому пепельницу давайте».
А мы, надо сказать, у самого бордюра сидим. И прохожие через нас перешагивают. А мы им в ноги пепел – трясь, трясь.
Бычки образовались в кулаке.
Надоело. Неудобно.
Тут я придумал, вернее, вспомнил, как у нас в Молвушке делают.
Тушу я бычок об торец столика – а торец металлический – и ставлю его торчком на стол. Стол вроде бы из пластмассы. Об него тушить – греха не обернёшься.
Бим говорит:
– Гут, Кирюха. Молодец.
И своего ужасного быка таким же манером – хрясь.
Стоят бычки, не падают. Безветрие марки бриз.
Бим им пальцем грозит: «Стоять, женчины!» С низкой моральной ответственностью подразумевая женчин. А они бычки, а не коровки. Плевать ему.
– Может, трубку покурим? Взамен типо, – вспомнил кто–то. Бим, наверно.
– В обед покурим.
– Рано ещё трубки курить, – сказал я, – мы тут быстро. Не надолго то есть: раскурить не успеешь, как уходить пора.
