Страница 3 из 4
– Я сказала, нет! Налей мне лучше вина.
– Ты же сказала, что не будешь сегодня больше пить.
– Мне что, просить?
– Вот такие они, женщины,– сказал он мне.
– Они все такие, кроме одной. И вот она-то и есть женщина.
– Это точно.
Женя резко встала и вышла из комнаты.
Я вернулся к беседе.
– Вот ты процитировал Гитлера, хотя и неточно…
– Я? Когда?
– Что женщина хочет того же, чего хочет толпа. Теперь представь, что мы живем в нацистской Германии, и все за Гитлера, так здесь принято. Не все, но подавляющее большинство. Значит, ты тоже должен поддерживать преступления нацистов? И бесчеловечную войну против других стран, уничтожение людей. Пока ситуация не изменится, их не разобьют, и не будет принято их осуждать. А где же твой моральный закон?
– Что-что?
– Моральный закон. Тот самый, о котором говорил Кант: «Две вещи поражают меня. Звездное небо над головой и моральный закон во мне». Он же был немец, и где же был его моральный закон в немцах? И где он в нас теперь?
– А что ты думаешь. У немцев при нацистах моральный закон вдруг взял и исчез?
– А где же он у них был?
– На том же самом месте. Просто Гебельс повернул его в другую сторону. Вы хотите справедливости? Вот вам злые большевики, которые творят преступления, и справедливо уничтожить их. Вы хотите сострадать – сострадайте жертвам большевизма. И чем сильнее в них моральный закон, тем больше они поддерживают нацистов.
– А что делать тем, на кого пропаганда не действует?
– На тебя не действует?
– На меня не действует.
Пропаганда бывает двух типов – ложь и правда.
Можно сообщать правду и только правду, но не всю правду. И выводы из этой полуправды будут ложными.
А можно лгать и не стесняться этого. И говорить, да мы лжем, но и другие лгут. Все лгут. Есть только ложь, и тебе выбирать. Если выберешь нашу ложь, это даст тебе привилегии, спокойствие, а если выберешь не нашу ложь, это создаст тебе большие неприятности. Только это все неправда.
– Что неправда?
– Неправда, что правды нет.
– Твой моральный закон можно повернуть в любую сторону.
– Нет, нельзя.
– А моральный закон народа можно. И поэтому ты в одиночестве.
– Поэтому я не могу перейти табу. Для меня это означало бы перестать быть человеком.
Женя вернулась в комнату.
– Я ложусь спать,– заявила она.– Идите на кухню.
– Что?– вздрогнув, сказал Сергей и посмотрел на неё.– Что ты сказала?
– Я ложусь спать,– повторила она.
– Зачем? То есть как, спать?
– Мне завтра вставать.
– Куда?
– Какая тебе разница,– она выключила музыку.– У меня завтра собеседование. Утром. Мне надо выспаться, так что идите на кухню.
– Мы же ещё кофе не пили! В чём дело?
– Я сказала.
– Да что такое!– сказал он.– Что случилось?
– Ничего не случилось.
– Пойдём,– сказал я ему, вставая.
– Нет, подожди,– сказал он.– Я хочу знать, что случилось.
– Пойдём,– повторил я.– И захвати бутылку.
Кухня создавала впечатление недавно сделанного ремонта, и трудно было даже сказать сразу, почему. Наверное, из-за света, который был не живым и теплым, а холодным и как будто отдавал синевой. В воздухе ощущался слабый запах антисептической свежести, и над плитой тихо гудела вытяжка, хотя ничего не готовилось, и духовка была выключена. Тихо гудел холодильник, тихо гудела лампа дневного света над мойкой. Все было тихо. Я поставил тарелку с баклажанами на кухонный стол.
Они разговаривали в комнате.
Меня пронзила острая боль. На лбу выступила испарина.
Я опустился на табуретку.
Теперь будет больно, нужно выпить. Как можно больше. Водка была в комнате.
Когда же он, наконец, придёт!
Я поставил кулаки на стол и уткнулся в них лбом.
Он вошёл на кухню, неся бутылку и тарелку с салатом.
– А рюмки?
– Остались в комнате.
– Принеси.
Он ушёл и вернулся с рюмками. Закрыл дверь кухни.
Я налил водку.
– У тебя есть ещё?
– Да,– сказал он,– в холодильнике. Ты не знаешь, что с ней?
– Знаю,– сказал я.– Давай выпьем.
Он сел за стол и взял рюмку.
– И что же это такое с ней?
– Не знаю.
– Ты только что сказал, что знаешь.
– Ну и что. Мало ли что я говорю. Важно только то, что происходит между вами. Мы были очень близки с тобой, но теперь есть вы двое, и по отношению к вам я человек посторонний. Так не всё ли равно, что я знаю или думаю, что знаю, не всё ли равно, что я думаю?
– Мне не всё равно.
– И в чём же ты меня подозреваешь?
– Я?– удивился он.– Ни в чём…
– Тогда почему тебе не всё равно?
– Ну как…
– И не будем больше об этом.
Мы помолчали.
– В туалете нашли труп, – неожиданно сказал он.– Там, на работе, в офисе. Теперь всех допрашивают и все под подозрением. Самое идиотское, что неизвестно, кто этот тип, убитый. Вроде не бомж, да к нам и не мог бы зайти бомж. Одет как все. Но никто его не знает. Поэтому все под подозрением в равной степени.
– Почему под подозрением?
– Потому что у всех в равной степени отсутствуют мотивы убийства.
– Это и есть твои неприятности на работе?
– Не в этом дело. То есть не в том, что кого-то убили, а в том, что некоторые мои слова, решения, поступки могут показаться странными и подозрительными, если подать под определенным углом. Сами по себе они ничего не значат, но стоит произойти событию вроде убийства, как им уже можно придать некий иной смысл. И все, кто имеют что-то против меня, сейчас пытаются это использовать. У нас образовалось как бы несколько противодействующих группировок, и пока неизвестно, чем кончится дело, и чья возьмет. Поэтому я вынужден все время контролировать и тщательно взвешивать все свои слова, поведение, действия.
– Так вот почему ты нервничаешь.
– Да, вот так,– сказал он.– Весело живём, да?
– Наверное,– сказал я.
– Если хочешь, кури,– сказал он, взяв с подоконника пепельницу и поставив её передо мной.
Он приоткрыл окно.
– Вы же оба не курите, откуда у вас пепельница?
– Она курит,– сказал он.– А ты не знал?
– Нет,– сказал я.– Что я о ней вообще знаю? Только то, что она твоя жена.
– Каждый знает только то, что для него достаточно.
– Нет. Только то, что он позволяет себе знать.
– Тоже верно,– согласился он.
– Я вот что подумал. Ты зачем женился-то?
– Кто, я?
– Ну да.
– Ну, ты даёшь! Что это за вопрос вообще?
– Нормальный вопрос.
– Ну, не знаю…
– Слушай, там в комнате моя тарелка осталась. Я бы ещё поел немножко, может, тошнота пройдёт…
– Думаешь, тебя тошнит от голода?
– Нет, конечно, это всё нервы, но надо же на что-то надеяться.
– А тебя не вырвет?– с сомнением сказал он.
– Может и вырвет,– сказал я.– Но будем надеяться на лучшее.
– Ну, давай надеяться. Только зачем тебе грязная тарелка? Возьми другую.
Я встал и взял чистую тарелку. Он достал из кухонного стола вилку и протянул мне.
– Так о чём ты спросил, я не понял.
– Да ладно,– сказал я, отмахнувшись.– Всё ты понял.
– Зачем я женился?
– Ты уже ответил.
– И что я ответил?
– Ты сказал "не знаю".
– А ты?– сказал он.– Зачем ты приехал?
– А почему ты не спрашиваешь, зачем я уехал?
– Затем что это уже не актуально. Ведь ты вернулся.
– А,– сказал я.– Ну да.
– Так зачем ты приехал?
– Зачем я вернулся?
– Да.
– Неважно. Может быть, это было важно вчера, а теперь уже нет…
– Москва предъявляет слишком большие счета, и все силы здесь уходят на то, чтобы их оплачивать. Здесь можно жить только тогда, когда у тебя нет выбора. А если у тебя есть выбор, жить здесь или где-то ещё, то этот город не для тебя.
– Значит, если я один раз уехал, то неминуемо уеду снова?
– Ты не просто уехал. Ты жил где-то там, а теперь вдруг решил вернуться.
– И снова уеду?
– Да.
– И что, это значит, не стоило и приезжать?
В комнате погас свет.
– Надо было магнитофон захватить.
– Она уже легла,– сказал он.
– Да. Так значит, это уже не актуально?
– Что именно?
– Всё. О чём я думал тогда, на что наделся, во что верил…
– Слушай, давай сменим тему,– сказал он.
– Не уверен, что получится, но давай попробуем. Как в анекдоте, знаешь? К настоятелю церкви приходит бизнесмен и говорит: “Святой отец, если я пожертвую вашей церкви миллион, я попаду в Рай?” Настоятель отвечает: “Не уверен, что получится, сын мой, но попробуем…”
– Да, как в анекдоте.
– Я кофе хочу. Ты не против?
– Нет.
– Будешь?
– Да.
Он встал, взял с плиты чайник и, открыв кофеварку, налил в неё воды. Достал жестяную банку с кофе.
– Я ведь понял, о чём ты спросил,– сказал он.– Зачем я женился… Понимаешь, должно быть в этой жизни что-то моё, в этом городе, веке, в моей жизни… Это то, что я называю постоянством. Понимаешь?
– Здесь и так ничего не меняется.
– Каждый день меняется.
– А я думал, это любовь,– сказал я.
– Что?
– Любовь.
Чего я так упорно от него добивался? Это освещенное холодным светом замкнутое пространство кухни со слабым запахом антисептика было нашим космическим кораблем, где были только он и я, одни в темноте внеземного пространства, бесконечно далеко от всего человечества и планеты, на которой оно обитает. И должны были выяснить что-то очень важное, что касалось только нас двоих, и поэтому имело значение принципиальное. Пределы дозволенного, границы запретной зоны. Если жена не имела для него большой важности, то и я мог пренебречь тем, что Женя – его жена. А если дело было иначе, я не мог нанести ему этот удар и предать его, а значит и себя. И выяснить этот вопрос могли только мы с ним вдвоем, пользуясь тем, что остались одни, и Женя отсутствует. И вокруг нет никого, за окнами темнота, и за стенами тихо. Соседи по дому спят и спит город, хотя Москва никогда не спит, но здесь, далеко от центра в Печатниках это не так очевидно.
– Ты чего не пьёшь?– спросил он.
– Я не могу есть и пить одновременно, ты же знаешь.
– Ты хочешь сказать, она не идеал, да? Ты это хотел сказать?
– Да нет…
– Ты это хотел сказать. Что она первая попавшаяся. Но это не так.
– Я знаю, что это не так.
– Я говорю тебе, это не так. Ты…
– Я всё понимаю.
– Не понимаешь.
– Ну как хочешь,– сказал я.– А я вот сейчас подумал, что я-то вернулся совсем за другим. Да и не возвращался я вовсе, просто потому что вернуться никуда нельзя. Этот город и тот, из которого я уехал два года назад – это два разных города…
– А ты?
– Вот именно.
– Ты изменился?
– Вот именно. Есть что-то за пределами этого "я". Того, к чему я привык.
– И ты думаешь, это "что-то" может быть лучше?
– Есть что-то, что неизменно, и мне не нужно подтверждать это искусственно, и не нужно ничего искусственно закреплять. За собой.
– Почему ты так в этом уверен?
– Не знаю.
– Если ты не знаешь, почему ты уверен, то ты не уверен?
– Не знаю.
– Если есть что-то, что ты не можешь переступить…
– Да,– сказал я.– Что-то я не могу переступить…
– В этом поиске нового.
– Да.
– И потому ты уехал?
– Я вернулся.
– Надо сказать, ты очень внезапно уехал. Это было похоже на бегство.
– Не всё ли равно, на что это было похоже?
– Кофе готов.
– Да.
– Давай, наливай, а то остынет.
– Не остынет. Эта кофеварка с подогревом.
– Ты хочешь успокоиться, а для меня спокойствие означает смерть. Даже не смерть – смерть прекрасна. Омертвение.
– Я хочу успокоиться?
– Ты сам так сказал.
– Что я сказал?
– Что ищешь постоянства. Но обустраивая тылы, ты отказываешься от наступления. Потому что невозможно наступать, всё время обустраивая тылы. И при этом ты хочешь непременно быть современным и готов принять любые новые правила.
– Не понял.
– Мы никогда не понимаем того, что может нас разрушить. Так мы защищаемся.
– Значит, я защищаюсь от жизни? Ну спасибо.
– Не обижайся.
– Да нет уж,– сказал он.– Пожалуй, обижусь.
– Ну как хочешь,– сказал я, пожав плечами.
Он поставил на стол чашки и налил кофе.
– Что-нибудь достать?
– Я не пью сладкий.
– Я имел в виду печенье там…
– Мы идём разными путями, но к одной цели, а в чём эта цель, ни ты, ни я не знаем. Может быть, я знаю больше, чем ты, а может быть, наоборот. С другой стороны, несовершенное знание суть заблуждение. А всякое знание несовершенно…
– Но есть факты.
– Да. Но мы всякий раз интерпретируем их, и всякий раз по-разному.
