– А, если мы сможем вам помочь, вы сможете взять нас с собой?.. Хоть на немного?..
– Да, я бы с удовольствием, но, видишь ли, каждый такой прибор персональный. Он переносит во времени только одного человека, и только того, на кого он запрограммирован, – решил выкрутиться историк. – Но, я могу постараться получить персональные аппараты и для вас, как наших помощников, и вернуться назад, чтобы позже вручить каждому.
Мальчишки переглянулись. Они поняли, что с этого момента их жизнь меняется кардинально и бесповоротно. Их ждёт блестящее будущее с перемещением во времени.
– Только, вы должны понимать, что каждое такое перемещение имеет определённое задание. Мы исправляем ошибки прошлого. Даже самые малые, – продолжал увлекаться своим враньём Филатов. – Наша миссия, к примеру, сейчас вернуть этот крестик солдату, который по чистой случайности оставил его дома, отбывая в часть. Для вас будут совсем другие задания. Но, это всё будет возможным только при одном условии – если вы сможете нам выполнить наше.
– Есть и второе условие, – вдруг включился в разговор Виталий. – Никто и никогда не должен знать, когда, где и по какому заданию вы где-то бываете.
– Ну, это само собой, – с очень серьёзным лицом подтвердил товарищ.
– Никто и никогда! – громко в голос повторили пацаны.
– Ну, вот теперь вы знаете о нас всё, – выдохнул Филатов. – Готовы к выполнению первого задания?
– Готовы! – также в голос повторили юные друзья.
– Ты не сказал, кого нужно будет искать? – тут же сразу включился Лёнька.
– Егора Соколова, – ответил Сергей. – Сложность задачи состоит в том, что никакой другой информации больше нет. И времени на поиски тоже очень мало.
– Начнём поиски с военных гарнизонов, – словно начальник штаба, очень быстро и толково сообразил и командным тоном распорядился мальчишка. – Только нам туда не пробраться, а вы запросто попадёте. Мундиры у вас складные. А наш дядя – Матвей Митрофанович вас быстро всему научит.
– Когда? – удивился Филатов.
– Да, прямо сейчас, – ухмыльнулись пацаны и, соскочив с мест, кинулись к двери, только лишь крикнув напоследок. – Ждите здесь. Готовьтесь встречать гостя.
Друзья вновь переглянулись между собой. Каждый понимал, что шанс малый, но, хоть какой-то.
– В этих пацанах что-то есть, я чувствую, – с долей оправдания тихо произнёс Сергей. – Может и правда они нам смогут чем-то помочь? Бравые ребята.
Никто не знал, что ответить. Других вариантов ведь никто предложить пока не мог.
Прошло совсем немного времени и в двери постучали. На пороге стоял статный тучный старик. Не смотря на то, что он был в дорогом, но домашнем одеянии, по выправке читался офицер высокого ранга. Аккуратно стриженные обильные усы и борода, переходящие в густые седые бакенбарды, подчёркивали высокое положение господина, а стильные круглые очки и резная трость с позолоченным набалдашником выдавали в нём интеллигента.
– Вы, позволите? – гость прошёл в гостиную и властно присел в кресло.
Пацаны прошмыгнули вперёд и уселись на диване.
– Эти юные лоботрясы вкратце объяснили мне вашу проблему, господа, – сразу без прелюдий начал с главного бравый старец. – Право, не могу требовать раскрытия причины столько неожиданной просьбы, но, чем смогу, пожалуйста, к вашим услугам. Его голос звучал громко, но, в каждой фразе свойственная шепелявость придавала особое изящество и шарм.
Усыпив подругу и услышав новый голос, к компании присоединился и Михаил. Друзья с любопытством окружили гостя. Сергей представил каждого. А свою очередь старый вояка гордо и чётко отчеканил:
– Отставной полковник Императорской лейб-гвардии Волынского полка Матвей Митрофанович Фёдоров.
Немного помедлив, добавил:
– Орденоносного и знаменитого…
– Чем же так знаменит этот полк? – заинтересовался Михаил.
– А вы, как я погляжу, молодой человек, тут единственный воинской выправки? – сразу заметил гость. – Полковой каши небось успели хлебнуть? Любопытствуете о волынцах?
– Любопытствуем, – подтвердил Филатов.
– Начало Волынского полка вообще заложено ещё в начале прошлого века. Тогда он был ещё мушкетёрским. Под именем Великого Князя Николая Николаевича Старшего, именуемого в императорской семье не иначе, как дядя Низи, волынцы гнали неприятеля за пределы России во времена Отечественной, – начал рассказ Матвей Митрофанович.
Оглядев заинтересованные взгляды молодёжи, отставной офицер гордо произнёс:
– Лейб-гвардии Волынский – это самый дисциплинированный полк в русской армии! Он всегда выделяется на фоне прочих. Дисциплину тут в солдатах выковывали на каждом шагу, и гораздо настойчивее, чем в других полках. Для этого добивались от них образцового внешнего вида, идеальной строевой выучки и неуклонного соблюдения внутреннего порядка.
Немного помедлив, продолжил, делая акцент на каждой фразе отдельно между паузами:
– Только приучаясь к аккуратности в мелочах… приучаясь делать лишь то, что положено… и лишь тогда, когда положено, солдат приучается соблюдать установленные правила, подчинять свою волю чужой.
– Ну, это понятно, – попытался подтвердить Миша.
– Что вам, юнцам, понятно?! – вдруг свирепо посмотрел на него офицер. – Строгость – вот мать всего порядка. Ни охнуть, ни вздохнуть. Ноги протянуть без приказа нельзя. В уборную – только с рапортов к ефрейтору. Сапоги на поверке не блестят или пуговицы тусклы – наряд вне очереди. Кляммер не блестит – вперёд гусиным шагом.
– Что ещё за кляммер? – переспросил, заинтересовавшийся рассказом молодой парень.
Пожилой гость рукой подтянул за пояс к себе Михаила, ловко отстегнул бляху и указал на скобу под ней:
– Её же не видно, – ухмыльнулся парень.
– Видно ошибся я со скорым предположением, относительно твоих заслуг. Теперь понимаю, что впервые ты эту форму на себя примерил.
– Я другую форму носил, с некоторой обидой тихо произнёс Миша.
Старый отставной полковник продолжил свой рассказ:
– Унтер-офицеры и ефрейторы могут применять и другие формы воспитания, не предусмотренные уставом. Например, частенько можно наблюдать, как солдаты бегают вокруг конюшни с фуражками, с ремнями, с котелками, с кружками, с портянками, с носками, с сапогами в зубах и орут, перекрикивая друг друга: «Я дурак! Я балда!» После такой дрессировки солдат исполняет приказания автоматически. А это самое важное.
– Что важное? – удивляется Филатов.
– Важно, что в реальном бою у солдата включается мощнейший инстинкт самосохранения. Чтобы подавить его, сознательности многим может не хватить. Вот тут и выручит привычка, не раздумывая, автоматически, или, я бы даже сказал, инстинктивно, выполнять приказы.
– А что, в других полках дисциплина страдает? – с удивлением спросил Сергей.
– Только в Волынском дисциплину по-настоящему выковывали. Потому его и прозвали «железным» полком. Особая отчётливость решительно во всём – в отдании чести, в маршировке, ружейных приёмах. Всегда и везде выделялись Волынцы. Государь всегда узнавал наших солдат по совершенно неподвижным тонким чёрточкам штыков, строго выровненных по рядам в горизонтальной и вертикальной плоскости, по твёрдому, как на параде шагу, идеальному равнению, особому отмаху руки, – при этом старый вояка встал с кресла и показал «знаменитый отмах» руки назад до отказа.
Миша тут же в точности повторил. Полковник оценил с достоинством, покачав головой. Пацаны тоже соскочили с мест и повторили за молодым парнем. Все посмеялись. Матвей Митрофанович присел на место и продолжил:
– Волынский всегда и везде храбро дрался, не обращая на смерть. К чести надо отметить, что это единственный из всех гвардейских полков, участвовавших на Крымской войне. Именно там я получил своего Святого Георгия, когда мы заложили редут перед Малаховым курганом.
– Вы участвовали в военных событиях? – поинтересовался Миша.
– А разве в этом есть какие-то сомнения? – удивлённо посмотрел на молодого человека старый офицер и окунулся в воспоминания. – Под командованием непревзойдённого генерала Михаила Фёдоровича Мирковича во время Русско-Турецкой мы первыми вступили в бой с турками на Шипке, брали Плевну. Именно наш полк особо отличился при взятии Волынской высоты. За переправу через Дунай были награждены георгиевскими трубами с соответствующей надписью. Потом были Балканы. За атаку укреплённых Ташкесинских позиций я был награждён золотой саблей с надписью «За храбрость». Там же за ожесточённые бои за занятые высоты, был пожалован орден Святого Станислава. А наш генерал был зачислен в Свиту Его Величества. Славные и отчаянные были времена.
Филатов понимал, что рассказы о боевых походах сейчас заведут очень далеко, и попытался перевести разговор:
– Позвольте, Матвей Митрофанович, это всё очень интересно, но это времена давно минувших лет. Нам бы иметь представление о волынском полку сегодня. Требуется попасть в расположение так, чтобы не возникло никаких сомнений.
Отставной полковник медленно осмотрел Филатова с головы до ног и громко расхохотался:
– Вы полагаете сгодиться за гвардейского офицера? Пожалуй, я преподам вам урок основных правил поведения гвардейца. Гвардеец безоговорочно предан Богу, царю и Отечеству, в остальном философией и политикой не интересуется. На оскорбления гвардеец отвечает мгновенно – дворянина вызывает на дуэль, простолюдина бьёт смертным боем. Гвардеец не может появляться в обществе с простолюдинкой. Его спутница обычно актриса, балерина, светская дама – вдовушка или разведённая. Гвардеец бывает только в императорских театрах – Михайловском или Мариинском. Он занимает в партере только места в первых семи рядах или в абонированной ложе. Гвардеец вне службы часто навеселе, но никогда не пьян – «Кирасиры Его Величества не боятся вин количества». Приличный гвардейский офицер никогда не торгуется, нанимая извозчика, достаёт кошелёк и, молча, не спрашивая «Сколько?», кладёт в руку деньги. Гвардейский офицер не может посещать никакие рестораны, кроме «Медведя», «Донона», «Кюба», «Эрнеста». Посещает кондитерские «Верен» и «Рабон», пиво пьёт только Лейнера на углу Невского и Мойки. Подарки прекрасным дамам покупает только у Фаберже и Болина, часы – у Лонжина и Бурэ, вино, сыр и устрицы – у Елисеева, цветы у Эйлерса, меха – у Мертенса, шоколад – у Жоржа Бормана…
– У Бормана? – усмехнулся Виталий, и ещё раз переспросил. – Что, правда, у Бормана?
Гость пристальным и пронизывающим взглядом из под круглых очков посмотрел на прервавшего его рассказ. Сергей решил быстро разрядить обстановку:
– Это очень увлекательно и познавательно. Я, безусловно, понял и принял к сведению… Мне бы в казармы полка попасть.
– Ну, с эти как раз не должно быть препятствий. Когда вас нужно туда распределить?
– Желательно, прямо сегодня…
Полковник с удивлением посмотрел на Филатова.
– Вечером, – добавил тот.
– Тогда, что же мы сидим? Едем. Давненько я не виделся с Сергеем Семёновичем.
Вояка поднялся, опираясь на резную трость, и двинулся к двери. Затем остановился, повернулся и произнёс:
– Мне нужны будут Ваши документы.
– Безусловно, – подтвердил Филатов.
– И, всё же. Хочется верить, что ваша цель благородна? – с хитрым прищуром тихо спросил старый вояка.
– Даже не сомневайтесь. У меня задача найти одного солдата – Егора Соколова, – признался Сергей. – Есть информация только, что он где-то в петроградских гарнизонах. В каком полку, не знаю. Весточка ему у нас от матери.
– Ну, что же. Помогу в таком деле. Непременно помогу.
– Будем премного благодарны.
Пытаясь что-то вспомнить, полковник вновь остановился:
– Знавал я одного Соколова. Только он сейчас в Думе в Таврическом заседает. Ежели может только его сын в гвардейцах служит, али другой родственник какой? Такое тоже может быть.
– Спасибо, может и этим советом воспользуемся.
В этот момент в дверь постучали, и на пороге появился сосед-поэт, просить Виталия прямо сейчас сопроводить его в Штаб, чтобы прямо сейчас представить своего помощника градоначальнику, потому, как утром он отлучится по заботам другого толка. Поприветствовав при этом отставного полковника, и узнав, что их пути совпадают, решают ехать к генералу Хабалову все вместе. Виталий, растерянно оглянулся на Филатова. Тот дал понять, что надо ехать. Бероеву ничего не оставалось, как подчиниться. Мальчишки, изображая военных, вышагивая строевым шагом, вышли следом.
Солдатский бунт
Ожидание казалось долгим. Михаил вернулся к своей раненой девушке, охраняя её сон. Сергей, вышагивая в гостиной от края до края, читал Тарасу лекцию о событиях завтрашнего дня, которые он знал в мельчайших подробностях. Филатов решил на следующий день делегировать украинского гостя в здание Таврического дворца, как представителя рабочего класса, для участия первого заседания Совета рабочих и солдатских депутатов, который должен будет сформирован именно завтра. «Нельзя упускать и такого шанса, чтобы добраться до того самого депутата Соколова. Выпадает единственный шанс свободно попасть в здание Государственной Думы. Его упустить никак нельзя. Да и Тарас уже «засветился» в беспорядках на Знаменской. Вопросов не возникнет. Да, и в такой неразберихе мало у кого вообще должны быть вопросы, кто и откуда появлялся в здании заксобрания». Так думал историк Филатов и пытался разъяснить товарищу всю суть ситуации и расклад сил в Думе в первый день революции. Сам же он планировал попасть в солдатские гарнизоны, где шансов отыскать Соколова было гораздо больше. Бероева он уже делегировал в Штаб командующего войсками, что в эти дни будет располагаться в кабинете самого градоначальника генерала Балка. Там стекается вся информация, и, возможно из архивных списков он сможет узнать обо всех Соколовых в армейских войсках. Молодому Михаилу же на этот раз отводилась роль дежурного по квартире, совмещая с уходом за своей раненой подругой, которую сейчас никак нельзя было выпускать в народ.
На улице уже совсем стемнело, когда в дверях, сметая снег с шинели и протирая запотевшие очки, появился Виталий. Он сходу протянул заветную грамоту на фирменном бланке штаба за подписью генерала С.С.Хабалова, предписывающую «поручику Сергею Филатову» прибыть в расположение лейб-гвардии Волынского полка. Друзья радостно обнялись и воскликнули, не сдерживая эмоций. Из комнаты тут же выскочил Михаил с призывами тишины, и ребята тут же затихли, перейдя на шёпот.
– Тебе срочно нужно явиться в батальонную канцелярию к полковнику Николаю Ивановичу Висковскому, – тихо отчитался Бероев.
– Разберёмся, – радостно ответил Филатов и спешно стал одеваться.
– Ты прямо сейчас собрался? А, разве не утром? – удивился друг.
– Ребята, я, как всегда, уже устал вам лекции по истории читать. Сегодня ночью в казармах произойдут самые основные события. Завтра уже может быть поздно искать нашего Соколова. Солдаты разбредутся по всему городу.
Виталий немного замялся, но всё-таки продолжил:
– Ты там, это… Сам будь осторожен. Ты ведь теперь в «офицерском чине». А я сегодня слышал, что в каком-то флотском экипаже собираются перебить всех офицеров. Сам генерал Глобачев докладывал. Туда даже полицейский наряд отправили.
– Да, в курсе я, мужики, что сегодня ночью будет. Надеюсь, всё обойдётся. Нам только человека найти, и всё, – после этого, Сергей вновь обратился к Бероеву. – Как у тебя там сегодня прошло? Что то уже удалось нарыть?
– Да, пока гладко всё… Только представили и оформили в состав. Но, я уже присмотрелся, завтра постараюсь там поискать полковые списки.
– Ну, мужики, удачи нам! – подбодрил всех Филатов.
– Я, вообще-то… тоже сейчас ухожу, – смущённо начал оправдываться Бероев.
– Да, знаю я, – похлопал по плечу друга Сергей. – Иди давай, гуляй, герой-любовник. До завтра ты свободен. А утром – в штаб. И перерой там всю канцелярию, но найди Соколова. А я сегодня попытаюсь в казармах что-нибудь узнать.
Филатов повернулся к Тарасу и добавил:
– Если завтра не вернусь к обеду, ты свою задачу тоже знаешь. Таврический дворец, надеюсь, найдёшь? – после этого вновь обратился ко всем. – И, помним, мужики, что бы не случилось, в любом случае возвращаемся сюда.
Двери за друзьями закрылись и в гостиной остались двое. Тарас долго и пристально молча смотрел в глаза молодого парня, потом слегка ухмыльнулся и отошёл к окну.
– Что не так? – возмутился Михаил.
– Да, всё нормально, – решил уйти от разговора украинский товарищ.
– Нет, ты что-то хотел сказать? – настаивал на своём Михаил.
– Может и хотел…
– Тогда, говори.
– Хотел поинтересоваться, что ты почувствовал, когда сегодня на сторону народа сам перешёл? – вдруг спросил Тараса.
– Что ты имеешь ввиду?
– Ну, ты ведь сегодня, получается, против своих же выступил – против полицейских.
– Это совсем другое, – начал оправдываться молодой милиционер. – Здесь я не служу в полиции, а, значит, не под присягой.
– Значит, что, если бы там, в Киеве, ты был не под присягой, то тоже мог оказаться на другой стороне? На стороне того народа, что вышел на Майдан? – настоятельно продолжал старший товарищ. – Ситуации ведь очень схожие. Сегодня здесь на площади был точно такой же «майдан», и ты оказался на другой стороне. Вот мне и интересно, как ты себя чувствуешь в другой шкуре?
– Какой ещё шкуре? Что пристал? – возмутился Миша.
– Ну, хорошо, на другой стороне баррикады, если тебе так понятней. Не с теми, кто разгоняет, а с теми, кто ищет правду, с теми, кто желает свободу, с теми, кто выступает против существующей власти. С теми, кто убегает…
– Да, пошёл ты…, – молодой парень, не зная, что ответить, резко встал и спешно удалился в свою комнату.
Присев на угол кровати, он стал задумчиво рассматривать спящее лицо своей раненой, с осторожностью разглаживая её разбросанные по подушке волосы. Веки девушки зашевелились, и она медленно открыла глаза. Рука Михаила в этот момент замерла у виска подруги, приподнимая локоны. Молодые люди некоторое время, не двигаясь, пристально проваливались в глазах друг другу. Миша не смел сделать ни одного движения. Ульяна медленно и всё сильнее прижималась щекой к зависшей над ней ладони. Только сейчас, робко наклонившись, парень осторожно погладил её по голове и почувствовал ответ, как хрупкая рука обвивает его за шею и притягивает к себе. Ещё сантиметры, ещё секунды, и уже закрыв глаза и ничего не видя перед собой, он лишь почувствовал прикосновение к слегка приоткрытым девичьем губам. Другая ладонь парня уже более уверенно спускалась по здоровой стороне девичьего тела – по шее, по плечу и ниже, чуть сжав упругую обнажившуюся грудь. Когда также уверенно, и в тоже время очень осторожно, он руками обвил её талию, девушка всем телом податливо приподнялась навстречу. Уже, казалось, не замечая никакой боли, тела молодых слились в едином страстном порыве.
***
На площадке у дверей Виталия уже ждала соседка. Они, точно также, как Сергей, также спешили, а потому буквально друг за другом выскочили из парадной, тут же разойдясь в разные стороны. Уверенно взяв спутника под руку, спутница Бероева уверенным шагом повела того по проспекту вдоль их дома. Идти приходилось очень спешно, так как до начала представления оставались уже считанные минуты. До Мариинского театра, который и собиралась посетить эта парочка, было всего лишь каких-то пара кварталов. Уже дойдя до заветного высотного здания красного кирпича с очень высокими узкими окнами и такими же высокими входными дверьми, они столкнулись с разгуливающими и шныряющими группами вполне себе интеллигентного народа, выспрашивающие у каждого вновь подходящего «Лишний билетик». Проходя с гордо приподнятой головой мимо таких любопытствующих, Любовь невольно посмотрела на Виталия, обратив на его не очень уверенный вид. Вдруг, уже перед самым входом, она неожиданно остановилась и, повернувшись, прижалась к тому настолько близко, что от её дыхания тут же запотели очки. Слегка улыбнувшись, девушка лишь произнесла:
– А может, ну его, это представление?
По лицу Виталия в ответ тут же пробежала улыбка, словно внутри почувствовалась какая-то свобода, всё это время сдерживающая его, словно с его шеи сняли петлю. Именно это очень чутко поняла его Люба. Она, так и не отводя взгляда от спутника, лёгким движением руки из своей сумочки, не снимая перчаток, достала пару отпечатанных бумажек и вытянула руку вверх. В тот же момент, словно голодные псы со всех сторон к парочке кинулись самые разношёрстные разъярённые интеллигенты. По всему было видно, как эта сцена забавляет мадам Менделееву.
Отдав заветные билеты одной из понравившихся ей парочке, она, словно взбалмошный ребёнок, с весёлым заливающимся смехом стала кружить вокруг Бероева, держа того за руки. Стеснение и неловкость того прошло только после того, как он, осмотревшись вокруг, увидел, что вокруг на них никто особого внимания вообще не обращает, и каждый занят каким-либо своим баловством. Поддавшись этому настоящему девчачьему веселью, он с удовольствием поддержал это заводное настроение, под заливистый хохот раз от раза жадно впиваясь в её раскрасневшиеся губы.
***
Филатов стоял у ворот в казармы на Виленском переулке и уже несколько минут настраивался сделать первый шаг внутрь.
Полковник Висковский оказался строгим, но приветливым командиром. В кабинете находился ещё один офицер младшего ранга. Командир отчитывал того за беспорядки в его 4-ой роте. Сергей быстро понял, что это та самая рота запасных батальонов, которая состояла из фронтовиков и считалась в среде офицеров неблагонадёжной, поэтому к карательным операциям не привлекалась. «Фронтовики» же, в свою очередь, считали учебные отряды «продажными шкурами», выслуживающимися перед офицерами ради унтерских нашивок. Из своих же изучений при написании диссертации, историк помнил, что в результате, это из-за них сегодня учебные команды вновь остались без ужина.
– Форменное безобразие! – возмущался полковник, отчитывая младшего офицера. – Прапорщик Емельянов, в вашем полку происходят форменные безобразия. Такие выходки должны быть прекращены немедленно! Сколько можно ещё такое допускать? Я даже не знаю, как это назвать?
– Дедовщина…, – вдруг высказался Филатов.
– Что?.. – с удивлением переспросил полковник.
– Тов… Извините, господин полковник, – осёкся, но, вовремя исправился «поручик». – У нас это называлось «дедовщиной». Когда старшие, мягко говоря, пытаются морально воздействовать на молодых.
Командир посмотрел с крайним удивлением, но Филатов продолжил:
– Как я понимаю, в 4-ой роте военные с фронтовым прошлым. В запасном батальоне некоторые уже не в первый раз между фронтом и ранениями. Многие из них после наступательных боёв владимиро-волынского направления. Поправьте, если я не прав. Прошедшие через эту мясорубку должны быть на равных с юнцами и шестинедельными новобранцами?
– Ну, вот Вам с этим и разбираться.
Тут он представил Филатова, и зачитал приказ о назначении на самый ответственный, как он считал на этот момент, участок.
– Рекомендован моим давним другом Матвеем Фёдоровым.
После чего, обратившись к Сергею, спросил:
– Как там старый вояка?
– Бравый офицер полон сил, – ответил Филатов.
– Наконец, у вас будет фронтовой командир, который наладит дисциплину, -вновь подойдя к молодому офицеру, ответил полковник. – Прапорщик Емельянов, отчего же ты никогда в глаза не смотришь?
– А в Уставе на этот счёт ничего не сказано, – дерзко, но спокойно ответил тот. – Разве я скверно служу? Или плохо воевал?
Рядом находился ещё один офицер совсем ещё юного возраста, лет 25-ти, с румянцем на щеках и ясными большими серыми глазами. Полковник представил его, как штабс-капитана Ивана Степановича Лашкевича.
В кабинет постучали, и вошёл пожилой офицер, по виду не ниже генеральского чина. Младшие чины тут же отдали честь. Виленский распорядился:
– Ну, всё, больше не задерживаю. Располагайтесь, знакомьтесь с составом. Емельянов всё покажет, познакомит с другими офицерами.
Идя по коридору вместе с молодым прапорщиком невысокого роста, Сергея вновь посетило уже знакомое ему чувство, что откуда то ему так знакомо лицо и этого молодого офицера.
Комната, в которой пришлось расположиться, оказалась на двоих с этим же младшим офицером. Кровати стояли у разных стен. Только сейчас Филатов заметил на груди офицера серебряный Георгиевский Крест.
– Тебя как звать то, прапорщик?
– Борис, – коротко ответил тот.
– А меня Сергей, – протянул руку Филатов, продолжая смотреть в его глаза. – За что награда?
– За боевые заслуги, – вновь коротко ответил прапорщик.
Потом добавил:
– Я ведь тоже с фронта прибыл.
– Значит за подвиг? Просто так орденами не награждают.
– Приходилось участвовать в боевых операциях. Сами знаете, на войне, чтобы выжить, нужно бежать только в одну сторону – вперёд. Тогда ещё поживёшь, а кто выжил, тот и герой.
После этих слов Филатов обомлел, так молча и сев на свою постель. Он сразу понял, кто сейчас перед ним. Он хорошо помнил эти слова, которые на всю жизнь врезались ему в память. Перед ним стоял тот самый «старшина Емельянов» из того далёкого 42-ом, только сейчас это совсем ещё юный, но уже опытный прапорщик. Сергей сидел молча, не отводя взгляда, так и не зная, что ещё ответить, но после длительной паузы, он всё же немного опомнился:
– Ты только не обижайся. Я не собирался тебя здесь подсиживать.
– Это же служба, – улыбнулся молодой прапорщик. – Такое в армии случается. А приказы не обсуждаются.
– Подскажи, в нашей роте есть солдат по фамилии Соколов?
Прапорщик, немного подумав, как бы перечисляя в голове личный состав, ответил:
– В нашем таких нет. А вот в первом учебном у Лашкевича точно есть ефрейтор Соколов. Да, вон они построились, – открыв окно, указал Емельянов.
На плацу перед казармами тот самый молодой офицер, что только что был вместе с ними у командира, громким командирским голосом выговаривал выстроившейся роте о том, что солдаты запятнали честь полка своим недостаточным рвением при разгоне митингов на Знаменской площади, что при первом же удобном случае, не позднее, чем завтра, они должны загладить свою вину. В ответ услышал только демонстративное молчание. Офицер продолжил, что до этого дня была лишь теория, с которой солдаты справились крайне плохо, а завтра необходимо начать работать уже хорошо. Напоследок командир поблагодарил роту, но в ответ прозвучало нестройное и угрюмое: «Рады стараться», и солдаты неспешно двинулись в казарму.
– Вот такая у нас дисциплина, – посетовал прапорщик, закрывая окно. – Но, штабс-капитан Иван Степанович – великолепный строевик и беспощадно требовательный начальник.
– Да, как-то не вяжется всё с рассказами Матвея Митрофановича о хвалёном Волынском, – размышляя тихо про себя, произнёс Филатов.
***
После попадания пули в голову во время беспорядков на Знаменской площади, Васильев Олег вместе с другими ранеными оказался в полковом госпитале. Ранение оказалось незначительным, пуля прошла вскользь, оставив лишь царапину. После перевязки обеих ран, включая и прежнюю, полученную ещё при украинских беспорядках, его направили в расположение полка. Унтер-офицер Кирпичников, тот самый, что помог скрыться с площади от преследований нашему Михаилу, разместил Олега у себя в первой учебной роте на соседней кровати.
Но, сам младший офицер в этот вечер не спал. Он со своим приятелем Марковым, располагавшемся на соседней кровати, активно обсуждал произошедшее в этот день на площади. Кирпичников подтверждал, как солдаты плакали, не желая по приказу стрелять в народ, что они поражены и подавлены всем происходящим, утаскивая с улиц убитых и раненых. Разговор был настолько эмоционален, что Тимофей прямо сейчас же решил позвал к себе взводных. Уже в присутствии всех он очень активно и на повышенных тонах предложил:
– Мужики, пришло время решать – победить или умереть. Думаю, что уж лучше умереть с честью, чем позорить себя народной кровью. Вы меня знаете, я сам из пензенских крестьян, как и многие здесь. Отцы, матери, сёстры, братья, невесты просят хлеба. Мы их будем бить? Вы видели кровь, которая лилась сегодня по улицам? Я предлагаю завтра никуда не идти. Я лично не хочу.
– Мы от тебя не отстанем, – в голос завопили другие. – Делай, что хочешь. Мы с тобой!
– Останемся друзьями. Не выдадим один другого и живым в руки не дадимся. Смерть страшна сейчас только. Убьют – не будешь знать, что делается, – напутствовал он подчинённых. – Завтра не идём. Исполняйте все мою команду и смотрите только, что я буду делать.
– Согласны! Только твою команду и будем исполнять!
К спонтанному сборищу присоединились уже и отделённые, которых тут же позвали. Все выразили активное нежелание участвовать в карательных акциях. Поднялся всеобщий гул, началось бурное обсуждение возможных планов. Вдруг, один из самых активных выкрикнул, что нужно сейчас же ночью атаковать батальонную канцелярию и уничтожить всех офицеров. В ответ Кирпичников крепко приложился кулаком и утихомирил ярого активиста, прикрикнув при этом: «Соколов, уймись. Делать только то, что я скажу!» Лишь услышав произнесённую фамилию, Олег встрепенулся, мысленно подумав: «Неужели он?»
Унтер-офицер строго и громко сделал заключение:
– Завтра не выходим из казарм для усмирения рабочих. Взводные и отделённые, проводите беседу с рядовым составом о том, что мы присягали воевать с врагом, а не стрелять в свой народ. Если солдаты будут согласны, строимся с винтовками, заряжаем четырьмя патронами, на приветствие офицеров отвечать криками «ура». Приказы офицеров игнорировать.
После этого он дал распоряжение дежурному:
– Никого не выпускать из казармы. Да, и выставить надёжных дневальных.
Унтер-офицер уже понимал, что именно его сейчас все слушаются и каждый приказ будут выполнять беспрекословно. Чувствовалось, что он с наслаждением упивается своим превосходством:
– Младший унтер-офицер Дреничев, – подозвал он к себе своего подчинённого. – В цейхгаузе нужно отгрести патронов больше, чем обычно. Взять под наблюдение оба пулемёта. И пулемётчиков тоже, на всякий случай, под наблюдение.
Заговорщики разошлись выполнять указания командира, Кирпичников вновь продолжили обсуждать положение с Марковым:
– Одним нам не справиться, надо фронтовиков подключать, – предложил его приятель.
– Могут и не присоединиться, – засомневался Тимофей. – Надо кого-то прямо сейчас отправить к ним для переговоров. Только осторожно.
– Что будем делать, если никто не присоединится? Это ведь бунт, – продолжал нагнетать обстановку Марков.
– Сам понимаю. Придётся занять оборону. Расставим солдат и пулемёты в пределах казармы, – ретиво произнёс Кирпичников.
– А если, не кривя душой? В случае поражения ведь нас теперь ждёт смерть, – Марков прижался щекой к винтовке.
Наступила гнетущая тишина. Казалось, слышны были, как бьются сердца каждого солдата. Почти никто не спал, и каждый думал о своём. Предстояло нелёгкое утро. Олег лежал и думал, что первым делом сразу выяснит, кто среди солдат Соколов. Его нетрудно будет узнать по синяку от крепкого удара агрессивного командира.
Филатову тоже не спалось. Он также хотел поскорее утром попасть в расположение учебной роты и найти этого самого Соколова.
***
Вдоволь нагулявшись по Алексеевскому саду на задворках дворца великого князя, парочка интеллигентных с виду, но, совсем по-ребячески, так и не дойдя до Набережной Мойки из-за разнузданной пьяной шайки впереди, пробралась сквозь дворы и арки к выходу на проспект и направилась в обратную сторону, то и дело, периодически останавливаясь для объятий с поцелуями, нисколько не стесняясь редких прохожих и не боясь обветривания губ на ветру. По всему было понятно, что им совсем не скучно вдвоём, и прогулка с неожиданностями и приключениями лишь забавляет их.
– Знаете, мой милый друг, почему этот проспект был назван именно Английским? – заводила самые различные темы спутница.
– Вероятно, здесь живёт много английских подданных? – попытался предположить Бероев,
– О, да… Вон в тех домах, что напротив Галёрного дома, действительно проживает много англичан.
– А я даже знаю, что ранее его называли Аглинской перспективой, затем Англинским проспектом, и уже только при Екатерине окончательно утвердили то название, что сейчас, – будучи, хорошо знающим историю своего родного города, попытался блеснуть знаниями Виталий.
В ответ Любовь заливисто расхохоталась:
– При Екатеринушке Великой его называли Дровяной улицей, из-за того, что она учредила дровяные запасные магазейны, дабы продавать дрова зимою бедным людям.
Коренной петербуржец был крайне удивлён и доводами собеседницы, и своими пробелами в собственных познаниях. А Любовь, нисколь не заметив его смущения, лишь добавила, окончательно развеяв все сомнения в её незаурядности:
– А ещё ранее, когда только была построена эта проезжая улица, она вообще была названа Успенской, потому как здесь должны были поставить церковь Успения Пресвятой Богородицы.
– И..? – ожидал продолжения воодушевлённый кавалер.
– И, не построили… Зато поставили Покровскую церковь, ту, что за Екатерининским каналом.
Уже ничего не понимая в этих новых для него названиях, Виталий лишь влюблёнными глазами поглощал любую информацию, льющуюся из этих обворожительных уст.
– Вы такой забавный и, в тоже время, очень внимательный слушатель, – в очередной раз, остановившись и, всматриваясь в его глаза, с нежностью в голосе произнесла всезнающая актриса и, обвивая руками за шею, притянула того для глубокого поцелуя.
Бероева ни такое поведение спутницы, ни любопытные прохожие, нисколько не смущали, из-за чувства некоторой защищённости от знакомых глаз, которых здесь – в этом времени, не может быть просто по определению, до тех самых пор, пока Любовь, уже почти дойдя на знакомого Офицерского проспекта, вновь не остановилась и, прижавшись как можно теснее под руку, не произнесла:
– Посмотрите, мой обожаемый друг, вон в то крайнее окно на самом верхнем пятом этаже углового дома напротив. Видите? Там сейчас лишь тусклый отблеск от горящей свечи.
– Крайне неловко так откровенно заглядывать в чужие окна, – удивлённо возразил кавалер.
– А мы и не собираемся туда заглядывать. Я лишь указала, где именно, в данный момент находится мой многоуважаемый супруг, дабы снять всё то напряжение и неловкость, что мучает вас. Разве я не права?
Виталий от таких откровений даже слегка поперхнулся, так и не зная, что можно ответить. Его действительно волновала моральная и этическая сторона их неожиданных взаимоотношений, но, начинать разговор об этом он сам уж точно не решался. Собеседница же продолжала:
– За этим самым окном, «горящим не от одной зари», проживает сегодняшняя любовь моего мужа, где он проводит частые встречи, а порой и ночи. И это действительно Любовь… Любовь Андреева-Дельмас – та самая его возлюбленная Кармен.
– Но, как же? Как же вы всё это принимаете? Неужели не хотели бы с ней объясниться? – обескураженно удивлён Бероев.
– О, нет. У меня уже был такой опыт с одной из его актрис-любовниц. Ни к чему хорошему это не привело. К тому же, а разве мы с вами сейчас занимаемся не тем же самым?
Виталий от смущения покраснел, но его пассия продолжала:
– Мы уже давно привыкли к такого рода увлечениям друг друга. Сначала это, конечно же, ранило, но, потом спустя годы стало обыденностью.
– Разве такое возможно? – продолжал удивляться новоиспечённый любовник.
– Как видите, и, при этом, мы, как это не звучит абсурдно, не перестаём любить друг друга. Саша продолжает относиться ко мне с тем же трепетом и пиететом, что и при первых встречах. По настоящему, мы ведь знакомы ещё с малолетства – с двухлетнего возраста. Он был очарован мною. Вот с тех самых лет он и продолжает мною восхищаться, боготворить, возносить. Мне до сих пор кажется, что он совсем не воспринимает меня живым человеком, пытаясь оберегать, словно драгоценность. За всю нашу совместную жизнь он так и не понял, что мне, как любой женщине, не чужды и плотские утехи, и забавы, и душевные увлечения. Впрочем, он мне вдоволь позволяет насладиться на стороне, сам же, как он сам считает, не опускаясь до такой низости в отношении меня, как обожаемого существа, цветка или предмета.
Виталий лишь молча, от удивления раскрыв рот, слушал эти неожиданные откровения, которыми, как ему показалось, женщине не с кем было поделиться, но, так хотелось. Люба же с упоением продолжила свой рассказ:
– В молодости мы были изумительной прекрасно парой, как утверждали многие. У меня уже были воздыхатели, но, я выбрала этого уверенного в себе парня. Он был и остаётся притягательным своей уверенностью, тем, что никогда не зовёт к себе, и от этого ещё больше хочется быть с ним ближе. Исключительное чувство, подкупающее любую. Мы даже до венчания много и часто встречались, даже снимали комнаты для близких свиданий, но, он никогда не осмеливался ко мне даже притронуться, не смотря на то, что я была уже всецело готова и страстно желала этого.
Бероев, слушая, лишь часто сглатывал, от одних только слов приходя в состояние внутреннего возбуждения.
– Но, увы, все мои ожидания были тщетны и напрасны. Кроме чувственных и трогательных стихов и полного обожания я более так ничего и не получала. Не получила я желаемого, кроме экзальтированного поклонения и восхваления «вечной женственности» и даже после свадьбы. Ещё с ранней юности у Сашеньки образовался разрыв между любовью плотской – телесной, и духовной – неземной. И тому виной, я всю жизнь считаю именно себя. В итоге мой муж решил, что физической близости нам не нужно, так как будет лишь мешать нашему духовному родству. Он искренне считал, что плотские отношения не могут быть длительными, и как только это произойдёт, мы тут же расстанемся.
