отпрянул мрак, Луна вернула день,
пусть коротко, всего минут на десять.
Но этого хватило для того,
чтоб оценить явившихся врагов.
Фальцетом звавший всех наружу тать
предстал по факту рожей бородатой.
С его-то тембром запросто кастрата
в горлане удавалось угадать.
Такой опасным вряд ли был – не воин,
зато, наверняка, ума палата:
вести способен небольшую рать
и роли главаря вполне достоин.
А прочие, что выбрались за ним,
казались все бойцами, как один.
– Тот бородач нужней пока живьём, —
шепнул я по цепочке, – бейте в ногу.
А когда группа двинулась в дорогу,
сам крикнул ей в упор: – Куда ползём?
Сигналом общим прозвучала фраза:
разбойники замешкались немного
на спуске незадачливом своём,
и шесть фузей извергли пули сразу,
и каждый выстрел точно цель сразил —
брат избегал на службу брать мазил.
Четырнадцать преступников назад
метнуться попытались, но и с тыла
вторая наша часть по ним палила,
и вот ещё полдюжины лежат.
Оставшиеся семеро и евнух
огнём всё же ответили, но сила
солому ломит. Отыграл отряд
без суеты сражение, плачевно
для лиходеев завершив урок.
И лишь кастрат исход отсрочить смог.
Часть 10
Держался бодро раненный вожак.
Достойно, хоть достоинства мужского
лишился рано – в детстве. Рос рисковым
парнишкой и украсть был не дурак.
Однажды, правда, допустил погрешность:
на берегу стащил у рыбаков он
улова чуть – поймали. Били так
жестоко, что отшибли и промежность.
Зажили позже кости и лицо,
а между ног отсохло – стал скопцом.
И злобу с тех времён на всё и всех,
возможно, затаил. Затем, взрослея,
вместо добра в себе её лелеял,
раз не сумел познать любви утех…
…Кряхтя от боли, пленник не пытался
давить на жалость. Исповедь злодея
мы принимали молча – без помех.
Пусть говорит, пока пеньковый галстук
на шее не затянут палачом,
хотя б и речь звучала ни о чём.
По делу допросить бородача
успели раньше. Банд других не знал он.
Или соврал. В раздумьях я по залу
подземному отправился. Свеча
в подобранной горняцкой старой лампе,
горя в руке поднятой, помогала
увидеть своды шахтные. Журча
в тиши, ручей за каменною рампой
размыть старался рыжий монолит,
как утверждали книги, сильвинит.
Лет сто тому здесь вырубали соль
другого цвета: белую – для пищи.
Приправу к овощам, консервам, дичи.
Но за два века поиссякли столь
бесценные запасники природы.
Хотели глубже рыть. «Блажен, кто ищет», —
напутствовал отважных сам король.
Пропали. Спустя годы мимоходом
весть докатилась, что взорвался там
рудничный газ, как будто бы, – метан.
Один несчастный сразу не погиб,
смог выбраться наружу и записку
черкнул перед кончиной…
…Где-то близко
сквозь мрак за кругом света булькнул всхлип.
Похоже, человечий. Женский даже.
И шёпот – «Помоги…» Пригнувшись низко
на звук мольбы, я глянул под изгиб
пласта, что вспыхнул пламенем оранжа
в мерцаньи лампы: тьме наперекор
блеснул слезой оттуда чей-то взор.
Кто и за что? – нелепо было лезть
к едва спасённой узнице с докукой.
Распутав незнакомке ноги-руки,
нести предложил бедную. Но честь
она такую жестом открестила —
пошла сама. На вид – с трудом и мукой.
А оказалась скорою на месть:
узрев кастрата, мою шпагу с силой
вонзила в лоб мерзавцу. Экс-главарь,
кривя ухмылкой рот, издох. Как тварь.
Часть 11
Вонзила шпагу! И причём мою!
Я и не понял, что обезоружен
ободранной, чумазой и к тому же
измученной девчонкой, на краю
погибели вот только лишь висевшей,
минутой прежде бредшей неуклюже
и спотыкаясь. Право, прыть сию
и ловкость демонстрировать успешно
могла бы, выступая в шапито —
под дробь литавр и публики восторг.
И всё-таки: «Убила-то к чему?» —
поймал ответный взгляд, и стало зябко.
«На той неделе заколол, гад, бабку,
проклятием грозившую ему.
Попить бы, дяди, и поесть немножко, —
произнесла она, садясь на лапник,
лежавший у огня, – в мою тюрьму
уж пару дней ни капли и ни крошки
не приносили. Думала – финал.
И тут спасибо – рыцарь разыскал».
Сжевав в охотку несколько галет,
для мягкости размоченных в настое
походных трав, девица суть историй
своих пыталась описать, но – нет:
спасённую внезапно сном сморило.
Решил уж не будить, да и настроя
особенного не было. На свет
из штольни вышел. Общая могила
разбойников чернела на снегу —
их закопали голыми в логу.
День разгорался. Привели коней.
Водой с золою узница бандитов
отмыла кое-как чело, ланиты
и даже локоны – не до корней.
А гребня не имелось, пряди вольно
висели нерасчёсанными. «Квиты! —
так обратилась девушка ко мне. —
Смотрю, лицо твоё знакомо больно.
Теперь же вижу, экого орла
в обитель в ноябре приволокла».
«И это… Вы?!» – я растерялся так,
что хохотом объяло пол-отряда.
Потом, уняв смущенье и досаду,
готовиться к отправке подал знак.
Приблизившись к спасительнице юной
и цепенея будто, буркнул: «Ладно.
Расскажете попозже, что да как.
Себе возьмёте белую мою Вы —
она спокойней. Сам на том гнедом
поеду рядом. Далеко Ваш дом?»
«Не близко – возле моря. Среди дюн
упрятана за соснами избушка,
где жили мы с покойницей-старушкой,
пока округой правивший тиун
не объявил семейкой колдовскою.
Тогда бежали, бережа друг дружку
и бесприютно маясь много лун.
Бродяжили. Попались тем изгоям,
что мёртвыми валяются теперь,
как и их главный – настоящий зверь».
Часть 12
В пути мы говорили. Обо всём.
Сюжеты, темы, смыслы вереницей
менялись. Жизнь обоих, как страницы,
листали. И я чувствовал, несёт
нас вместе словно в чудо запределья,
которое обычно в детстве снится.
Где, взвившись выше крепостей и сёл,
стремительно скользишь вперёд без цели,
а пробуждаясь, веришь, что полёт
и наяву вот-вот произойдёт.
Горя смятеньем, смог сказать ей «ты».
Впервые. Наконец-то. Эта робость
тебя смешила. Но во мне боролось
с рассудком осознанье красоты,
ворвавшейся в судьбу. Прикосновенья
случайные рождали в сердце проблеск,
да больше – пламя сущее мечты,
влекущей в завтра из вчерашней тени.
Так в жаре долгожданного костра
сталь плавится, когда уже пора.
А перед замком приключился спор
со всадницей, не очень и хотевшей
быть в роли содержанки нищей, теша
чужое любопытство. Твой укор
казался справедливым. Но куда же
зимой без крыши и тепла? До вешних
лучей ещё далече. В общем, вздор
и блажь, не обсуждаемые даже.
До лета дюны ведь не убегут.
Ура! – уговорил остаться тут.
С условием благим – чтоб не мешал:
не лез с визитами, не звал к застолью,
гостям не демонстрировал, а коли
гарантий не сдержу – прощай, душа.
Просила также у библиотеки
каморку уделить – хотела вволю
предаться чтенью, тексты вороша.
Я дал согласье. День-другой истёк, и
раскаялся, терпенье потеряв.
Приговорён к разлуке – это зря.
Неделя, месяц минули. Покой
себе не находя, блуждал по дому,
