Когда они собрались уходить, тот, что цыпочкой меня не называл, вдруг повернулся и напоследок сказал:
– Добро пожаловать, восточная красавица.
И улыбнулся.
Обычно люди награждают меня косыми взглядами или даже открытым возмущением, но я не думала, что одна-единственная улыбка незнакомца может поднять мне настроение.
Тот, имя которого было Чес, шутливо толкнул друга в грудь, выкрикнув какое-то безобидное ругательство, и, больше не взглянув в мою сторону, они ушли дальше по коридору, заставляя меня неотрывно пялиться на их отдаляющиеся фигуры.
Я была в недоумении: и что это значит?
* * *
Обеденную молитву в школе я так и не совершила. Из-за трусости и нежелания вновь услышать в свой адрес какие-нибудь колкости.
Сначала я пыталась называть это иначе, ведь трусость было не совсем подходящим в моем случае словом, но решила оставить все как есть.
Влетев домой, я тут же прочитала намаз зухр[9], но в тайне от мамы, потому что не хотела ее расстраивать. Кроме того, мне было за себя стыдно.
За ужином, состоявшим из традиционной арабской приправы в виде пасты из перца, сирийского печенья к чаю, салата табуле[10] и таваю[11] в качестве горячего блюда, собралась вся моя небольшая семья: папа во главе стола, справа от него мама, а остальные два места заняты мной и Кани. Мой младший брат по обычаю сметал все, что клали на его тарелку, запивая еду большим количеством воды. Несмотря на то что мама – весьма умная женщина, проводившая достаточно много времени за изучением книг о здоровом питании, – строго поглядывала в его сторону каждый раз, когда мальчишка хватал стакан, его совсем это не смущало, а будто даже наоборот, подзадоривало.
Я же не притронулась к своей порции. И все это, конечно, заметили.
– Как прошел твой день в новой школе, Ламия? – спросил папа, отложив вилку в сторону.
Я пожала плечами вместо ответа. Это означало «средне».
– Подружилась с кем-нибудь?
– Да, – вспомнив о Руби, выдала я.
– Здорово. – Папа улыбнулся и вернулся к еде: разговор по душам с дочерью можно считать завершенным. – Это очень хорошо.
А мне так не казалось.
Когда я все же заставила себя положить в рот немного салата, пришлось хорошенько постараться не обращать внимания на изучающий взгляд мамы. Так взволнованно она смотрела только в особых случаях, и обычно это предвещало серьезный разговор.
Поэтому, когда мама аккуратно вытерла рот салфеткой и встала из-за стола, попросив меня пройти с ней во двор, я уже не была ни удивлена, ни встревожена.
– Кани, после ужина сразу ложись спать, – сказала она. – Завтра тебе рано вставать.
– Хорошо, умми[12], – с набитым ртом отозвался Кани. – Спокойной ночи.
Мама улыбнулась ему и вышла из кухни. Я последовала за ней.
Во дворе, уже накрытом простыней ночи, пахло весной. Цветы, которые наверняка сыграли большую роль, когда мама листала список наших потенциальных новых домов, уже начали выбираться из земли, готовясь засыпать собой весь двор к приближающемуся лету. А еще у нас имелась небольшая деревянная беседка, под которой можно было выпить чаю в какой-нибудь особенно теплый денек. Именно к этой беседке двинулась мама. На столе уже стояли две чашки, термос и тарелка с печеньем. Значит, мама готовилась к этому разговору заранее.
– Присядь, Ламия, – сказала она, и я послушалась. – Расскажи мне, что тебя тревожит в новой школе.
– Ничего, – быстро соврала я, не дав лжи зазвучать в моем голосе. – Все нормально.
– Я ведь твоя мать и пожила побольше твоего. Я прекрасно чувствую людей, и мне все-таки кажется, что твой день прошел не лучшим образом.
Это получилось само собой: я заерзала на стуле, и весьма заметно. Да и на что я могла рассчитывать, когда врала в лицо этой мудрой женщине? Хоть ей и был всего сорок один год, выглядела мама намного моложе, а вот умом всегда блистала и резко отличалась от своих сверстниц, мысля порой так, будто ей все восемьдесят, и прожила она действительно очень долгую жизнь.
– Ты ведь можешь мне все рассказать, Ламия.
Мама слабо улыбнулась и пододвинула чашку с чаем в мою сторону. Я обхватила ее пальцами и опустила взгляд вниз, не зная, что вообще должна ей рассказывать.
Честно признаться, наши отношения нельзя было назвать близкими. Я никогда не делилась с ней своими проблемами, не рассказывала о том, что меня беспокоит, не просила советов по каким-либо личным вопросам. И даже не задумывалась почему.
В общем, о сегодняшней ситуации с незнакомцем и его улыбкой я собиралась помалкивать до конца своей жизни.
– Все из-за хиджаба, верно? – спросила мама и все поняла по моему молчанию, после чего продолжила: – Ты должна понимать, что все это испытания. Чушь, мелочевка, пустяк по сравнению с тем, что ожидает нас в следующей жизни. Ты ведь знаешь, мы будем вознаграждены за терпение и стойкость.
Все это я, конечно, знала, да и вовсе не это меня беспокоило. Плевать, что мой шарф может оказаться темой для обсуждения в школе. Это я как-нибудь переживу. Меня тревожило совсем другое.
– Дело не в этом, – отважилась сказать я.
– Тогда в чем? – Мама отставила чашку в сторону. – Что произошло?
– Мне плохо оттого, что я вынуждена игнорировать нападки в свою сторону. Да, в школе действительно было не так красочно. Например, мой рюкзак выбросили в окно, а я ничего не сделала, потому что не хотела, чтобы из-за меня потом всех мусульманок посчитали… грубиянками.
Мама кивнула, будто очень хорошо поняла мои переживания. Но я сомневалась в этом, ведь она никогда не походила на меня характером. Всегда спокойная, расчетливая и скромная, она была идеальным образцом мусульманской женщины. В общем, такой, какой все ее представляют.
– Я думаю, тебе нужно всего лишь запастись терпением. – Это было единственным советом, который я получила от мамы. На большее я и не рассчитывала.
Мне пришлось, как и всегда, состроить такое выражение лица, будто я отлично поняла каждое ее слово и, конечно же, последую совету. В душе же показалось разочарование, но почти так же незаметно скрылось, в очередной раз напоминая мне, что я была готова к такой реакции.
– Хорошо, конечно, – кивнула я. – Я пойду спать. Завтра нужно уточнить даты АСТ[13].
Не дожидаясь ответа, я вновь оказалась в доме, миновала небольшую прихожую, поднялась по ступенькам на второй этаж и вошла в свою комнату, чтобы лечь на кровать, уткнуться носом в подушку и попытаться заснуть.
* * *
Утро – самое паршивое время дня.
Так я считала и буду считать всю жизнь.
Ночь – совсем другое дело. Обычно именно ночью ты способен оставаться со своими мыслями один на один, бесконечно размышлять о своем дурацком существовании, строить планы или посвятить время увлечениям. У меня были увлечения, но я никогда не делилась этим с родными, потому что… Ну, наверное, потому что считала, что никому не интересно, чем я занимаюсь и что мне нравится.
Очередным паршивым утром я встала, застелила кровать, расчесала волосы, собрала их в пучок и двинулась в ванную комнату. Обычно к семи она уже занята, но я встала на час раньше, так что дверь была открыта, а другие члены моей семьи либо только-только открывали глаза, либо еще спали.
Сегодня я решила пойти в школу пешком, а для этого пришлось встать немного пораньше. Мама моих прогулок в одиночку, конечно, совсем не одобряла. В исламе так не принято. Женщины обязательно должны ходить по своим делам в сопровождении мужчины-махрама[14]. Это может быть отец, брат, родной дядя, дедушка… В общем, близкий родственник мужского пола, перед которым нам можно ходить без хиджаба. И я совсем не против этого. Все это делается не для того, чтобы унизить женщину, в чем уверены многие самопровозглашенные специалисты, знающие об исламе лишь поверхностно, и те, кто называют себя мусульманами, но на самом деле ими не являются.
Все это лишь для защиты женщины, ведь в наше время (да и во все остальные времена) родиться девочкой действительно опасно.
Но сегодня мне хотелось прогуляться до школы одной, и некоторые правила в угоду своим желаниям я нарушала.
Уже к семи я была полностью готова. Я прошла на кухню, вырвала листок из блокнота, который всегда лежит на столешнице и в котором мама делает списки покупок, и написала записку родителям о том, что пошла в школу одна. Наверное, по возвращении меня будет ждать очередная лекция от мамы, но я проигнорировала предостережение, возникшее в голове всего на миг.
Итак, записка была прикреплена магнитиком к холодильнику, а я полностью одета, с наушниками в ушах и рюкзаком на плече. Я вышла из дома, закрыв за собой дверь очень тихо, чтобы не разбудить домочадцев.
И двинулась в путь.
В ушах играли любимые Boney M, а я шла вперед, шаркая ботинками по мокрому от растаявшего снега асфальту и размышляя о том, чем же хочу заняться.
Совсем скоро мне предстоит экзамен, который определит мое будущее, а я даже не уверена, смогу ли его сдать. Мои навыки в учебе никогда не вызывали восхищения ни у меня, ни у родителей, но и плохо я тоже не училась. Однако экзамен сдать нужно на отлично, ведь единственный мой вариант – поступить в государственный колледж на бюджет, поскольку у родителей нет больших денег.
С этими мыслями я завернула за угол и увидела нескольких школьников моего возраста. Олдридж была единственной ближайшей старшей школой, так что я сразу поняла, что они идут именно туда. А еще я узнала среди них одно лицо, которое только вчера показалось мне уродливым, как и душа его обладательницы.
Кристина.
Ну надо же было нам пересечься!
Я сделала звук в наушниках громче, нажав на кнопку своего старенького плеера, так что, если она меня заметит и решит вновь выдать какую-нибудь колкость, у меня будет прекрасная возможность ее не слышать.
Четверо подростков, смеясь и о чем-то болтая, шли впереди меня. Кристина была посередине. Высокий парень в светлых джинсах и рубашке, поверх которой была надета жилетка, приобнимал ее одной рукой. Двое других подростков то и дело их перебивали, добавляя деталей в общую беседу.
Несмотря на то что я изначально планировала их игнорировать, любопытство и интерес оказались сильнее. Я наблюдала за ними.
Очень часто, разглядывая американских детей и подростков, я ловила себя на мысли, что считаю их живущими в совершенно ином мире. Где нет запретов, почти отсутствует нравственность, зато есть то, что в исламе считается плохим, а для них – абсолютной нормой. Они могут вести разгульный образ жизни, а их родители на будут махать на это рукой и реагировать примерно так: «Они же дети. Я в свои шестнадцать, знаете, как отжигал!» Они спокойно целуются прямо у дома, не боясь, что их за это прибьют. Они могут делать кучу вещей, которые я даже представить себе не могу.
Все-таки мы живем в совершенно разных мирах.
Глава 4
Добравшись до школы, я не поспешила снимать наушники, предпочтя приглушить происходящее вокруг. Мой шкафчик был ближе остальных к входной двери, и я достала ключ, чтобы забрать необходимые учебники и тетради.
Я знала, чего ожидать от сегодняшнего дня – ничего хорошего. Однако я также была уверена: если кто-то попробует вновь съязвить в мой адрес, больше я молчать не стану. Люди часто распинаются о том, как «правильные» девочки должны себя вести. Нас учат быть тихими, скромными и никогда-никогда, ни при каких обстоятельствах не показывать своего характера, а значит, не повышать голоса и быть милым добрым солнышком.
Вопреки этому я совсем не такой человек и не собираюсь лицемерить.
Открыв дверцу шкафчика, я достала учебник по химии и толстую тетрадь, а затем направилась на второй этаж на поиски класса. В этот раз я выбрала парту поближе к доске, чтобы внимательнее слушать учителя, а потом записала на клочке бумаги, что сегодня мне необходимо узнать как можно больше информации о предстоящих экзаменах.
В классе было пусто. Я пришла раньше остальных и была этому очень рада.
– А потом я выскочила из его комнаты как ошпаренная! Представь себе эту сцену!
Я уже выключила музыку и поэтому отлично услышала разговор компании друзей, ворвавшихся в класс. Это оказались те самые ребята, которых я встретила по дороге в школу.
Не обращая на них особого внимания, я открыла учебник и уткнулась лицом в напечатанный на страницах текст.
– А Хлои знает? – спросил кто-то из них.
– Конечно, нет. – На этот раз говорила Кристина (я сразу узнала ее по голосу). – Эта тупица ни за что не догадается, если только не тыкнуть ее в это носом!
– А Честер сумеет сдержаться? – отозвался другой голос, но на этот раз мужской. – Вы ведь потом все равно хорошенько развлечетесь, как в тот раз, когда мы застали вас в спальне Элиаса. – Последовал громкий смех, а потом он вновь заговорил: – Чувак, ты же помнишь ту ночь, а?
Сначала ему никто не ответил, но потом кто-то все же негромко проговорил:
– Конечно. Мне после этого пришлось постельное белье сжечь и целый месяц посещать психолога.
Я сразу узнала этот голос.
Подняв голову, чего сама от себя не ожидала, я посмотрела на парня. Того самого, который оказался одним из немногих людей, улыбнувшихся мне за последнюю тысячу лет.
Так, значит, его зовут Элиас.
Мы сидели в одном кабинете, где тишину пробивали лишь их смех и разговоры, но они будто бы не замечали моего присутствия. А может, так и было. Кто я такая, чтобы знать о моем существовании, верно же?
Элиас дружил с Кристиной, Честером и еще одним таким же смазливым парнем, что само по себе вызвало во мне несильное, но явное раздражение и неприязнь к его персоне, напрочь перечеркнув ту частичку радости от вчерашней улыбки. И даже надежду на то, что он окажется нормальным. Будь он нормальным, он бы не дружил с Кристиной.
Я заметила, одежду каких брендов они носят, как выглядят их прически, заметила манеру общения и эти вальяжные позы… Если они и не из самых богатых, то точно из довольно обеспеченных семей. Не то что я.
– Так ты придешь на мою днюху завтра? – спросил Честер, кладя ноги в обляпанных грязью ботинках на парту. – Только посмей отказаться.
– Приду, куда я денусь… Только при условии, что ты не будешь приставать ко мне со своими знакомыми.
Тот парень, что сидел рядом с Честером и имени которого я пока не знала, громко цокнул и возмутился:
– Честер, братан, Элиас не ценит всего, что ты для его задницы делаешь! Знакомь лучше со своими красотками меня!
– Руф прав, – ответил Элиас. – Прислушайтесь к единственной умной мысли из его головы.
Я поняла, что они так и продолжат обсуждать всякую чушь, которая совершенно меня не касалась, а потому вновь опустила взгляд и уткнулась в свой учебник. Как же я от них устала.
Но стоило это сделать, как внимание тут же переключилось на меня.
– Эй, ты! – словно псину, окликнула меня Кристина. – Мы тебя и не заметили.
– А ты что, знаешь ее? – поинтересовался Честер.
– Да. Мы весело поигрались с ее рюкзаком. Да, Дания? Или как там тебя зовут?
На этот раз я не стала игнорировать ее и подняла взгляд. Я оглядела всех, кто на меня таращился, и с трудом поборола желание закатить глаза к самому потолку, громко и грубо выразив все свое недовольство.
– Меня зовут Ламия. У тебя проблемы с памятью? Могу порекомендовать таблетки от маразма, хотя в твоем случае они вряд ли помогут.
Кристина вылупила глаза и засмеялась, словно я сказала что-то до невозможности смешное. Она подошла ближе и села за соседнюю парту, скрестив ноги. Пара прядей ее черных волос сегодня были окрашены в фиолетовый, на лице – вызывающий макияж. На ней была тонкая кофточка в полоску, открывающая часть живота, короткая юбка и колготки в сеточку. Удивительно, что ее в таком виде пускают в школу.
– Хочешь за себя постоять? – спросила она, стараясь придать своему тону издевательские нотки. – Ничего не выйдет. Лучше тебе со мной не тягаться.
– А мне нравится, – вдруг сказал Элиас.
Он по-прежнему сидел на задней парте, пялясь в книгу, но сейчас вдруг ее отложил и скрестил руки на груди. Все удивленно обернулись к нему.
– Что? – засмеялся Руф. – Что именно понравилось нашему многоуважаемому Элиасу, хотелось бы услышать?
– Эта девчонка умеет разговаривать с такими, как Крис.
Он так пристально уставился на меня, будто я действительно неожиданно стала объектом его сильнейшего интереса. А зрачки у него почти сливались с радужками: такие они были черные. Бездонный и бездушный взгляд.
Я отвернулась.
– Что такого я делаю? – невинно похлопала глазами Кристина, словно и впрямь ни в чем не была виновата. – Просто знакомлюсь с новенькой. Это преступление?
– Элиас, наверное, опять решил сыграть в справедливого рыцаря и гнать о своем никому не сдавшемся уважении, – съязвил Руф.
– А почему Крис должна проявлять уважение к террористке? – встрял Честер.
Он повернулся ко мне и с удовольствием наблюдал за реакцией. Его губы слегка дрогнули в ухмылке, а глаза так и сияли.
– Ничего оригинальнее не придумал? – произнесла я громко, и все, замолчав, уставились на меня. Я же встала со стула и оперлась на стол, нацепив выживающее выражение. – Было бы интересно послушать о себе что-то новенькое. Есть варианты?
Они молча смотрели на меня с любопытством – кажется, я застала их врасплох своим поведением.
– Вы хоть имеете представление о том, что означает слово «террорист»? Или вы из тех, кто не вылезает из новостей, выдаваемых желтой прессой? Хотя зачем я спрашиваю, все и так понятно.
– Что ты сказала? – опешила Кристина.
Я закатила глаза.
– Ты еще глупее, чем я думала.
Честер взглянул на меня таким взглядом, будто я должна была испугаться.
– Эй, следи за языком, – прошипел он угрожающе. – Ты понятия не имеешь, что я с тобой сделаю, если будешь оскорблять мою девушку.
– А твои оскорбления в мой адрес повлекут за собой взрыв по твоему домашнему адресу. – Я подняла руки, изображая облако дыма, и протянула: – Бу-у-ум! Вот теперь гадай, серьезно я или просто шучу.
Я села обратно за свою парту, невыносимо радуясь тому, что ответила этим тупоголовым мажорам, как полагалось, спустив на землю с их тронов.
Кристина молчала. Я даже решила, что выиграла в этой дурацкой битве, но об обратном говорил голос Честера, который вскочил со своего места:
– Ох, так и не терпится наказать тебя за угрозы, киса… Придумаем что-нибудь поизящнее.
Я повернулась к нему и столкнулась с ухмылкой до самых ушей, будто он строил из себя какого-нибудь злодея из фильмов.
Мне нужно окончить эту школу и поступить в колледж, чтобы обучиться какой-нибудь профессии и начать зарабатывать деньги, обеспечивать себя самостоятельно. Мне некогда выслушивать оскорбления в свой адрес, каждый день терпеть этих тупоголовых, и поэтому просто необходимо поставить их на место. Как правило, такие задиры питаются чужими страданиями и чувствуют себя сильными только при условии, что их жертва молчит в тряпочку. А я не такая и не буду такой, какой бы платок на голове ни носила.
– Кисой называть будешь свою подружку, – сказала я, не сводя взгляда с его расширившихся глаз. – Найдите другое развлечение, вместо того чтобы строить из себя непонятно кого.
Они не успели ответить: в класс почти разом ворвалась толпа подростков, громко о чем-то болтая. Впрочем, до урока оставалось минут пять, и я уставилась в одну точку, ожидая учителя и вместе с тем размышляя о том, как же мне влетит, если мама узнает о дерзости в адрес одноклассников.
* * *
Наступило время намаза.
На этот раз я чувствовала себя гораздо смелее и потому не стала пропускать обязательную молитву, как вчера.
Я вышла во двор, огляделась, убедилась в том, что мне никто не помешает, постелила на газоне свой синий молитвенный коврик и приступила:
– О Аллах, ради Твоего довольства делаю намерение на обеденный намаз в четыре рака’ата[15].
Намаз – обязательный ритуал для всех мусульман, и лично я обучилась ему в пятнадцать лет. Девочки обязаны начать совершать его сразу же после первой менструации, которая произошла у меня немного позже, чем у моей мамы. В пятнадцать я впервые надела и головной платок, который мои тогдашние знакомые встретили с неодобрением. Их родители были теми, кто не вынимает голов из новостных каналов и кто не проводит ни одного утра без прочтения местных газет. Они были уверены в том, что каждый мусульманин – это потенциальный или уже действующий террорист, стремящийся воевать с людьми другого вероисповедания или с теми, у кого оно и вовсе отсутствует. Было бессмысленно с моей стороны объяснять знакомым, находившимся под влиянием своих родителей, что это совсем не так, что в исламе запрещено насилие и тем более убийства людей.
Но кто бы меня послушал? Никто.
Люди очень любят осуждать религию, расу или национальность лишь по нескольким плохим примерам, подстригая всех под одну гребенку. Они считают, что знают мою религию лучше меня – человека, выросшего в ней. И это раздражало до тех пор, пока я не привыкла. Привыкла, что многие смотрят косо. Что некоторые при виде меня выходят из вагона метро или автобуса. Что тихо обсуждают в стороне. Что даже полицейские просят показать содержимое моего рюкзака или сумки без какой-либо на то причины.
Я привыкла к этому уже давно, и потому нет смысла переживать.
Закончив намаз, я вдруг услышала позади хруст сухой ветки, который вытащил меня из собственного маленького мирка. Слегка сконфуженная и даже готовая к очередному бою, я резко обернулась.
Возле ближайшего дерева стоял Элиас. Он оперся о ствол, с искренним интересом наблюдая за тем, как я, спрятавшись, стою на коврике. Похоже, он успел побывать зрителем моей молитвы прямо в первом ряду.
Мне стало не по себе.
Сначала я опешила, потом слегка удивилась, а уже затем изобразила полную невозмутимость на лице, быстро сложила коврик в рюкзак и встала, спеша уйти как можно скорее.
– И куда ты так ринулась? – усмехнулся он, нагоняя меня.
Я ничего не ответила, все так же шагая вперед и убеждая себя не смотреть в его сторону. Не смотри, не смотри, не смотри, не смот…
– Вы же это намазом называете?
После этих слов я моментально утратила контроль над своим безразличием. Удивление стало лишь сильнее, ибо я совсем не ожидала, что вместо привычных таким, как он, слов – «молитва» или «ритуал» – Элиас знает настоящее название того, что я только что совершила. Мне не удалось скрыть изумления, и я даже впервые позволила себе повернуться к нему.
Элиас был, наверное, головы на две выше, из-за чего смотрел на меня сверху вниз, почти угрожающе возвышаясь надо мной. Пара прядей иссиня-черных волос падали ему на глаза. Видно, он не слишком увлекался дурацкими прическами, которые были сейчас в моде.
– Чего так удивилась? – улыбнулся он, явно радуясь моей реакции. – У меня по соседству живут одни из ваших. Только их дочурка не одевается, как ты, наверное, потому что не такая смелая для этого.
– С чего ты взял, что мне это интересно? – нагрубила ему я.
Мне не хотелось с ним разговаривать и не хотелось идти по коридору школы, пока все пялятся на шагающего рядом Элиаса, который наверняка входит в список завидных женихов школы. И без того хватает сплетен. Потому я вновь попыталась смыться.
– Постой, – продолжал он, не отставая. Все на нас смотрели. Какой кошмар.
– Слушай, – я обернулась к нему, остановившись в нескольких метрах от входа в школу, – нам нельзя разговаривать. – Изображая очень серьезный, но при этом и издевательский тон, я добавила: – Иначе и тебя, и меня забьют камнями до смерти.
Элиас смотрел на меня несколько секунд.
– А ты девчонка с юмором, да? – Он продолжал улыбаться, словно ситуация его забавляла. – Самоирония?
– Нет. – Я говорила все так же серьезно, будто имела в виду именно то, что говорила. – Мы же дикари, вы все так считаете. Так что лучше беги.
Я вновь развернулась и хотела уже пойти вперед, старательно стирая из памяти происходящее.
Но Элиас неожиданно схватил меня за руку.
Нет, он не притронулся к самóй коже, только к ткани моей толстовки, но и этого вполне хватило, чтобы я в ужасе выпучила глаза.
– Упс. – Элиас понял свою ошибку очень быстро и убрал руку так резко, что со стороны могло показаться, что он обжегся. – Виноват. Я и забыл, какие вы недотроги.
Он издевался надо мной: я так ясно расслышала эти нотки в его голосе, что меня пронзило острое недоверие и даже в какой-то степени разочарование.
– Оставь меня в покое, – сказала я, делая шаг в сторону.
– Почему? – Ухмылка на его лице казалась острее лезвия заточенного ножа. – Вы слишком святые для того, чтобы общаться с неверными? Может, руку мне отрубишь теперь?
У меня в душе все перевернулось. Меня как будто предали, что весьма смешно, учитывая, что я знакома с ним всего несколько минут.
Но какая надежда возникла за столь короткий срок!.. И с каким треском она разбилась.
– Да пошел ты… – процедила я.
И, не оставив ему времени ответить, влетела в школу с желанием никогда в жизни его больше не видеть.
* * *
Я сидела в столовой и пыталась всеми силами игнорировать урчание в животе. Желудок требовал еды, но мозг и гормоны глушили голод. Я лишь пялилась в открытое окно, из которого дул свежий воздух, отпивая немного апельсинового сока из своего стакана.
Остальные уплетали ланч за обе щеки, некоторые даже не пережевывали еду тщательно. Ученики, разумеется, болтали во время трапезы без умолку, будто молчание в течение единственной минуты способно свести их с ума.
Как правило, подростки любят сбиваться в кучки или же дружить парами. Вот и в столовой было так же. Одна я сидела за самым дальним столом и игнорировала это дурацкое правило.
Пока ко мне вдруг не подсела Руби – та самая девочка, заговорившая со мной первой. Пожалуй, она единственный приятный здесь человек.
– Привет! – поздоровалась Руби, поставив свой поднос с коробкой клубничного молока, парой сэндвичей и зеленым яблоком. – Надеюсь, не помешала?
Помешала, можешь идти по своим делам, – хотелось сказать мне, но я всегда старалась быть вежливой с теми, кто вежлив со мной, поэтому оставила эту грубость в своих мыслях.
– Нет, – ответила я. – Все нормально.
– Почему ты не обедаешь? – Она кивнула в сторону моего одинокого стакана с соком.
– Нет аппетита.
– Дай угадаю. – Девушка повернулась назад и сразу же указала рукой на сидящих за столом Кристину, Честера, Руфа и Элиаса, которых я почему-то не заметила. – Из-за них, да?
– Нет, – честно ответила я.
Ну, отчасти честно.
– Я же знаю. Они тут любители издеваться над новичками. А ты еще и в этой одежде… Они просто не могли пройти мимо. Особенно Кристина.
Я посмотрела на компанию друзей и вспомнила наш утренний диалог.
– Ты, главное, не огорчайся…
– Я не огорчаюсь из-за таких глупостей, – безразлично произнесла я и отпила немного сока. – Меня сложно чем-нибудь задеть.
– Это здорово! – Она искренне улыбнулась. – Тогда ты в нашей школе выживешь.
– Руби! – донесся до нас громкий голос парня, который выискивал свою девушку глазами по всей столовой.
– Я здесь! Иди сюда! – крикнула в ответ та.
Тогда к нам подошел ее высокий бойфренд, с которым я уже успела познакомиться в первый школьный день. Сейчас он был одет во все черное: кожаная куртка, джинсы, майка, а на голове была повязана бандана с изображением черепа. Казалось, что он из кожи вон лез и старался выглядеть как какой-нибудь плохиш из фильмов.
– О, привет, – неуверенно поздоровался он, словно считая свое приветствие чем-то не совсем законным. – Как дела?
– Нормально, – ответила я.
Он поставил свой поднос на стол, и мы образовали мини-компанию друзей, ничем не отличавшуюся от тех, кто обедал вокруг нас. Моя интровертная сущность бунтовала.
– Ее обижает Крис, – сказала Руби своему парню, и тот посмотрел на меня с сочувствием.
– Я могу с ней поговорить, – произнес Рэй таким голосом, будто был королем всей школы и именно он решал подобные проблемы.
Мне совсем не хотелось казаться нытиком и ябедой, поэтому я быстро поблагодарила его и сообщила, что мне совершенно плевать и на Кристину, и на ее тупоголового дружка Честера.
– Ты не знаешь их так хорошо, как мы, – вдруг произнесла Руби и с жалостью посмотрела на меня. – Однажды Кристина избила Челси Спроус. Очень тихая и скромная была девочка, и компашка этим воспользовалась. Честер заманил ее в душевую, а там поджидала Кристина. Оставила кучу синяков и облила газировкой. Представь себе! Челси пролежала несколько часов без сознания, пока ее не нашла другая ученица. А главное, Крис ничего за это не было, как и Честеру. Они ведь могут делать все, что вздумается, а учителя закрывают глаза. Этим они и опасны.
Вновь взглянув через ее плечо, я заметила, как Кристина целовала своего парня в губы прямо на глазах у всех и как это проигнорировала учительница, проходившая неподалеку. Кристина с омерзением провожала взглядом проходивших мимо нее ботанов, мальчиков и девочек не в самых дорогих нарядах и не самой привлекательной внешности, и я видела настоящую злобу в ее глазах и знала, что все это неспроста.
Обычно такими становятся после глубочайшей травмы. Но если Кристина попытается нанести мне какой-то вред, то у нее уже появятся вполне реальные, но уже физические травмы. В этом она может быть уверена.
Потому что я не Челси Спроус и никому не даю себя в обиду.
Глава 5
Домой я вернулась не сразу.
Сперва мы с Руби заглянули в торговый центр, где она, если верить ее словам, еще на прошлой неделе присмотрела себе «обалденную юбку с вырезом», которую очень хотела надеть на их с Рэем скорую годовщину. Я не желала идти с ней и таскаться по магазинам, но Руби была, пожалуй, единственным человеком в школе, кто отнесся ко мне с добротой, поэтому в каком-то смысле я чувствовала себя перед ней в долгу. Она явно видела во мне подругу.
Мы долго ходили по улочкам с популярными магазинами, заглядывали чуть ли не в каждый из них, пока Руби наконец не остановилась возле большого плаката с изображением красивой девушки в яркой одежде. И в этом магазине, у входа в который и висел плакат, одни штаны, пожалуй, стоили как три месячные зарплаты моего папы.
Руби быстро прошла внутрь, взяв меня за руку, и начала медленно прогуливаться между рядами. К слову, она совсем не смущалась того, чтобы прикоснуться ко мне. Моментами возникало даже далекое ощущение, что мы с ней друзья с самого детства. И как мне кажется, это нормально, просто это я ненормальная.
– Как ты думаешь, если я надену это платье в ресторан, то не буду выглядеть слишком вульгарно? – спросила Руби.
Это она говорила про короткое, доходившее до колен синее платье со вшитыми наплечниками. Оно было сплошь усыпано блестками, будто его окунули в воду, состоящую на девяносто процентов из звезд.
– Если тебе нравится, можешь взять, – ответила я, мимолетно окинув наряд взглядом. – Тут ни к чему мое мнение.
– Ну, если бы ты шла на свидание с парнем на вашу годовщину… Что бы ты надела?
