Лариса Порхун "Крысы"

Говоря проще, я чувствовала себя, как человек, которого разбудили, но как бы не до конца. То есть я встала, совершала какие-то действия, но окончательно так и не проснулась.

Между прочим, я до сих пор понятия не имею, где моя старая, верная бэха. Где я её оставила? И что побудило меня это сделать?? Хотя и нельзя сказать, чтобы я сильно пыталась её найти, – тачек свободных полно, садись в любую, и езжай. И, к слову сказать, не так уж мне это любопытно, мало ли что с человеком происходит после вселенской катастрофы. Да вот только тогда я об этом не знала, просто старалась врубиться, что происходит. Но у меня плохо получалось. Очень плохо.

А, и вот ещё что: чтобы узнать время, я радио попыталась включить. И как легко можно догадаться, у меня ничего не получилось. Да что такое, думаю. На белочку вроде не похоже, да и рановато как-то. Хотя я видела, как это иногда бывает. И возраст вкупе с опытом употребления тут не всегда имеет значение. Но я не об этом сейчас, а о том, что только после того, как я удостоверилась в отсутствии света в «Шоколадной крошке» в моей голове стали выстраиваться какие-то логические связи. Можете этакое вообразить? То есть до сих пор, пустынные улицы, душный, пыльно-коричневый смог над городом, и главное – наличие трупов вместе с диким поведением тех, кто ещё оставался жив, мне, значит, ничего не подсказывало?!

А вот очередное отсутствие света, полномасштабное, хотя и принудительное очищение кишечника, а также такой пустячок, как мёртвая шефиня с размозжённой головой, оказывается, слегка прочищает мозги. Ну, кто бы мог подумать!

А может просто моё сознание подобным образом защищало меня от чудовищной, невообразимой правды? Кажется, я даже где-то читала что-то подобное. Только, разумеется, забыла, как это называется. Одним словом, до меня, наконец, дошло, что всё это правда.

Случилось что-то настолько ужасное, что первые несколько часов, я даже не могла осознать весь ужас происходящего. Что именно произошло?! Ядерный взрыв, радиация, вспышка на солнце или биологическое оружие, о котором не слышал, наверное, только глухой? Откуда мне было знать?! И спросить не у кого…

А вдруг я вообще осталась одна на всём свете! И никого нет! И уже не будет! Никогда… Так как все-все, кого я знала и кого могла бы узнать в будущем, уже погибли или умрут в самое ближайшее время. Их не будет, потому что будущего тоже не будет. Конец света, о котором болтали все, кому не лень последние лет двадцать или тридцать, наверное, уже наступил. А я в данный момент наблюдаю его последствия. То, что происходит прямо сейчас. На моих глазах…

Тут мне пришло в голову, что я вообще могу оказаться последним человеком на земле… От этой мысли внутри у меня стало холодно и пусто. Как в мёртвой зоне. Но страшно уже не было, наверное, потому, что и меня уже почти не было. Вот какие мысли носились у меня в голове, когда я машинально села за столик в «Шоколадной крошке» с банкой тёплой колы.

И вот о чём я думала, когда только начала рассказывать свою историю…

Глава 3. Всё гораздо хуже, чем кажется…

Ну и значит, пью я неоплаченную колу на своей бывшей работе, а слева от меня в проходе всё так же лежит Карен… Между прочим, то что работа бывшая, я уже тогда ни капли не сомневалась. Мда-а, хотя каких только причин не надумывала, благодаря которым я потеряю её, как только не воображала тот момент, когда Карен объявит мне, что в моих услугах больше не нуждаются, но такого даже я представить не могла. Да и никто бы не мог. Сделаю глоток через силу, а после всё сильнее сжимаю пальцами чёртову банку. И не фига не замечаю этого. Пока содержимое мерзкого пойла уже не полилось наружу, обливая джинсы и стекая на пол. Тогда я посмотрела на свою руку и заметила, что она коричневая. Только тогда, представляете?! А ведь с тех пор прошло несколько часов, точно. Кто его знает, сколько я таскалась по городу, пока не набрела автоматически, наверное, на «Шоколадную крошку». Коричневая, блин! И уж можете мне поверить вовсе не из-за пролитого напитка. Хотя оттенок и был отчасти похожим. Она просто тупо была отвратного коричневого цвета. Почти до самых плеч. Опережая события, – хотя чего тут уже церемониться, повествование моё явно последовательностью и логикой изложения не блещет, – хочу заметить, что сейчас я уже вся… другого цвета. Сначала моя кожа за несколько дней стала коричневой, а потом начала постепенно сереть. И теперь уже вроде бы не меняется. Хотя мне, откровенно говоря, на это плевать с самой большой колокольни. Есть заботы, куда важнее.

Хотя может, мне всё-таки повезёт, и я тоже скоро умру? Вообще-то, скорей всего, я уже умираю. А эта безудержная, изматывающая рвота, интенсивно оранжевого цвета, – я почувствовала, как у меня снова в болезненном спазме свернулся желудок, – яркое тому подтверждение…

Я зачем-то отхлёбывала маленькими глотками противную, тёплую колу, каждую порцию которой, мой организм встречал устойчивым, но уже сдержанным сопротивлением и слушала тишину. Да, вот ещё, о чём забыла упомянуть – тишина! Невероятная, почти осязаемая и совершенно противоестественная в большом городе… Нарушаемая только тиканьем настенных часов в виде толстого гнома в ярко-красном колпаке, (я вообще до сегодняшнего дня понятия не имела, что они так громко тикают!) она была везде и напоминала покой кладбища или склепа. Она давила на мозги и стягивая голову не слабее железного обруча.

Знаете, что я вам скажу? Не дай бог никому из вас, находясь на одной из центральных улиц большого, современного города, слышать лишь сводящее с ума тиканье глупо размалёванных настенных часов!

У Билли тоже было тихо, но мне это скорее нравилось. Может быть, я ещё и за этим так долго ездила туда. Ведь та тишина была совсем другая. Она была уютная и ожидаемая. А значит привычная, почти домашняя. Мне иногда этого не хватает и сейчас.

И хотя прошло порядочно времени, – мне неизвестно сколько даже примерно, может пара месяцев, а может гораздо больше, счёт вести бессмысленно в тех условиях, в которых я оказалась, – просыпаться в абсолютной, повсеместной тишине, всё ещё бывает очень страшно. Дело в том, что тишина незаметно вливается в уши, в мозг, разносится по крови, наполняя всё тело свинцовой тяжестью, не даёт возможности думать, анализировать, вспоминать, принимать решения…

Она будто парализует волю и замораживает чувства. Это одно из того немногого, кстати, к чему привыкнуть невозможно. Лично я так и не смогла. Хотя вполне допускаю, что тем, кто не испытал подобного, понять это будет сложно. Мол, что такого ужасного в тишине?! Но когда она тотальна, неизменна и бесконечна, это мучительно… Это почти непереносимо. Если не желаете, или не имеете возможности убедиться на собственном опыте, просто поверьте…

Одно из первых навыков, после практических уроков выживания, преподанных мне новыми обстоятельствами жизни, – это умение создавать небольшой, но более-менее регулярный шум возле себя. Это может быть, что угодно: звук собственных шагов, постукивание, похрустывание пальцев, найденная мной ветряная вертушка, дополненная колокольцами, снятыми с детского бубна и установленная во дворе; подобранный в первые дни после катастрофы в какой-то квартире старый транзисторный радиоприёмник, работающий на батарейках и издающий лишь змеиное, но такое милое моему сердцу шипение. Имеется у меня и парочка допотопных магнитол, и с десяток старых кассет, но включать приходится очень редко, и очень тихо, чтобы не привлекать ненужного внимания. Всё-таки, что ни говори, а шум шуму рознь. Уверена, что я до сих пор жива именно потому, что с первых дней соблюдала строгий режим тишины…

И всё же, несмотря на всю милую, незатейливую прелесть «Тихой пристани», мне ни разу не захотелось вернуться туда, чтобы узнать, что стало с Биллибоем и его домом. Зачем? Я на сегодняшний момент знаю достаточно, чтобы понимать, что ничего хорошего там меня не ожидает.

Да и было ли оно, то хорошее? Ведь, говоря откровенно, мне просто не то, чтобы сильно есть с чем сравнивать. И ездила я к Билли скорее от безысходности. Просто потому, что больше, говоря откровенно, у меня в целом свете никого не было. Вот и всё… Особенно, если учесть, что ездила я туда к парню, которого и своим-то едва считала.

И поэтому, может, конечно, возникнуть вопрос, а зачем вообще тогда вся эта канитель с Билли, ради чего, собственно? Но, во-первых, это никого не касается, а во-вторых, это прозвучит сейчас странно, но я чувствовала себя там… хорошо. Да, в этом старом, требующем ремонта последние лет пятнадцать, наверное, доме Билли, мне было уютно. И легко. А в квартире, где я живу, и которую мы снимаем пополам с Мартой, – нет. Это просто место, куда я возвращаюсь после работы, и где лежат мои весьма немногочисленные вещи.

Кстати, Марта – это двадцативосьмилетняя, рыхлая и крупная девушка, мормонка или кто-то в этом роде. Она работает на почте и дважды в неделю посещает какие-то религиозные собрания. У меня нет ни оснований, ни желания думать, что она в секте, но, честно говоря, всё указывает на это.

Она тихая, аккуратная и вызывающе некрасивая. У неё одутловатое, бледное лицо, жидкие, гладко зачёсанные назад волосы и слегка выдающиеся вперёд длинные, жёлтые зубы. И она постоянно носит деревянные чётки. Она ходит с ними даже в сортир. Когда она чем-то занята, они плотно обвивают её левую кисть с сырыми, тоже очень бледными пальцами. Но стоит ей остановиться, как её руки хватаются за чётки с такой незабвенной силой и страстью, как будто от того, насколько добросовестно и подробно она станет перебирать их, зависит её жизнь. Смотрю я иногда на Марту, – кстати, почему мне всегда хочется добавить перед её именем эпитет «бедная»? – и думаю: кого и в чём она пытается убедить в качестве своей истинной веры? Глядя на то, с каким жаром она хватается за чётки, как за спасительный канат, мне почему-то кажется, что в первую очередь, саму себя. А ещё      мне непонятно, почему среди активно верующих, столько убогих и откровенно некрасивых людей? Нет, на самом деле, мне как-то фиолетово, но просто интересно, как это работает? Они пришли к церкви, потому что такие, или стали такими, потому что обрели веру?

Со мной, как и с остальными, Марта разговаривает испуганным полушёпотом и только по необходимости, но мне от этого не легче. Она мне мешает. Я не могу себя чувствовать свободно не только в её непосредственном присутствии, но даже в ожидании её прихода. Но дело в том, что одна плату за съёмное жильё, я точно не потяну. Уже пробовала.

И ещё я знаю, что дело не в квартире, и не в Марте. Этот, последний вариант, далеко, кстати, не самый худший. В других местах, а их было немало, и с другими соседями, которых наберётся не меньше, дела обстояли ещё хуже.

Вот почему Билли, его дырявый домик и «Тихая пристань»… Ему вообще было плевать, что я делаю, как выгляжу и что говорю. Мы друг другу, знаете ли, не мешали. Бывало, он искренне радовался, когда я приезжала, и неуклюже топтался рядом, пока я загружала кафешную просрочку в допотопный холодильник, а иной раз мне казалось, что он едва замечал меня. Но вот с ним я могла быть сама собой. Он, бывало, раздражал, даже бесил меня, но никогда не напрягал. Не тянул в своё наркоманское болото, не осуждал и не оценивал. В отличие от той же Марты, которая оставляла для меня в уборной, прихожей и даже на кухонном столе свои брошюрки «Чистая истина», «Иисус ждёт тебя» и всё в таком духе, а у самой, когда она смотрела на меня, в глазах страх, и на длинном, скорбном, одутловатом лице ясно читается: ничего у тебя не получится, бедняжка, ибо, ты погрязла так, что тебе не вылезти.

С Биллибоем нас познакомил общий приятель, когда мы с ним и его подружкой зависали в этом самом доме. Я, помнится, тогда же и осталась на ночь. А это для меня вовсе не характерно, хотя я и понимаю, что создаю совсем другое впечатление. Ну а потом стала приезжать практически каждые свои выходные. Билли у нас – свободный художник, в прямом и переносном смысле слова. Он подрабатывал рисованием в каком-то художественном агентстве, а ещё занимался компьютерной графикой. Звучит круче, чем было в действительности, ну да какая теперь разница, раз всё это теперь в прошлом. Мы с Билли иногда прикалываясь, делали вид, что мы пара, но на самом деле, скорее были приятелями. Ну или соупотребителями. Что-то похожее на дружеский секс, у нас имело место быть несколько раз, да так и зачахло на корню, не во что путное не вылившись…

Я снова сделала глоток колы, – у неё вдруг появился какой-то металлический привкус, хотя может мне это только почудилось, – поморщилась и отбросила банку в сторону. Зачем я её пила? Вообще, может показаться диким, как можно спокойненько вот так присесть за столик рядом с мёртвой патронессой и прихлёбывать неспешно газированный напиток, словно я заглянула сюда после лайтовой воскресной пробежки?

Не знаю, отвечу я… И это будет правда. Возможно, мне просто нужно было какое-то обычное, самое рядовое действие, напоминающее что-то из прошлой жизни, чтобы не сойти с ума. Не свихнуться, не съехать с катушек, не умереть от того кошмара, который всё отчётливей проступал передо мной, прямо там, в кафе, когда я увидела подсыхающую лужу, образовавшуюся под головой Карен. Или ещё раньше, когда встретила ту женщину с её малышом, или сразу после того, как чуть не выблевала свой собственный желудок…

Наверное, мне просто нужно было что-то из прошлой жизни. А что может быть обыденней и понятней того, когда ты присаживаешься, чтобы глотнуть колы?

И знаете, о чём-нибудь покрепче, я, как ни удивительно, не думала. По крайней мере, в ту минуту. И не только потому, что в нашей «Крошке» нет спиртного, это семейное кафе, и не из-за того, что хотела остаться в такой ситуации трезвой, – подобная чепуха, как правило, практически никогда не приходит мне в голову, – а просто потому, что даже не вспомнила об этом. Вскоре я, конечно, наверстала, да ещё как, но тогда вздрагивала, морщилась, но глотала, пока не отшвырнула её, смятую и полупустую, в угол.

От шума, с которым банка шмякнулась о стену и покатилась по полу, я немного очнулась, после чего, чувствуя, как с новой силой подкатывает тошнота, вышла из кафе и направилась домой.

Да, я хотела домой. Мне вдруг пусть на очень короткое время, но показалось, что если я окажусь дома, закрою дверь на ключ, опущу жалюзи, заберусь под плед и включу телек, всё закончится. Весь этот кошмар перестанет существовать. Ну, или ему обязательно найдётся какое-нибудь разумное объяснение.

Квартира, которую мы снимали пополам с Мартой, была всего в двух кварталах от моей работы. Вот ещё бонус, который всегда имел для меня немаловажное значение. Когда я вышла на улицу, ничего не изменилось. Ни одного человека, только разновеликие возвышенности кое-где с неровной поверхностью, густо присыпанные буро-коричневой пылью. Наподобие сугробов. Одни из них напоминали очертанием припаркованные кое-как машины, другие… На что были похожи другие думать не хотелось совершенно. Мне и без того казалось, что мои ноги весят не менее центнера каждая, а если бы я снова начала останавливаться, всматриваться и размышлять я, наверное, вообще никогда бы уже не смогла двинуться с места. И не было никакого сомнения, что очень скоро превратилась бы в один из этих жутких сугробов.

Улица по-прежнему напоминала застывшую картину апокалипсиса. Тусклый, словно находящийся за стеклянным блюдцем с кофейным осадком коричневый диск солнца. Мне показалось, что концентрация пыли или что это было ещё, стала гораздо выше. Мне всё никак не удавалось избавиться от противного, металлического привкуса во рту. Я не смотрела по сторонам, а шагала, как могла быстро, втянув голову в плечи. А когда свернула на свою улицу, то уже почти бежала, несмотря на то, что из-за адского непонимания того, что вообще происходит, этой чёртовой пыли, как бы там на самом деле она не называлась, похмелья и всего остального, которого, уж поверьте, хватало, делать это мне было невероятно трудно. Но задыхаясь, отплёвываясь и хватая пересохшим ртом воздух, – вспоминая не раз о той банке колы, будь она неладна, – я всё же заставляла себя бежать. Я была почти уверена, что как только окажусь дома и захлопну дверь, кошмар непременно закончится. Или, по крайней мере, будет не таким реальным и жутким.

Свернув к своему дому, я остановилась, чтобы отдышаться возле хорошо знакомого минимаркета. Мне нравилось, что при своей компактности, в нём купить можно было практически всё необходимое и по весьма умеренным ценам. Я часто отоваривалась здесь и знала Люси с Розой, работающих посменно. Подняв голову, я увидела, что из-за стекла на меня со страхом глазеет Бони, моя соседка со второго этажа. И хотя её лицо и шея были похожи на то, будто она нанесла на них косметическую маску странного, тёмно-горчичного цвета, да так и забыла о ней, я сразу поняла, что это Бони по веселым, сиреневым кудряшкам на голове и сорочьему взгляду круглых, безресничных глаз.

Я неопределённо махнула ей, не разобрав даже, обрадовалась или нет, что впервые за этот страшный день вижу хоть одно знакомое живое, и на первый взгляд адекватное лицо. Если не считать, конечно, этого непонятного оттенка её кожи. Но за этот день, я уже видела столько странного, неправдоподобного и зловещего, что цвет лица милой, старой Бони меня бы точно не остановил.

И потому я вошла внутрь. Бони была там не одна, а с Питером, нашим управляющим. Они оба, увидев меня – отступили назад. Даже если я и обратила на это внимание, то уж точно не посчитала чем-то странным или предосудительным.

Я тоже к этому времени, уже вряд ли бы стала бросаться даже к хорошим знакомым с объятиями. И ещё мне было плевать, так как я поняла, как же мне нужен был кто-нибудь, способный хоть в какой-то мере объяснить, что происходит. Поэтому, я поприветствовала обоих со всей искренностью, на которую только была способна, и чтобы окончательно уверить их в моей вменяемости и добрых намерениях, сделала шаг навстречу и широко улыбнулась. Не взирая на то, что их внешний вид, честно говоря, менее подготовленного человека, мог бы здорово напугать.

Пит, высокий, жилистый старик с всклокоченной головой и суточной щетиной, стоял, прислонясь к стеллажу с энергетическими батончиками и тому подобной ерундой. Он поминутно смотрел то на меня, то на Бони, то куда-то в подсобное помещение и вдобавок дрожал мелкой, частой дрожью. Белки глаз его были оранжевыми, (позже я заметила, что и зубы тоже), а вся кожа посерела. Я даже не знаю, как это объяснить, потому что такого кожного оттенка у человека, а, скажем, не у слона, до сих пор мне видеть не приходилось. Радикальный серый цвет, кое-где только, – на локтевых сгибах, в складках шеи, между пальцами, оставался, как и у Бони – коричневым. Питер вытянул свой серо-коричневый палец в сторону подсобки и сообщил вполголоса:

– Там Люси, она мертва… Я сам отнёс её туда, когда увидел, что она лежит на пороге магазина.

Пит издал какой-то странный звук и добавил:

– Я не хотел, чтобы она оставалась там и превращалась в коричневый сугроб, да, Бони? – дрожь его усилилась, когда он попытался повернуть голову к нашей соседке, – Ты ведь тоже не хотела бы этого??

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=69320308&lfrom=174836202) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.