А через два месяца Яков на почте Аккемира, под расписку, получил увесистую бандероль со множеством документов: разрешение на въезд в Германию, четыре паспорта с вклеенными бессрочными визами, с открытой датой билеты авиалинии “Lufthansa”. Среди прочих бумаг лежало от руки написанное письмо посла. Господин Блех вкратце объяснил причину, из-за которой германские власти не требовали освобождения из плена обер-фельдфебеля Якова Шмидта. По противоречивым документам МВД Свердловской области он добровольно согласился остаться в СССР и умер 23.05.1949 года от тифа.
– Вот идиоты. – возмущалась Татьяна. – Живого человека похоронили. А я еще удивлялась, почему ваши родственники из Германии вас не искали.
– Ну ошиблись, – успокаивал ее свекор, – может, с кем перепутали. Нас ведь тогда миллионы через плен проходило.
– Это, может быть, не мое дело, – невестка сверлила взглядом свекра. – Хабхабыч, а ты был женат? У тебя есть семья и дети в Германии?
– Нет у него там никого, – пришла на помощь супругу Алтын, – они расстались еще до войны. Она вышла замуж за другого.
Яков счел нужным положить руку на плечо супруге. Края его губ самодовольно расплылись в легкой улыбке. Он утер ладонью несуществующие усы и с благодарностью вспомнил своего свердловского друга, штабного лагерного писаря Урмаса Рюйтеля, который сдержал слово и сделал все так, как его когда-то попросил Яков Шмидт.
***
В небе медленно разгоралась заря. Ее свет, неудержимо проникавший сквозь сети сумрака, неумолимо гасил звезды, давая им понять, что их время истекло. Его величеству, могучему солнцу, заря, как прислуга, выстелила на небосводе ярко-красный ковер.
Солнце всходило! Вначале на горизонте появилась лишь тоненькая сверкающая полоска. С востока по дальним холмам помчался первый солнечный луч. Совсем крохотный, желторотый, он ударился о возвышающуюся над окрестностью водонапорную башню, позолотил ее верхушку и, разорвавшись на миллионы ярких осколков, залил местность утренним радостным светом.
Зеркальные зайчики понеслись в обе стороны по бесконечным железнодорожным рельсам, разбежались по окнам и карнизам каменного здания вокзала и, убегая дальше, буквально на секунды задержались на до блеска выскобленном казане и другой домашней утвари близлежащего дома Хабхабыча.
Пара солнечных бликов, отражаясь, заигрывала с ярко сияющими украшениями казашки. Ее волосы покрывал снежно-белый с вырезом для лица платок, кимишек, поверх которого возвышался того же цвета тюрбан. Алтын была по-праздничному одета в длинную нераспашную женскую с глухим воротом и стоячим воротником рубашку, койлек. Поверх платья женщины красовался достающий до колен черный бархатный без рукавов камзол. Открытый ворот его обрамляли по краям полочек и подолу витиеватая вышивка, позумент и серебро, а также пришитые металлические посеребренные пряжки и застежки. В районе талии камзол украшали горизонтально пришитые серебряные пуговицы, туйме, близко расположенные друг к другу.
Рядом с ней сидел по-европейски одетый муж Яков. Серого цвета костюм, белая рубашка, на голове соломенная шляпа. На две головы ниже, чем Алтын с ее высоким головным убором, он выглядел по-взрослому одетым ребенком.
Было смешно и в то же время мило видеть сидящую в обнимку столь противоречивую влюбленную пару. Они не спали всю последнюю ночь. А как только начало смеркаться, пришли к скамейке, которую много лет назад установил здесь Яков. Это было их любимым местом.
Отсюда открывалась прекрасная панорама заросшей камышом и черноталом родниковой низины реки Илек. На ее противоположном берегу белым лебедем раскинула свои длинные крылья огромная известняковая круча. А над ней до самого горизонта расстилалась ровная и бескрайняя степь. Весна в этом году немного запоздала и, как бы оправдываясь, в начале мая покрыла ее щедрым ковром ярких диких тюльпанов.
– Я не припомню, чтобы раньше так много красных цвело, – прервал молчание Яков.
– Как и мое сердце, – всхлипнула Алтын, – степь кровью обливается.
Яков крепче прижал супругу к себе, целуя ее в щеку, и тихо прошептал:
– Перестань, родная! Пожалуйста! И так тяжело.
Оно взошло! Весеннее утреннее солнце – это не палящая все и вся летняя мачеха. На него можно прямо смотреть, не рискуя обжечь глаза. Утреннее светило как возлюбленная, оно гладит, целует и успокаивает.
Алтын освободилась из тесных объятий мужа и кокетливо заявила:
– Хорошо! Теперь ты мне больше не нужен. Я согрелась.
Яков бережно ухватил плечо супруги и повернул ее лицо к себе. Он долго всматривался в столь родные черты милой Алтын. Несмотря на годы, черные глаза супруги сохранили тот озорной блеск молодости.
– Если твою Алтын в переводе золотом зовут, то мою можно в “змея подколодная” перекрестить, – с открытой завистью сказал ему однажды сосед.
Яков знал, как щедро его одарила судьба. Он был безгранично счастлив и благодарен за Алтын. И в этом признавался он себе не только сейчас, при расставании. Он целовал жену: каждое веко в отдельности, затем лоб, ее губы. Как не пыталась она сдерживать слезы, они все равно непроизвольно текли из ее прекрасных глаз.
– Это не навсегда, милая, – успокаивал ее мужчина.
– Да, конечно, Жаке, – сквозь слезы соглашалась супруга, – как только дом продам, так сразу и приеду. Паспорт-то у меня на руках. Танечка мне и билет на немецкую люхтханзу оставила.
– Да сдался тебе этот дом, – со злостью сплюнул на сторону Яков.
– Не начинай, – миролюбиво погладила Алтын супруга по плечу, – мы же уже все обсудили. Бесплатно он Исинам не достанется. Это уже вопрос чести рода Шукеновых. Тебе с детьми здесь оставаться опасно. А меня аксакалы в обиду не дадут.
Супруг не нашел что ей ответить. Жена напоминала ему сейчас девятнадцатилетнюю настырную дикарку, играющую с мальчишками в лянги25.
Казахские женщины своевольны. Это коренным образом отличает их от остальных восточных народов. Не стоит особо описывать жизнь кочевников. И так понятно, что мужчины постоянно находились с отарами и табунами в степи. В отсутствии супруга казашка оставалась в прямом смысле слова защитницей дома.
Яков не мог изменить ситуацию, не получилось и переубедить супругу. Оставалось искать помощи на стороне. В очередном письме восьмидесяти двух летнему дяде Алтын, полковнику КГБ в отставке, он рассказал, как ведут себя в поселке грабители братья Исины.
Данда Шукенов приехал в Аккемир при параде и регалиях. Его сопровождал тоже постаревший бывший директор совхоза “Пролетарский”. Первым делом они направились в контору элеватора. Нет свидетелей, но ходят слухи, что директор с ходу приставил дуло пистолета ко лбу заведующего и категоричным тоном потребовал, чтобы его сыновья прекратили чинить в поселке произвол. Так ли было на самом деле, никому не известно…
– О! – Алтын всматривалась в тень Илекской низины. – Оказывается, не только мы сейчас не спим.
Теперь и Яков обернулся в ту сторону.
По слабо протоптанной тропинке в это время еще полноводной реки к ним направлялась хрупкая старая женщина. Отсюда, с холма, она казалась черным маленьким муравьем в белом платочке.
– Ассалам Малейкум! – тяжело, переводя дух, приветствовала, поднявшись на бугор Амалия.
– Малейкум Ассалам! – ответил ей старик и указал на скамейку. – Присаживайся к нам.
– А это кто тут нацарапал? – подходя ближе, спросила соседка, тыкая своим костылем в спинку скамейки.
Там на почерневшем от времени дереве виднелись свежие следы ножа: “Хабхабыч + Алтын”.
Все дружно рассмеялись.
– Я это не писал, – категорически запротестовал Яков. Алтын спрятала свою улыбку в рукаве.
– Немыс ага26, тебя и так здесь долго вспоминать будут! – с пафосом заключила Амалия. – А рассиживаться нам, кажется, особо и некогда.
Она снова ткнула своим посохом, но в этот раз в сторону железнодорожного вокзала. Оттуда по тропинке к ним приближались Таня и Виктор.
– Целуй Малю! – толкнула Алтын мужа в бок. – В губы целуй! Кто знает, повезет ли тебе еще раз ее встретить.
Было лишь шесть часов утра, но солнце уже во весь рост высилось над горизонтом. Оно, как всегда, было готово воспевать день, дарить счастье и вдохновение.
– Нам надо будет скоро выезжать, – по-своему приветствовал собравшихся Виктор.
– Я свежий чай заварила, – Таня ухватила женщин под руки, – выпьем на дорожку.
В доме действительно был уже накрыт щедрый дастархан. Стол ломился под наполненными до краев тарелочками и вазочками: сухофрукты, тары27 и талкан28, печенье, курт, конфеты, мед и варенье, сливочное масло, сыр, колбаса казы. С краю дымился паром на электроплитке заварочный фарфоровый чайничек. Рядом стоял эмалированный чайник с кипятком и глубокая пиала со свежими сливками. Таня умело разливала в кисайки, как ее научила свекровь, чай по-казахски: столовая ложка сливок, потом хорошую порцию крепко заваренного черного чая и в последнюю очередь немного кипятка. Настоящий казахский чай должен быть карамельного цвета.
Яков следил за каждым движением рук невестки. Ему хотелось как на фотографиях запечатлеть в своей памяти каждую деталь этого завтрака, каждое лакомство на столе, каждый уголок комнаты и даже цветочки на клеенке. Он до боли в сердце понимал, что это последний раз, когда он сидит за столом своего дома.
– Таня, ты не забудь передать Ёсе мои гостинцы, – перебила мысли Якова Амалия.
– Баб Маль! – опустила между колен руки и демонстративно закатила глаза Татьяна. – Ну сколько можно? Вы мне это уже пятый раз говорите. Забыли что ли? Мы же в Москве у вашего Иосифа останавливаемся. Конечно же, я отдам ему посылку.
– Там главное – шерстяные носки. У него постоянно ноги мерзнут.
Утреннее чаепитие оказалось очень коротким. К дому подъехал и пропибикал автомобиль.
– А что за парень за рулем? – тихо спросил у сына Яков, выходя из калитки двора.
– Мирболат Сексенбаев, – тоже негромко ответил Виктор, – из аккемирских, сейчас живет в райцентре.
– Доброе утро, немыс ага! – водитель подбежал и обеими руками пожал кисть правой руки Якова, в которой он держал чемоданчик. – Давайте, я вам помогу.
– Рахмет! – поблагодарил старик и прижал к груди свой багаж. – Я уж сам. Он легкий.
– С брильянтами что ли? – пошутил Мирболат. – Вы, наверное, меня не помните. Я был тогда совсем маленький, когда вы моему деду разбитый вдребезги в аварии мотоцикл Урал с коляской восстановили.
– Вот, а сегодня ты нам помогаешь. И так должно хат быть в жизни! – философски заявил Яков, пытаясь вспомнить, кто такие Сексембаевы.
Столько лет прошло, сотни мотоциклов довелось починить – не грех было старику забыть внука Сексенбаева.
– Есть еще хорошие люди в Казахстане, – подошла с двумя чемоданами в руках Таня. Она вспомнила, как жена родного брата Мирболата помогла ей, даже нарушая закон, рубли на доллары поменять. Да еще и по хорошему курсу.
Настало время прощаться.
Яков подошел к жене. Алтын стояла у калитки с прижатыми к груди руками. Он обнял ее, а она правой рукой погладила его по шраму на лице.
Старик был готов стоять так вечность, пока ноги держат, не выпуская жену из объятий. Алтын на вид была спокойной, хотя лишь Бог знал, что творилось в эти минуты в ее душе.
Виктор подтолкнул отца, мол ты здесь не один.
– Gute Reise!29 – протянула Якову худую руку Амалия.
– Ты береги себя, – он обеими руками пожал женскую ладонь, – присматривайте с Алтын друг за другом.
Виктор молча обнял и поцеловал мать. Спешно чмокнул в старческую щеку Амалию.
– Мама, – Таня обняла и крепко прижала к себе свекровь, – ты за дом особо не торгуйся. Соглашайся на любую цену.
– Деньги не главное, доченька! – кивая, сквозь слезы соглашалась свекровь. Ей было очень приятно, что Таня впервые назвала ее мамой. – Лишь бы наш дом хорошим людям достался.
Таня кратко обняла и Амалию. Подойдя к задней двери волги и уже открыв дверцу, она как бы вспомнила о чем-то важном и вернулась к Алтын.
Прижалась щекой к лицу свекрови и тихо прошептала:
– Ты поторопись с приездом. Я ведь беременна.
– Опырма30! – воскликнула и всплеснула от радости руками Алтын.
Таня приложила ей палец к губам.
Напоследок Яков, Виктор и Татьяна, не сговариваясь, застыли в проеме открытых дверей автомобиля. Только тут, при расставании, стало очевидным, как им, растерявшимся и в душе плачущим, тяжело было покидать родные места…
Легковушка вывернула на дорогу и двинулась в сторону железнодорожного переезда. Вскоре она скрылась в клубах поднятой пыли.
В кабине автомобиля было душно. И даже приоткрытое окно не избавляло от этой духоты. Яков уткнулся носом в ворот своей рубашки и благодарно почувствовал свежий запах.
Попариться перед дальней дорогой в своей сауне Якову не удалось. Уже давно не подавалась вода в трубопроводы. Выручил сосед Коваль, который кочегарил в маленькой бане для работников железной дороги. Там был свой водяной насос. Открывали ее на выходные дни. Но ради отъезда Хабхабыча Семен сделал исключение и зажег уголь в печи уже в среду.
– Помийся, як пан, один! – на свой лад пожелал он старику легкого пару.
На очередной ухабине Яков ударился подбородком об чемоданчик. Было больно, но старик почему-то погладил свой багаж. И пусть смеется Мирболат про бриллианты, эта вещь была Якову по-особому дорога.
Летом сорок пятого, в Польше, когда немецких пленных гнали пешком на восток, Шмидт заметил в кустах на обочине дороги этот чемоданчик. Надеясь, что внутри может быть что-то съедобное, он прихватил его с собой. Это заметил конвойный. Он заставил Шмидта выйти из колонны и отобрал у него находку. Солдат сбил крошечный навесной замочек и концом штык-ножа осторожно откинул крышку.
– Хрень какая-то, – с досадой отвернулся солдат. Содержимым оказались застиранные детские пеленки и деревянная погремушка.
Конвоир пошел дальше, а Яков сунул чемоданчик под мышку и поспешил догнать свою шеренгу. “Пеленки можно использовать как портянки”, – по-хозяйски на ходу рассудил военнопленный.
Не раз он потом гадал, кому принадлежали эти вещи. Выжил ли хозяин чемодана в этой страшной военной мясорубке…
А еще чаще Яков задавал себе вопрос, почему он вообще подобрал эту находку? Другие пленные, бывало, шутили над ним:
– Ребенком в лагере решил обзавестись?
– В детстве погремушками не наигрался?
– А может, тебе еще куклу найдем, станешь ее в пеленки заворачивать.
Он долго терпел насмешки. Но однажды не выдержал и по-философски им ответил:
– У вас и этого нет. Кроме разбитых ботинок и нестиранных подштанников лишь воздух да мозоли.
Именно в этот момент он нашел для себя ответ на вопрос, почему он подобрал эту вещь? Когда человека лишают главного – свободы, пленнику в разы становится необходимым заиметь что-то свое, личное. Вот, наверное, почему он вцепился в этот чемоданчик. Такая у человека сущность. Ведь у любого, пусть даже самого нищего путника или бродяги, обязательно имеется котомка и посох.
И вот еще, о чем он подумал: пеленки – это ребенок. Ребенок – это семья. Якову хотелось выжить. А эти подобранные вещи чужой семьи давали ему надежду на возвращение домой.
Когда Яков начал собираться в Германию, он знал, какой верный попутчик отправится с ним в дальнюю дорогу. Алтын пыталась убедить мужа взять новый чемодан, который и выглядел солидней, и был гораздо вместительней.
– Нет, мне и этого хватит, – отказывался супруг.
– Туда же, кроме носков и паспорта, больше ничего не поместится, – доказывала свою правоту Алтын.
– А мне больше и не надо.
Женщина махнула в его сторону рукой, мол, делай как знаешь, и со слезами на глазах поспешила покинуть комнату.
Под окном, у изножья кровати, стоял большой резной сундук. Из него Яков бережно достал черный чапан. Это был подарок тестя Кудайбергенова по случаю выхода Якова на пенсию. Халату не было цены. Вернее сказать, он стоил несколько лошадей.
– Спасибо, аке31! – поблагодарил он тогда родственника.
– В этой жизни я его носить не посмею – боюсь запачкать. Я перед богом в нем предстану.
– Носи, немыс, этот чапан живым, – как из Корана наизусть читал тесть, – ведь написано, что Азраил32 заберет тебя в том одеянии, что ты сам себе в жизни сотворишь. И пошито оно будет из твоих темных и светлых деяний. И чем ярче твой наряд, тем ближе твое место к раю. Аминь.
Яков аккуратно сложил чапан и положил его в чемоданчик. Больше туда уже ничего не поместилось бы…
Не успела осесть за умчавшейся в райцентр волгой дорожная пыль, а Алтын уже торопилась и почти силком потащила за собой в сторону вокзала восьмидесятилетнюю Амалию.
– Да не беги ты так, молодуха, – на ходу ворчала Амалия, – тут идти-то три минуты. А Яшин поезд только через три часа здесь пройдет.
– Кому ты рассказываешь? – от возмущения даже остановилась Алтын. – Как будто я сама не знаю расписания поездов. Кто из нас, ты или я, работала начальником станции?
– Ты только на бумаге там числилась. Мы то знаем, что твой Жаке за тебя пахал.
– Ну что за люди! – наигранно возмутилась Алтын, хлопая себя по полу кафтана. – Понапридумывают же.
– Ты лучше скажи, почему на нашей станции пассажирские поезда перестали останавливаться? – сняла Амалия платок и вытерла им вспотевшую шею. Седая коса обрамляла ее голову: – Ведь раньше три или четыре в сутки здесь тормозили. Помнишь, наша Ганна на перроне свои пирожки пассажирам продавала?
– После ее пирожков с протухшей капустой пассажиров, видимо, поносило, – хихикая, прикрыла обеими ладонями свой рот Алтын, – вот и запретили поездам в Аккемире останавливаться.
Амалия тоже не могла удержаться от смеха. Вытирая тем же платком слезящиеся глаза, постаралась все же вернуться к прежнему разговору:
– Парадокс получается. Захочешь сесть на поезд, так нужно минимум час по разбитой дороге на машине добираться до районного вокзала, чтобы потом проехать мимо своего Аккемира.
– Такая логистика теперь, – беспомощно развела руками бывшая начальница станции.
Женщины вошли в привокзальный, кругом огороженный сад. Многолетние высокие деревья спасительно обняли их своей прохладой. Клейкая чешуя распустившихся тополиных почек густо усыпала дорожку. Они пахли медом и над ними кружились шмели. В центре сквера белел круглый фонтан. Правда, его нельзя было теперь так назвать. Из его ржавых труб сейчас лишь слабо лилась, скорее даже капала вода.
– Михайло не стало, и никто не берется починить насос водокачки. – возмущалась Амалия, поглядывая на эту скромную струю. – Молодые не могут или не хотят работать.
– Так было бы за что… – не соглашалась Алтын. – Молодежь умнее нас стала, за дарма пахать не собираются. Нашим железнодорожникам вон уже год зарплату не платят. В совхозе вместо денег хоть зерно и мясо выдают. А путейцам что, шпалами да рельсами семьи кормить прикажете?
– Хорошо, что я коромысло в печке не спалила, – продолжила Амалия, – Опять приходится воду с речки носить. Колонка на улице уже полгода не работает.
Алтын с облегчением сняла с головы тюрбан и кимишек, затем расстегнула верхние пуговицы койлек. Обеими руками, как лебедь взмахом крыльев раскинула в стороны длинные, туго сплетенные две черные косы. Слегка ополоснула ладони и, сложив их лодочкой, терпеливо дождалась, когда они наполнятся холодной живительной влагой.
– Пей! – преподнесла “живую” кисайку подруге.
Амалия охотно удалила жажду.
Второй порцией воды Алтын с величайшим наслаждением умыла сверху вниз лицо, оросила голову и косы. Вытерла вспотевшую шею. И лишь потом правой рукой напилась сама. Подошла к скамейке и облегченно откинулась на ней в тени уже зеленого старого карагача. Рядом поспешила присесть соседка.
– Теперь ты понимаешь, куда я так спешила? – умиротворенно промолвила Алтын.
– А я было решила, что ты одумалась, – беззубым ртом улыбалась Амалия.
– В смысле?
– Представила себе, как ты сейчас взберешься на водонапорную башню, дождешься проходящего поезда и спрыгнешь к своему мужу на вагон.
– У тебя фантазий больше, чем кур в сарае, – отмахнулась Алтын.
– Да есть еще пара. – вмиг стал серьезным голос Амалии. – А вот у тебя мозгов точно не хватает. Почему отпустила Якова и детей одних? Сдался тебе этот дом?
– Дом тут ни при чем. Я уже давно покупателя нашла.
– Так ты ж другое говорила, – не веря своим ушам, Амалия кулачком толкнула Алтын в предплечье, – обманула значит? А зачем?
– Не поеду я в Германию, – повесив голову и опустив руки меж колен, тихо промолвила Алтын.
– Не придумывай. У тебя все документы уже готовы.
– У меня рак, – произнесла это страшное слово и не сдержала слез Алтын, – врачи сказали: жить осталось совсем немного.
Амалия сидела не двигаясь. Казалось, что она забыла, что такое дышать. Сердце старухи билось колоколом. Лишь через некоторое время она нашла в себе силы и костлявой рукой осторожно взяла ладонь Алтын.
Надо понимать, что означает взять человека за руку. Это движение важнее, чем все объятия и поцелуи, и его обычно дарят только самым близким людям. Рука в руке порой сильнее всех остальных жестов и эмоций, ибо это самая неподдельная и прочная молчаливая поддержка в минуты человеческого горя и одиночества.
Амалия, наверное, как никто другой знала, что такое смерть и что она неизбежна. Именно поэтому она даже не попыталась успокаивать Алтын, а лишь дала подруге почувствовать, что она рядом и постарается облегчить ее последние дни жизни.
Так они и просидели несколько часов, пока не услышали вдали гудок приближающегося скорого поезда.
***
На вокзале Кандагача семья Шмидт поблагодарила и распрощалась с Мирболатом.
– Передавайте привет всем нашим немцам в Германии, – сказал на прощание парень, – я вот тут купил у одного немца дом, скотину и бахчу. Эта волга мне тоже от немца досталась. А если у меня так много немецких вещей, то я тоже считай теперь ваш! Витя, пришлешь мне вызов на ПМЖ в Германию?
– Заведи себе еще немецкую овчарку, – смеясь вмешалась в разговор Таня, – вот тогда смело можешь немцем записываться.
До Москвы им предстояло ехать почти двое суток. Так получилось, что у Якова и Татьяны с Виктором места оказались в разных вагонах. Яков не переживал. Ему даже хотелось сегодня побыть наедине.
Раздался свисток проводника вагона. Поезд тронулся. Двери закрывали уже на ходу. Через двадцать минут они проедут Аккемир. Яков прильнул правым глазом к грязному окну тамбура.
В просторной степи уже за километры виднелись десятиметровые водонапорные башни. Вскоре появилось и само здание вокзала. А через пару минут Яков увидел две крохотные фигурки Алтын и Амалии. Они одиноко стояли на перроне. Старушки не могли видеть в окнах мимо проносящегося скорого поезда лицо и фигуру Якова. Но они знали, что он там и что он машет им на прощание.
Поднятыми к небу руками они махали ему в ответ. Как колосья пшеницы на ветру. Плавно, тихо и долго. Даже когда поезд уже скрылся среди лесопосадок карагача – женщины не опускали рук.
В одно мгновение все осталось позади. И ставший родным казахстанский Аккемир, и река Илек с его белоснежными известняковыми кручами, и его дом, и добрые казахские, русские, украинские и татарские и всех других национальностей друзья и соседи, и эти два самых близких его сердцу человека…
Считай, что вся его жизнь промелькнула в мгновение за стеклом тамбурных дверей.
Якову хотелось сорвать стоп-кран и выскочить на родной станции. Но назиданием звучали в голове слова Алтын:
– Ты должен вывести детей в Германию. А я приеду следом…
Поезд скрылся за горизонтом. Алтын, захлебываясь слезами, неустанно гладила Амалию по голове. Серебро казахских колец на смуглых пальцах сливались с седой косой немки:
– Курбым-жаным33! Ты только меня одну не оставляй. Пожалуйста!
– Куда же я тебя брошу? Мы ведь дважды породненные души…
Проводив с вокзала соседку домой, Амалия пересекла одну из главных улиц Аккемира и остановилась у калитки забора своей саманки. Взглянула по сторонам. Ограждение давно уже нуждалось не то что в ремонте – скорее в замене. Деревянные штакетины крошились в руках и сыпались между пальцев как опилки. Зимние морозы и летняя жара быстро приводили в негодность и так не особо прочную древесину. За 25 лет жизни в поселке ей пришлось уже четыре раза их менять. Вот и снова, опорные столбы у основания уже почти сгнили и загородка шаталась от малейшего дуновения.
Ветер, этот беспощадный повелитель степи, вдоль и поперек исхлестал снегом и дождем стены землянки. Черные тени исполосовали глубокими линиями и бороздками известь прошлогодней побелки. Непогода мелкими воронками отковыряла глиняную штукатурку. А под одним из двух окон отвалился в метр шириной толстый слой намазанной глины, оголив неровную кладку с соломенными прожилками самана.
Несколько лет назад ее приемный сын Иосиф в последний раз основательно отремонтировал дом. Но так устроено это капризное жилье из глины. Год не поухаживай за саманкой, считай пропала. Поэтому Амалия каждое лето как могла сама месила глину и латала дыры стен. Но в этом году у нее точно не было желания этим заниматься. Да и смысла она уже в этом не видела. Кому сдалась ее лачуга? Доживет ли она сама, восьмидесятидвухлетняя женщина, до следующего года? А завещать-то некому. Дочерям, живущим теперь на далеком Сахалине, эта рухлядь и даром не нужна…
Хозяйка дома устало присела у входной двери на завалинку. К ней подбежала и взобралась на колени рыжая кошка.
– Царапа, одни-одинешеньки мы теперь, – Амалия обеими ладонями взялась за морду единственного, оставшегося в ее доме живого существа, пытаясь заглянуть ей в глаза.
Своенравной кошке с заслуженной кличкой это явно не понравилось, и, поцарапав хозяйку, она вырвалась и убежала. Посмотрев на бескровные ранки и смахнув содранную кожу рук, женщина вдруг поняла, что даже животному не нужна больше ее ласка.
– Господи, ну почему ты молодых забираешь? – подняв руки к небу в сердцах пробормотала Амалия. У нее не было сил разрыдаться. Хотела бы, но не могла: – А я живу и живу… Что тебе толку от меня, старой?
Вместо ожидаемой в таких случаях молитвы она вполголоса стала просто перечислять имена близких ей людей, кого уже успела отнять у нее смерть:
– Коленька. – первым делом упомянула Амалия своего единственного сына. – Злой дух Карачун, приносящий людям смерть в раннем возрасте, уже давно призвал к себе восемнадцатилетнего парня.
– Саркен, – вспомнила она своего мужа, двоюродного брата соседки Алтын. Супруг был на тринадцать лет моложе Амалии, но и он уже покоится в бейит.
– Родители Саркена: Жамиля и Мурат. Вроде понятное дело, что их нет в живых. Они, хоть и ненамного, но были старше Амалии. Жалко только, что пожили они всего чуть больше полувека. Никто из них до пенсии не дожил. Несмотря на то что Амалия их сыну в матери годилась и имела ребенка от первого брака, они с открытым сердцем и душой приняли ее в свою семью. Даже больше – были ей искренне благодарны за то, что она согласилась выйти замуж за их сына-инвалида. Пусть покоятся в руках Аллаха. Аминь!
– Галина, лучшая подруга в Аккемире, сына которой Амалии пришлось вырастить. Совсем молодая, надломленная долгими годами сибирского заключения, она отправилась вслед за своим мужем в мир иной.
Да что там говорить, Амалия была старшая среди детей семьи Лейс, но пережила всех своих пятерых сестер и единственного брата.
– И в этом твое, Божье, распределение? – ее бездонные серые глаза вопросительно смотрели в небо. – Вот как понять, кому и сколько ты даешь жить?
Амалия просидела на завалинке до темноты. Все еще глядя на поцарапанную кошкой руку и, перебирая в памяти всех ушедших, она невольно вспомнила своего первого мужчину – Давида Шмидта, отца их внебрачного сына Николая, и с горечью подумала, как быстротечна жизнь и как несправедливо много в ней потерь и расставаний…
Давид. Кузнец в чужом краю
И дернул же черт красавицу Ингрид, одним воскресным днем спешившую на молебен в церковь пригорода Ганновер, перебежать дорогу мчавшейся двухместной карете барона фон Каленберг. Мгновенно отреагировав на дорожную помеху, кучер успел сильно натянуть вожжи. Подчиняясь до крови впившимся в скулы кольцам металлической уздечки, два черных жеребца стали резко тормозить, пронзительно заскрежетав железными подковами по брусчатке. Сидевший в карете на подушках толстый и расфуфыренный богач, находящийся в сладкой дремоте, был, мягко сказать, потревожен. Его так дернуло по ходу движения, что он чуть ли не ударился лбом о переднюю стенку. Парик, украшенный с боков и над лбом многочисленными буклями, слетел к ногам сидящего, и облачко белоснежной пудры долго еще витало по закрытому кузову экипажа.
Возмущенный пассажир громко выругался, перекрестился и, натянув на голову слетевший парик, стал поносить на чем божий свет стоит бестолкового и безрукого кучера. Прихорошившись, он осторожно отодвинул шторку из малинового бархата и выглянул в окно дверцы.
Внизу, на рыже-оранжевом ковре из опавших листьев клена, лежало юное создание. Пышная серая шерстяная с красными разводами юбка девушки при падении чуть задралась вверх, представив созерцателю стройные ножки в белых вязаных чулках и красиво раскрашенных деревянных башмаках.
Красавица застенчиво прикрыла ноги, поднялась и, отряхивая прилипшие к юбке листья, не переставала произносить свое умоляющее “Verzeihen Sie mir34”.
Сальные глазки барона забегали и, уже выходя из кареты, он слащаво осведомился:
– С каких небес к нам этакий ангел спустился?
Господин фон Каленберг, как говорится, влюбился с первого взгляда и по уши…
С того воскресного дня жизнь не только Ингрид, но и всей ее семьи превратилась в сущий ад. Отец девушки, местный кузнец Вольфганг Шмидт35, даже не мог предположить, что попадет в такую беду.
Богатый аристократ не давал шестнадцатилетней девушке проходу. Искал с ней встречи, дарил какие-то подарки.
– Была бы хоть маленькая надежда, что он на ней женится, – рассуждал отец, – можно было смириться и с его старческим возрастом и телесными недостатками. А так ведь только поиграет и выбросит.
Родители Шмидт в ужасе понимали, что их дочке хотят уготовить участь метрессы. Три старших брата Ингрид, готовых своими жизнями спасти и защитить честь любимой сестренки, пошли бы на крайние меры. А сил у сыновей кузнеца хватало. Это пугало отца. Он то и дело одергивал отпрысков, чья кровь закипала, когда в очередной раз на пороге их дома появлялся незваный ухажер.
Избалованный жизнью крупный земле- и домовладелец не мог терпеть отказов. Ему еще не доводилось от плебеев слышать слово “нет”. Он как раз относился к категории людей, которые верили, что силой можно стать милым. И хотя городская должность в ратуше и очень влиятельная семья его супруги не позволяли ему открыто заводить любовниц, казалось, их у ловеласа было по две на каждой улице. Но такой красавицы, как Ингрид, он еще не встречал.
Догадываясь и чувствуя, что семья кузнеца могут быть ему помехой, барон за солидное пожертвование попросил священника о маленькой услуге. Тот должен был пустить слух, что кузнец стал нести ересь и что вся семья Шмидт язычники и поклоняются духам огня.
И действительно, вскоре народ стал обходить кузню стороной.
– Чем черт не шутит! – рассуждали прихожане.
Даже завсегдатаи теперь шли со своими заказами в другую часть города, тем самым лишая Вольфганга заработка. Апогеем несчастья стало еще и то, что кузню подожгли.
Вся семья Шмидт неустанно в ведрах таскала воду из колодца, пытаясь потушить огонь. Кузнец сквозь дым и пламя спасал из пылающего здания свой нехитрый инструмент, формы и заготовки. Но когда он, обжигая руки, вынес оттуда самое главное свое богатство, уже горячий амбосс36, за его спиной рухнула кровля мастерской.
Трудно сказать, был ли пожар частью плана оскорбленного отказом барона или все же личной инициативой особо религиозных и запуганных соседей, но он в буквальном смысле слова пустил семью Шмидт по миру.
– Нам здесь жить точно не дадут, – запричитала жена кузнеца, глядя на еще дымящиеся остатки кузни, – уезжать надо отсюда.
– Спасибо тебе, святой отец, – многозначительно произнес Вольфганг и перекрестившись, демонстративно поклонился в ту сторону, где над черепицей домов виднелся шпиль католической базилики.
Домочадцев очень удивил этот жест, ибо они давно уже знали, что именно священник устроил им травлю.
– Отец, а с чего это ты его благодаришь? – гневно вспылил старший сын. – Мы же по его вине пострадали.
– Так то оно так, – выдержал паузу Вольфганг, обдумывая, как правильно объяснить семье ход своих мыслей, – но ведь тот же падре своей рукой прибил на двери храма и наше спасение.
Кузнец поведал близким про вывешенные на всех значимых зданиях города печатные копии манифеста их землячки, тридцатитрехлетний Софии Августы Фредерики Ангальт-Цербской, ныне императрицы и самодержицы всероссийской Екатерины Второй. В нем оглашалось: – "ведая пространство земель Нашей Империи, между протчаго усматриваем наивыгоднейших к поселению и обитанию рода человеческого полезнейших мест, до сего еще праздно остающихся не малое число, из которых многия в недрах своих скрывают неизчерпаемое богатство разных металлов; а как лесов, рек, озер и к коммерции подлежащих морей довольно, то и к размножению многих мануфактур, фабрик и протчих заводов способность великая". Этим указом Екатерина Вторая заявила о своем намерении увеличить число российских подданных за счет переселенцев с Запада, прежде всего – немцев.
Семья Шмидт не стала ждать, когда на сборном пункте Ганновера наберут достаточное количество желающих переселиться в Россию. Продав дом и погрузив на телегу домашнюю утварь и кузнечный инструмент, они тронулись в путь. Вольфганг даже ни разу не оглянулся, не одарил прощальным взглядом те места, где родился он и его дети, где похоронено не одно поколение предков. В те минуты он больше думал о будущем. Их дети, считай, уже выросли, но кузнец даже слова не обронил, когда его супруга самовольно водрузила на телегу тяжелую, кованую, на изогнутых опорах продольного качания, с медными декоративными элементами семейную колыбель. Ведь именно ради будущего потомков они решились бежать на чужбину.
Он еще не знал, что впереди их ждет тысячеверстный и многомесячный маршрут: из порта Любек, на английском пароходе через Балтийское море в Кронштадт, пересадка на небольшое суденышко, флотилия которых повезет их через Санкт-Петербург верх по реке Неве, по Шлиссельбургскому каналу в Ладожское озеро и дальше по реке Волхов до Новгорода, оттуда вниз по реке до города Торжок, а потом на подводах, а позже и на санях через Кострому, Белозерск, Кирилов, Петровск и Саратов…
Им выпал долгий и изнурительный путь, который пройти будет суждено не каждому. Дорогу после Торжка переселенцы нарекут “Birkenkreuzweg37”. Ее по обочинам в те годы действительно усеют мноржество могилок немцев-переселенцев с наскоро сколоченными из молодых березок крестами. Под одним из них семья Шмидт похоронит свою семнадцатилетнюю Ингрид, скончавшуюся в пути от лихорадки.
В Саратове Канцелярия опекунства передала выходцев из Ганновера в руки старосты одной из уже заложенных колоний господину Мюллеру, в сопровождении которого Шмидты преодолели последние сто верст вниз по течению Волги.
В поселении, куда их привезли, уже во всю кипела жизнь. Здесь стояло множество свежесрубленных деревянных домов и две церкви: католическая и лютеранская. На берегу Волги достраивали кузню из дикого камня. Оказалось, что на чужбине кузнеца уже ждали. Вольфганг Шмидт был безмерно польщен.
Его первым достойным заказом стало поручение старосты оформить вывеску. В выструганную широкую и толстую дубовую доску кузнец поочередно умело вбил еще горячие, мастерски выкованные готические буквы. Каждый пеший или всадник, пересекая границы общины, задерживался, любуясь неожиданной для русской земли надписью “Dorf Müller38”.
Отныне здесь, на восточных склонах Приволжской возвышенности, католикам из Баварии приходилось уживаться с лютеранами, меннонитами и баптистами из германских княжеств Изенбурга, Дармштадта, Саксонии и Ганновера.
На зависть соседним русским деревням в селе Мюллер жили зажиточно. В пик его расцвета здесь имелось все: частная школа и министерское училище; врачебный и ветеринарный пункты; ссудо-сберегательная касса; Gasthaus – так немцы называли поселковый трактир, маслобойня и чудо техники тех лет, редкость для России – паровая мельница М.Кауфмана. Еженедельно по пятницам в селе проходили базары, на которые съезжался разный люд из ближних и отдаленных поселений. В лавках предлагали свои товары местные владельцы сарпинковых39, кожевенных, вязальных, столярных и каретных мастерских…
***
