– Надо Кирюшу кормить, – наконец говорит Оля и, так и не сняв пальто, достает кастрюлю, роется на полках в поисках крупы. Банка как в воду канула, и вот Оля уже швыряет на пол пачки, пакеты, миски. И ревет.
– Ну все-все, Оль.
Объятия матери хрупки и невесомы, как будто оголодавшая и исхудавшая за зиму птица решила пригреть Олю под своим крылом.
Оля ревет без слов – воет, и с воем и слезами как-будто уходит обида. Мама гладит Олю по спине и все это кажется бесконечным: Олин плачь, обида и материнское «ну все-все» …
Утром Оле очень хочется никуда не идти. Будильник звонит, как всегда, в шесть тридцать, но Оля не встает, не шлепает босыми пятками в ванную, а остается в постели. Утро едва теплится за горизонтом, это еще только обещание рассвета. За окном жидкая мгла, вылинявшая из чернильного в серый. Оле паршиво. Оле очень-очень паршиво. Она сучит голыми ногами под одеялом потирая то одну, то другую. Рука сама тянется к телефону – позвонить, сказаться больной и, несмотря ни на что, стоять на своем – не приду. Но Оля так не умеет.
Никогда не врала, а начинать уже поздно. Вранье, как спортивное воспитание и любовь к чтению, должно начинаться с детства.
Из зеркала на Олю смотрит хмурая, опухшая от слез женщина. Женщина именно, уже не девушка. Оля наклоняется и внимательно осматривает свое лицо, кожу, приподнимает пальцами верхние веки, уголки бровей. Натягивает в разные стороны кожу от подбородка к ушам. Когда она в последний раз красилась?
Давно.
Оля вздыхает, достает из тумбочки косметичку. Находит в ней тушь, карандашик для бровей, помаду, румяна. Послюнявив кончик карандаша, Оля рисует брови. Они получаются какими-то чужими, как будто их изъяли у другой женщины и, в качестве гуманитарной помощи, всучили Оле.
Она стирает их ватным диском.
Да, наверное, так и к лучшему. У Оли ведь есть Кирюша, чего еще нужно? А вдруг Оля, накрасившись, так похорошеет, что в нее возьмет, и влюбится какой-нибудь мужчина. И конечно начнет дарить ей подарки, звать на свидания, в кино, в рестораны. А затем надумает жениться и сделает ей предложение… и тогда-то Оле и придется признаться, это все не она, это только косметика, а она – это Оля, у которой есть Кирюша, и ничего ты с этим не поделаешь.
Оля открывает шкаф, и вынимает наугад кофточку и юбку, одевается не глядя, складывает сумку и уже собирается выходить, но взгляд предательски падает на кухонный стол – на коробочку. Оля быстро воровато оглядывается и, схватив ее, сует в сумку, точно украла.
Всю дорогу до школы коробочка жжет Олю через сумочную ткань. Это плохая вещь, она плоха, потому что ее принес Андрей. Кинул ей, как подачку, как отговорку, точно в жерло своей вины, чтобы чуточку, хоть немного унялось это проклятое чувство.
Оля может простить Андрею, что он не любит ее. Так случается – приелась, понял, что не его человек… Но то, что Андрей не любит Кирюшу, Оля простить не может.
Когда Кирюшка только-только родился Андрей с ума сходил. Так любил его, точно весь мир и пальчика Кирюшкиного не стоит. И ночью и днем готов был сидеть у его кроватки, сам его успокаивал, сам мыл и менял подгузники. А потом выяснилось, что с Кирюшей что-то не так.
Оля поняла, что Андрей ее не любит, когда Кирюшке было полгода. По предательскому красному пятну под воротом рубашки. Совсем как вчера.
Но то, что Андрей больше не любит и сына, Оля не могла понять еще очень долго. Куда она делась, эта любовь? Утекла, растворилась в горе и несправедливости? Как вообще умирает любовь? Разом – ежесекундно или крошится по кусочку день за днем, трескается и осыпается от каждого Кирюшкиного вопля, гримассы, действия – не такого, как надо…
И все же, гнусный смартфон жжет Оле ребра сквозь сумку.
В школе Оля барабанит пальцами о стол от нетерпения. Урок длится и длится, в тишине контрольной раздражающе громко тикают часы и скрипят ручки о бумагу. Дети пишут в своих новых тетрадях – свежекупленных, чистых, еще почти пустых. Белизна страничных листов трепещет в лучах утреннего солнца, такая хрупкая, такая мимолетная. Оля любуется ей, и все же в мыслях приказывает часам идти быстрее. Звонок встречают стонами и тихими проклятиями, в классе начинается возня, головы вертятся, как на шарнирах, а глаза так и мечутся, стараясь урвать хоть один лишний ответ в чужой, летящей мимо к учительскому столу, тетради.
Оля стучит колпачком ручки по столу, как судья на заседании.
– Сдавайте тетради, время вышло.
И следом:
– До свидания, Юлечка, до свидания, до завтра ребята.
Гвалт перемены нарастает за дверью, как рев бури. Оля торопливо берет сумку и погружается в море маленьких быстрых тел, несущих друг друга единым потоком, в котором никто уже точно не знает, куда он идет, и туда ли хотел изначально. Оля плывет среди детей – медленная, фундаментальная, точно заземленная по сравнению с их легкими эфирными телами. Оля чувствует себя фрегатом в волнах – таким большим, таким полновесным – набиваемым с курса.
Кабинет Дашки оказывается заперт на ключ, и Оля стучит в него своим секретным стуком: три раза, один и снова три.
Дашка отпирает моментально, она поспешно доедает булочку с повидлом из столовой, а в руке ее дымится только заваренный чай. Она опасливо озирается и быстро пропихивает Олю внутрь.
– Я уж думала кто-то из детей на консультацию пришел, – выдыхает она. – Никакого от них спасенья, постоянно говорю родителям первоклашек: не заводите вы хомячков, дети еще не готовы столкнуться со смертью.
Оля хихикает, а Дашка наливает ей чай.
– Чего обедать не идешь? Сегодня суп рыбный, твой любимый, весь подвал им провонял.
– У меня к тебе просьба есть.
Дашка смотрит на нее подозрительно, в тайне надеясь, что Оля уже забыла о Парфенове и ее, Дашкином, экспертном мнении.
– Ну давай, рассказывай, – неуверенно мямлит она, и Оля, к Дашкиному счастью, вдруг достает из сумки коробочку и, со смущенный видом, подталкивает ее к Дашкиной руке.
– Даш, ты меня пользоваться научи? – просит Оля. Ее щеки слегка розовеют, и Дашка отмечает какое у Оли по девчоночьи наивное, открытое лицо.
– Ты что, смартфоном пользоваться не умеешь? – вскрывает Дашка коробочку.
Оля неловко пожимает плечами:
– Я все как-то кнопочным… Когда покупала, смартфонов еще не было, а потом Кирюшка, сама понимаешь, не до этого было.
Даша понимающе кивает, уж ей ли не знать про Олины реалии.
– Для начала, попробуем включить, – распоряжается она и с усилием давит на кнопку.
Телефон мертв.
Оля беспокойно ерзает, заглядывая в темный экран.
– Не работает? – и тут же добавляет: – Так и знала! Раз в жизни принес подарок, и тот сломан!
– Кто принес-то? – уточняет Дашка, роясь в ящиках стола.
Оля прикусывает язык, но поздно. Говорить ей явно не хочется, но это же Дашка, как ей не скажешь?
– Андрей, – вздыхает Оля.
Даша выуживает из бардачных ящиковых недр черный провод и принимается тыкать им в телефон.
– Лишь бы подошло… – бурчит она тихо. – И что ему от тебя нужно было?
– Отсрочку по алиментам, – Оле стыдно говорить, точно это она своему ребенку деньги платить не хочет.
Даша качает головой – не удивленная, не расстроенная. Даже не сочувствующая. Но Оля этого не замечает: экран расцветает тусклым голубоватым свечением.
– Заряд кончился, – поясняет Даша, – он тебе зарядку то хоть выдал?
– Нет, только коробочку.
Дашка хмыкает:
– Вот же собака, – и смеется, – телефон лишний у него нашелся, а денег нет.
И Оля вдруг, сама того не ожидая, выдает:
–Да понимаешь, у него ведь дочка есть, ей и подгузники, и прикорм, и по врачам надо, и машина, говорит, сломалась. Ну нет денег, потом отдаст, он ведь всегда вовремя платил, даже и не думал лишнюю копейку Кирюше пожалеть.
У Дашки сердце щемит от Олиной доброты и глупости. Она ведь любит, думает Дашка. Всех любит, даже этого Андрея, а себя не любит. Дашке от этого очень грустно, но и помочь она не может. Дашка-психолог очень хочет с Олей поговорить, раскрыть ей глаза, но Дашка-подруга знает, это дорога в один конец – конец их дружбы. Добрая глупая Оля на самом деле совсем не хочет прозревать, и любой, кто сдёрнет с нее эту старательно намотанную вуаль, станет первым врагом в списке.
И Дашка вздыхает и молча смотрит в оживающий экран и никак не отвечает Оле. Пусть себе жалеет, и любит, и думает, что все вокруг и впрямь такие хорошие и правильные, как в ее голове.
– Чему ты научиться-то хочешь? – переводит Даша тему.
– Мне надо видео в интернете смотреть, Андрей сказал, там Кирюшке мультик включать можно – развивающие.
Дашка понимающе кивает.
– Это можно, главное смотри, что ребенку включаешь. Интернет-дело такое – никаких границ. И хорошо, конечно, но и плохо бывает тоже.
Дашка что-то настраивает, а Оля смотрит. Даша говорит про wi-fi, и Оля отчаянно делает вид, что все понимает. Ей очень стыдно.
Одно дело, слышать непонятные слова от детей – они слиты со своим временем воедино, это потом время пойдет вперед, а они останутся. Но если Оля не в состоянии понять Дашку – это дело совсем другое.
За считанные годы после рождения Кирюши, Олю оторвало от современного хода времени. Замуровало в мгновении, заперло в хрущевке, как экспонат: а это вот Ольга Дмитриевна, человек разумный, но не современный, редчайший представитель культуры 90-х – на стене ковер, телефон с кнопками, Интернет – космические волны, от которых взрываются мозги. Не щелкайте, пожалуйста, вспышками, экспонат биться всего, чего не понимает.
Даша смотрит на нее своими глазами-рентгенами. Она все видит, все знает, от Даши не скрыться. Оля тупит глаза, этот Дашин взгляд невыносим. Она привыкла к безразличным глазам прохожих, к полным отупелой заскорузлой тоски глазам матери, к разочарованным, подернутым веселой презрительной ноткой, глазам Андрея. Но Дашка никогда не смотрела на Олю так – свысока. Как на глупую. Так дети на детской площадке всегда смотрят на Кирюшу.
– Ты сегодня как обычно заканчиваешь? – вдруг зачем-то интересуется Даша.
Оля кивает.
–Вместе с тобой пойдем, интернет подключим. Ничего делать не нужно будет – только деньги раз в месяц клади, и готово.
–– е надо, Даш, я разберусь.
– Никто и не сомневается, – Даша улыбается, и Оля понимает – и вправду, не сомневается.
Глава 7 Оля
– Да как оно подключается? Ни черта же… А! Вот!
Оля щурится в яркий, до слезливой рези в глазах, экран телефона. Мама за стенкой сонно шаркает по полу – проверяет Кирюшку, прежде чем уснуть. Свет в кухне погашен, свет в окне напротив – горит.
В правом верхнем углу смартфона появляется значок сети. Оля прикусывает язык от нетерпения. Даша ей все показала – куда нажимать, что писать, где смотреть.
В вопрошающую строку поиска Оля тут же вводит «мультики, развивающие», и пару минут честно и даже старательно изучает подборку. Те, что нравятся, выписывает на листочек по названию, как сохранять, еще не научилась, ну, да и Бог с ним.
Отмотав две страницы с подборками, Оля стирает старый запрос и, не успев даже задуматься, вводит: «Мерседес, стоимость».
Модель Оля не знает и тыкает наугад, на те, что похожи. От цифр у Оли начинает подрагивать нижняя губа. Они, совершенно до этой минуты аморфные, вдруг материализуются во всем блеске и золоте перед Олей.
«А ведь они существуют – такие деньги», невольно думает Оля и тут же краснеет. Конечно же существуют, но не в реальности Оли. Такие числа, по ее пониманию, должны быть гипотетическими, применяемыми только в задачах по выш-мату.
Оля резко и раздраженно откладывает телефон. Без него тишина квартиры становится отчётливее и весомей. Оля притягивает колени к груди, обвивает их руками, кладет на них голову. В темноте, точно единственная звезда в чернильной ночи, горит окно напротив. Два человека ведут беседы, пьют свежий, дымком струящийся, чай.
Свои подглядывания Оля по-умному называет «культурологический интерес». По правде же, в ее интерес нет ничего культурологического. Она наблюдает за этими незнакомыми ей, чужими людьми так долго, что ей уже кажется, будто они родные. И живут они вместе, просто по странному молча. Оля невидимкой ходит меж них, пьет с ними чай, слушает разговоры. Оля призрак.
Оля прижимается горячим лбом к ледяному стеклу – по утрам оно уже подернуто инеем. За мутной синеватой пеленой оранжевый огонь ИХ жизни манит ее неудержимо. Оля вспоминает бьющегося о лампу мотылька, бабочек, сгорающих в кострище. Когда сам ты во тьме и холоде, жизнь отдашь, чтобы чуток погреться.
Андрей забрал с собой все – свою любимую кружку, все свои мелочи в ванной вроде каких-то булавок, лезвий от бритвы, лосьонов. Оля злорадно вдогонку бросала ему их совместные фотографии – ничего не пожалела, все уничтожила, вышвырнула из жизни, едва не избавилась от единственной фотографии из роддома, потому что там они тоже вместе – втроем.
Пустота уже несемейной жизни пролилась на Олю как ведро с водой – отрезвляюще и бодряще. Поначалу злость стегала ее как кнут, и Оля радовалась, радовалась свирепо. А потом начала замечать, как хватает пустоту, вместо привычно стоящей раньше вазочки. Как тоскует по большой Андреевой кружке, из которой любила пить кофе. Как много места в ее шкафу.
Эти мелочи подкашивают Олю каждый раз, подтачивают изнутри, выедают огонь ее злости.
Кирюшка понемногу заполняет пустоту, но его маленькое существование не может заменить большое и ощутимое бытие Андрея. Кирюшкины игрушки вместо одежды и ботинок, Кирюшкины смешные, а иногда очень страшные звуки, вместо Андреевого голоса.
Оля позволяет себе эти мысли только ночью, глядя в окно напротив. Так они не столь мерзкие, не столь больно жалят – ведь есть счастье, у кого-то ведь все хорошо, а значит однажды так будет и у Оли.
Вздохнув, Оля снова берет телефон в руки. «Уроки макияжа» – вводит она в строку поиска.
Глава 8 Оля
Утро застает Олю в легком волнении. Она не выспалась, но не замечает этого. Едва оживает будильник, Оля шлепает босыми ступнями в ванную и открывает заветную косметичку. В ней нет всех этих штук с заумными названиями, вроде хайлайтера, но Оля уверенно берет карандашик для бровей, по традиции слюнявит и деловито кидается в бой.
Сегодня на Олю смотрят. Оля скромно улыбается в шарф, только горящие девчоночьи глаза поблескивают и выдают ее радость.
Школа встречает ее удивлением на лицах учеников. Оля идет гордо. Впервые за долгое-долгое время, а может и вовсе впервые, Оля смотрит не в пол.
Она проходит мимо зеркала, и мельком бросает на себя взгляд – Оля чувствует себя красивой.
На уроке тишина. Ученики молчат. Двадцать с лишним пар глаз приковано к Оле. Когда еще такое было? Они едва перешептываются, через класс по красивой длинной дуге пролетает тройка записок. И все. Урок проходит в молчании.
Оля довольна собой. Она ищет себя глазами в любой мало-мальски отражающей поверхности – в савдеповской еще лаковой столешнице, в морозном льдистом окне, в выпуклой, как рыбий глаз, столовской ложке. Оля сегодня красивее всех.
Дашка выуживает ее в коридоре, без слов аккуратно берет под локоть и деликатно, но с силой уводит в свой кабинет.
– Ты дура что ли? – восклицает Дашка, едва дверной замок находит свою вторую створку.
– Даш, – робко возражает Оля.
– Ты зачем так размалевалась?
Даша горестно вздыхает, присаживается на край стула, качает головой.
– Ученики только о тебе и говорят – в коридоре услышала. Смотрю – а ведь правду говорят!
Оля краснеет, но под румянами этого не видно.
Даша снова вздыхает, еще протяжнее и тяжелей.
– Ладно, – говорит она, – принесла с собой?
– Что принесла?
– Да косметику свою, Оль! – взрывается Даша.
– Нет, – отвечает Оля тихо.
– Нет, – повторяет эхом Даша и задумчиво, словно во сне, идет к своему столу, выдвигает ящик, достает матерчатую сумочку.
– У меня немного, но уж что есть.
Дергается дверная ручка, но дверь заперта.
– Дарь Санна, я на консультацию пришел, открывайте! – пищит мальчишеский голос.
– У меня обед! – не отвлекаясь кричит Дашка.
– Какой еще обед!? – дверь начинают пинать ногой. – Большая перемена давно закончилась!
Закатив глаза, Даша отпирает щеколду и высовывает голову в щелочку.
– А я тебе не собачка по звонку есть.
Любопытный детский глаз так и норовит углядеть что-то за Дашиным телом.
– Я на вас директору нажалуюсь!
– Угу, и первый же пожалеешь! Топай давай, Семенов.
– Дашка дура! – кричит он в последней попытке вразумить упрямую Дашу.
Но та, показав ему язык, равнодушно закрывает дверь.
– Ты чего это? – ошарашенно спрашивает Оля.
Даша машет рукой:
– Он ко мне пятый год уже ходит «консультироваться». А по правде, мы с ним просто чай пьем.
– Родители у него – продолжает Даша погрустнев, – очень занятые люди. На ребенка времени нет. В день рождения он сам, в новый год – один. Вот он мной и компенсирует. Ребенку, хоть свой хоть чужой, нужен взрослый.
– Ничего, – добавляет она, – просопится, пропыхтится и придет.
– Ну, ты как это все сотворила-то? – обращается Даша к Оле.
Оля молчит, и Даша жалостливо вскрывает косметичку.
– Ты на малолеток то не смотри. Им чем ярче – тем лучше. Они так себе пиар создают, – и тут же машет рукой, мол, не бери Оля в голову, – а нам с тобой такой раскрас уже не подходит. Ты вот кто у нас? Девушка осень?
Глава 9 Оля
Мерседес за несколько дней успел поселиться у школьного входа. Яркий, поблескивающий на редком, почти зимнем уже солнце, он всякий раз мозолит Оле глаза.
На все предложения пойти наконец к директору, Даша отвечает уклончиво: «Да-да, вот только заполню бумаги… Допишу статью… Вымою кружку… Придумаю отговорку получше…»
Оля стоит – руки скрещены на груди. Мерседес просвечивает ярко-алым в прорехах меж голых ветвей деревьев. Раньше, за чахлой бурой листвой, его не было видно, но теперь…
Оля в своём созерцании не одинока. Младшеклашки, выстроившись вдоль окон шеренгой, стоят в молчаливом благоговении.
– Я, когда в девятый класс пойду, у меня тоже такой будет! – говорит один. На лице его религиозный восторг, рот приоткрыт, весь он, сколько есть росту, макушкой и острым носиком тянется к потолку, чуть не взлетает от сладостного предвкушения обладания.
– Ага…– тут же возвращает его на землю товарищ. – Ты сначала кроссовки новые купи, у тебя вон, ботинок землю ест.
И гогот.
В кабинет директора Ольга входит решительно:
– Валерий Ренатович, можно?
– Ой, Оленька Дмитриевна, – встречают Олю улыбкой, – заходи, заходи. Тебе чайку?
Оля качает головой:
– У меня просьба к вам, важная.
Валерий Ренатович – лысый, с покрытым старческими пятнами черепом, кругленький, как и его юбилейный возраст – 60.
Слова Оли отзываются в нем больным, давящим на сердце предчувствием.
– Кто, что натворил? – спрашивает он.
Оля присаживается напротив, Валерий Ренатович ослабляет галстук и, взяв со стола бумаги, машет ими, как веером.
– Пока никто ничего не натворил, – примирительно говорит Оля, – но может!
–Ну не томи, не томи, говоришь вечно загадками своими литературными. У нас же не урок поэзии, в самом деле, Оль! Говори давай – просто и по делу.
Валерию Ренотовичу тяжело – видно Олино томительное молчание давит ему на сердце.
Оля выпрямляет спину, вся подбирается, точно это изменит саму ее манеру изъясняться.
– Валерий Ренатович, у вас под носом творится страшное! В любой момент какой-нибудь ребенок получит травму, а может и хуже, и это я молчу о негативном влиянии на психику, которое уже получил не один, не побоюсь сказать, десяток учеников!
Оля грозна. Напряженная как струна, она говорит, глядя в стену. Она – учитель, она чеканит слова, как стихи перед учениками. И верит в них так же сильно.
Оля вся в своем монологе, она не замечает, как Валерий Ренатович оседает в кресле, сжимается, растекается по подлокотникам и спинке, точно кожа вдруг стала ему на два размера больше. Она не смотрит на него нарочно, это не первый их разговор. Если посмотрит – пожалеет его. Пожалеет и замолчит, и все оставит как есть.
Она еще помнит его другим – энергичным веселым мужчиной с яркими чистыми глазами. Оля тогда сама еще училась в школе. Он и принял Олю работать в родные стены. В этой школе, по сути, и прошла вся Олина сознательная жизнь.
А сейчас Валерий Ренатович, словно проткнутый мяч, оплыл вниз и в стороны, глаза его сделались желтыми и мутными. «Это все проверки, со свету меня сживут» – говорил он как-то Оле.
И Оле не хочется продолжать, и все же Оля должна:
– Вы Мерседес у школы видели? – спрашивает она чуть мягче.
– Мерседес? – Валерий Ренатович выпрямляется. Одно это слово «мерседес» обратно вдохнуло в него энергию.
– Ну-ну, Ольга Двимтреевна, что там с нашим мерседесом? – спрашивает он по директорски деловым тоном.
– А вы как считаете? – раздражается Оля, – ваш он может, Валерий Ренатовч, или мой? Ни у кого из работников на такую машину – Оля нервно оправляет юбку – денег не хватит. Приезжает на нем ученик, между прочим, не совершеннолетний! Ни прав, ни опыта, ни знаний у него нет. А дети, сами знаете, через дорогу только так бегают. А если он задавит кого? Я уже молчу про зависть одноклассников и детей из неблагополучных семей. Их у нас учится предостаточно. Какого им? Нет, я авторитетно, с поддержкой нашего психолога, Дарьи Александровны, заявляю, это нужно запретить и немедленно!
– От меня-то ты что хочешь, Оль? – перебивает Валерий Ренатович.
Оля на секунду теряется.
– Ну как, Валерий Ренатович, вызовите, родителей, объясните, что так нельзя, что это опасно, чем это их сыну грозит, и что школа этого не приветствует, так обычно это делается?
– Тьфу ты, – Валерий Ренатович встает, – пришла, напугала меня. Оль, вот честное слово, лучше бы работала! Иди вон, книжку почитай, Лермонтова какого-нибудь, делами займись. У нас четверть кончается, нужно аттестацию проводить, иди Оль, иди.
– Как идти? Валерий Ренатович, а с Парфеновым что?
– А ничего с Парфеновым, – Валерий Ренатович смотрит Оле в глаза и в мутной желтизне их стылость. Этот тяжелый, внезапно чужой взгляд пугает своим безразличием. От этого взгляда Оля невольно делает шажок назад.
– Это личное имущества ученика, школа к этому отношения не имеет, ясно? – когда Валерий Ренатович говорит, его массивные щеки идут мелкой рябью. – Вы у нас, Ольга Дмитриевна, кто? Учитель литературы? Так вот идите и стихи проверяйте!
Оля выходит за дверь. Сердце ее отчего-то бьется испугано и часто. Оля выдыхает, медленно, протяжно. Закрывает глаза.
Открывает – за окном, в прорехах ветвей красный и чужеродный среди куч жухлой листвы, черных мешков для мусора и грабель, стоит мерседес.
Глава 10 Никита
Самое лучшее топливо – злость. Это Никита понимает очень быстро. Злость и зависть – никакая любовь доброта и честность не заставят вставать так рано, пробовать снова и снова, ничего не чужаться, не стыдиться, ни перед чем не останавливаться.
Первые успехи, а вместе с ними и доход, Никите приносят пранки прохожих. Ничего особенного – там сумку «украл», тут кому-то на голову колу вылил, в глушитель что-то вставил – одним словом, все в рамках закона, детские шалости, никто особо-то и не страдает, так – поорут, позлятся, Никита заплатит им немного за моральный ущерб и все довольны.
Вообще, власть денег, открывшаяся перед Никитой, ужасает его и восхищает до дрожи. Можно сделать что угодно – ну вот вообще все – и все сойдет тебе с рук, главное делать то, за что способен заплатить. И Никита делал, без задних мыслей, без всяких рассусоливаний и промедлений. Арифметика онлайн мира очень проста: пока растут твои просмотры, растет и кошелек, а что людям хочется и нравится смотреть – это уже их дело, это на их совести, Никита, по сути своей, всего лишь исполнитель запроса.
Ну разве его вина, что зритель нынче обмельчал? Ну хотят они ржать над толстой теткой в белых брюках, которой он на лавку намазал шоколад? Ну и пускай себе. Ей деньги на новые брюки, ему на… ну впрочем то не важно, у Никиты имеются планы на деньги, главное уберечь их от родителей.
А если Никита и задумывается о том, что он делает и почему, так эти мысли очень быстро покидают Никитину голову, стоит ему зайти в соцсети и поглядеть на блогеров миллионников, на их дома и тачки, на их телок с ногами длинными, ровными и загорелыми, с этими их упругими, как мячи, задницами, а уж про сиськи Никита вообще старается не думать… Куда уж его Юльке… Но ничего, и телки приложатся, было бы достаточно денег…
И Никита снимает, все время свое тратит на новые сюжеты, еще более неожиданные, провокационные, спорные, вызывающие еще и еще больше любви и осуждения зрителя.
О-о… Никита любит осуждение, оно дороже любви. Так же, как злость и зависть сильнее цепляют и мотивируют, так осуждение и негодование приносят больше денег. Где осуждение, там резонанс, где резонанс, там хайп, просмотры и главное – бабки.
Чего Никита не может понять, так это родителей. Они не хотят его денег, они им вообще, как будто бы, не нужны. Все чего хотят родители – выпить. Что бы под руку вовремя попадалась бутылка, а в холодильнике всегда была закусь. И что б никуда не нужно идти, а только бухать целыми днями и ни о чем не думать…
Но и это Никита находит исключительно теперь уже полезным. Выпив, родители становятся добрыми и тихими, не спрашивают Никиту, куда он идет, и чем занимается, как его учеба и, самое главное, откуда у Никиты этот бесконечный запас пойла и закуси, который, как по волшебству, обновляется в родительском доме каждый день.
Никите это удобно. Очень удобно давать родителям, что они хотят, ведь тогда и сам он получает, что хочет – свободу.
Единственная трудность, с которой столкнулся Никита в своей работе блогером – постоянная нужда повышать градус накала. Вскоре толстые тетки в белых брюках перестают вызывать такую бурю негодования и смеха, аудитория остывает к его детским шалостям и шуточкам, и приходит пора найти что-то посерьезнее.
Озарение ударяет Никиту прямо в висок, ударяет пребольно в виде баскетбольного меча, который Витек – Витька Сорокин, перекошенный и заторможенный, одним словом отсталый – конечно не смог поймать.
Под общий хохот парней Никита потирает ушибленную голову, и вот уже собирается наехать на Витька и запульнуть тому прямо в его перекошенную плаксивую рожу, но тут Никита сам для себя неожиданно выдает:
– Витек, а ты вечером что делаешь?
– Ты что, его на свидание приглашаешь, Никитос? – орет ему Длинный с другого конца спортзала.
– Не, это он стрелку забить решил! – возражает кто-то из толпы.
И вот уже все скандируют: «Стрелка, стрелка, мочи недоношенного!»
Под рев одноклассников, Никита подходит к Вите и, глядя в его маленькие испуганные глаза, спрашивает:
– Денег хочешь? Много? Просто так?
Глава 11 Оля
Кирюша не любит строить – кубики рано или поздно падают, песок его не слушается. Кирюша не строитель – он созидатель. Оля сидит на лавочке и смотрит, как Кирюша палочкой делает в песке углубление, а затем склоняется над ним – низко-низко – и замирает так минут на десять. Затем он ножкой делает маленький гусиный шаг в сторону и снова делает дырочку и смотрит.
В этой черной тьме таится для него что-то важное. Оля думает, не там ли спрятан ее мальчик, не на дне ли одной из ямок он притаился и ждет, когда же Оля догадается, когда она поймет, что тело – всего лишь тело, а сам Кирюша – далеко.
В сторонке стоит группка мамаш со своими детьми. Дети, визжа и хохоча, катаются с горки, покоряют турникеты и деревянные качельки-весы. Все доступно их детям на этой площадке, кроме песочницы. Мамаши ловят своих карапузов, как только те устремляются лепить куличики, поймав за капюшон разворачивают, тихо отчитывают: «Я тебе что сказала? Не видишь, нельзя в песочницу, иди еще с горочки покатайся.»
В песочницу нельзя, ведь там Кирюша. Олю это давно не обижает, чего она только не слышала за эти годы, и что не отвечай: Кирюша не заразен, это врожденное, генетическое, у него синдром, он просто отличается, он – особенный! Все бестолку. Кирюша пугает, а страх, как хорошо теперь знает Оля, толкает людей на невообразимые вещи.
Мамаши косятся на Олю, шепчут друг другу на ухо. Оля не глядит на них и не уводит Кирюшу как раньше, в конце концов, она имеет право, и Кирюша тоже имеет, как все дети играть и резвиться, сколько ему захочется.
Олины пальцы нащупывают через ткань мягкую складку кожи на бедре и сжимают. Жмут и жмут до побелевших костяшек, до онемения пальцев. Колючий от мороза ветер режет глаза до слез. Оля отнимает пальцы от складки и смахивает слезинку. Пульсирующая боль в ноге действует отрезвляюще, как свежий воздух в жаркий день, Олю тут же отпускает тревога. Хорошо.
– Я первая, я первая! – две девчушки погодки наперегонки бегут к качелям. Одна – повыше и, наверное, постарше, добегает первой и ложится на качель животом. Ноги ее бегут по земле – вперед, назад. Светлые волосы, точно нити паутинки, колышутся над мерзлой почвой.
Вторая плюхается на сидушку и уже с хохотом летит вверх, лицом в небо. Крыши прыгают ей на встречу, почти падают на голову, опрокидывается небо и лицо отца – смеющееся, молодое – перевернутый треугольник.
Оля оборачивается, готовясь нести оборону, отстаивать свою позицию – она и Кирюша не уйдут, хотите качайтесь рядом, хотите – уходите сами, Оле все равно!
Но тут же замирает в растерянности, ведь это он!
Он – понимает Оля.
Кирюша, напуганный смехом и криками, заводит свою протяжную песнь. Он обхватывает колени руками и качается из стороны в сторону – как буек на волнах.
– Кирюша, – Оля щелкает языком: цок, цок, цок, – иди ко мне, давай.
