Страница 4 из 7
Но поезд тронулся, и Ланс постарался выкинуть это из головы.
Закончился один этап; начался следующий. Это было закономерно.
На станции Ланса и горстку таких, как он, встретил сержант в синей форме.
Ланс отдал ему честь.
Сержант ответил небрежным жестом.
– Вы, ребята, тут постойте, а я в лавчонку забегу.
Ланс ожидал не такого. Но по другой стороне улицы прошел офицер, чеканя шаг и высекая тростью искры из мостовой – и Ланс подумал, что, может, все не так плохо.
Провожатый вернулся, закуривая на ходу, и повел их за собой. Они прошли за высокие ворота, мимо часового в синем.
Ланс вдохнул и выдохнул. Привычный мир опять остался позади и опять вокруг обступил новый.
Но в этот раз окружающим происходящее тоже было внове. Шансы были равны.
Форма делала их всех одинаковыми, стерев всякие признаки прошлого. Это было хорошо.
Их предупредили, что первые месяца два аэропланов они не увидят. Ланс был к этому готов. Он с легкостью погрузился в ритм учебы, муштры, выполняемых заданий; получаемых и отдаваемых приказов, четкого распорядка. Все это было знакомо. Большую часть жизни он провел именно так. Ограда сборного пункта, отделившая его от внешнего мира, выступала, скорее, защитой. Он ничего не ждал, ни о чем не тосковал. Впереди была цель. Ланс сделал все, что можно, для ее достижения; теперь можно было позволить потоку нести себя.
Днем было не сложно.
Сложно было ночью.
Он этого не предвидел.
Все засыпали. Казарма наполнялась уютными звуками – спящие ворочались на жестких матрасах, бормотали во сне – кто-то звал девушку, кто-то вздыхал и жаловался. Звуки сливались в невнятный шум, Ланс закрывал глаза и уплывал в сон – будто ему опять десять, будто он опять засыпает в общинной спальне, в Городе Солнца, на краю света, далеко, далеко, далеко отсюда.
Ему снилось, что он выходит из спальни, помеченной буковой «омега» над входом, идет по ярко освещенным улицам, мимо расписанных стен, с которых на него смотрят львы и охотники, он идет вдоль стены, лица охотников бесстрастны, львы падают и корчатся под их стрелами. Он подходит к центру, туда, где со львом борется Солнцеликий – великий, мудрый, справедливый, вечный; со всех сторон начинает звучать музыка, древние, размеренные слова гимна:
Славься, славься, Солнцеликий!
Славься, славься, Милосердный!
Ланс открывает рот, чтобы присоединиться, но слова застревают, получается только хриплое «брлюм! брлюм! брлюм!»; хор давится и обрывается; по лику Справедливого ползет трещина, стена рушится, в проеме стоит колдун и хохочет: «Говорите правду! Правду говорить легко и приятно!»
Ланс поворачивается и бежит к храму, слыша, как рушатся, рушатся, рушатся стены за его спиной.
Храма нет, от него остались только руины, и посередине стоит трон, а на троне сидит Солнцеликий. Ланс падает перед ним на колени, Солнцеликий протягивает руку и сжимает ее на лансовом горле.
Ланс проснулся.
Тощая подушка поглотила крик. Это тоже было из детства, привычка, пережившая все – не показывай слабости, никогда, никому, ни за что. Это недостойно сынов Солнца. Праведный сын Солнца живет в идеальном мире, в идеальном городе, надежно огражденном семью стенами. Праведный сын Солнца не может быть несчастлив.
У наволочки был мерзкий вкус мокрого хлопка. По подушке расплывалось мокрое пятно. Ланс отбросил ее с отвращением, сел и начал дышать – тихо, ровно, старательно, как можно глубже. Это должно было помочь. Всегда помогало.
Сквозь ряды окон казарму заполняла луна. Свет стоял между рядами кроватей, как вода. Заскрипела кровать – кто-то заворочался во сне, хлопая ртом, как рыба.
Ланс оделся и вышел.
Снаружи было легче. От холодного воздуха прошел озноб – Ланс понял, что рубашка, в которой он спал, промокла от пота.
Ланс ссутулился, сунул руки в карманы и медленно побрел вдоль здания. Казарма кончилась; он свернул еще раз, обошел прачечную и сам не заметил, как оказался у ворот.
– Что, зубы болят? – спросил часовой.
– Нет, – сказал Ланс.
– Брюхо подвело, – сделал вывод часовой. – Точно, четверг же! А расчет по пятницам. Вечно продуешься – и сиди, зубы на полку. – Он полез в карман, выудил оттуда монетку, сунул ее Лансу и подтолкнул его к выходу, – Давай-давай, на перекрестке кафешка есть, сгоняй перекусить чего-нибудь. Мне тут до четырех торчать, не боись, без проблем обратно попадешь, – он заговорщицки подмигнул.
Подчиниться было проще, чем сказать правду. Ланс сжал монетку в кулаке.
– Спасибо, – сказал он.
Ланс шел по темной улице. Дорога была пуста. Сверху висела луна, круглая и равнодушная, как прожектор. Он вдруг подумал, что может не возвращаться. Просто идти, идти, идти, пока ночь не кончится. Найти какой-нибудь лес. Охотиться он умеет, этим можно прожить. Может, тогда кошмаров больше не будет.
У перекрестка возникло обещанное кафе.
Он толкнул дверь и вошел. По углам клубился сумрак. У дальней стены кто-то играл в бильярд – стучали шары. В воздухе над сукном стояли конусы света. Игроки наклонялись, тусклые лампы выхватывали бледные лица и блестящие пуговицы.
Ланс сел за стол. Он давно не сидел за столом один.
По стенам были развешаны картинки в рамках. Ланс поднял глаза и увидел Короля. Король был в парадном мундире и смотрел вдаль. Ланс вспомнил, как видел его в обычной одежде, совсем рядом. Короля ни с кем нельзя перепутать, как бы они ни был одет.
«Рыцарь – это не должность. Рыцарь – это суть», – сказал Король. – «Какова твоя суть – покажет время».
Что ж, оно показало.
Девушка в белом переднике подошла к портрету, вынула из-за рамки увядший цветок и вставила новый. Замерла и улыбнулась, водя привядшей розой по щеке. Потом встряхнулась, сунула ее в карман передника и, пританцовывая, направилась на другой конец комнаты. Ланс механически последовал за ней взглядом – и вздрогнул, будто ему плеснули в лицо кипятком.
Со стены смотрела Королева.
Девушка поменяла еще одну розу, попыталась принять царственную позу, наморщила нос и показала портрету язык. Королева не обращала на нее внимания. Она смотрела на Ланса.
Трус, говорили ее глаза. Трус.
Ступай, куда хочешь. Трусы мне не нужны.
– Все любят королеву,
Ланс не сразу понял, что девушка в переднике стоит рядом и обращается к нему. Он с усилием перевел на нее взгляд.
– Да, – сказал Ланс.
– Что вам?
Ланс протянул ей монетку, данную часовым.
Девушка наморщила лоб, подсчитывая.
– Хватит на пюре и сосиску. И еще на кружку чего-нибудь, – она улыбнулась.
Ланс кивнул.
Девушка поправила белую наколку на голове:
– Чаю или кофе? Нужно выбрать.
Выбрать, выбрать, выбрать. Все требовали от него выбора. Чего ты хочешь, Ланс? Жить или умереть, уйти или вернуться, чаю или кофе?
От этих вопросов накатывала усталость – будто он вращает гигантский ворот, на который нужно наваливаться всем телом. Но со стены смотрела Королева. Ланс сделал усилие. Ворот заскрипел.
– Чаю, – ответил он.
Она все еще держала увядшую розу в руке.
– Подарите мне цветок, – сказал Ланс.
Девушка наклонилась вперед, опираясь на край стола:
– Этот? У меня есть лучше!
– Другого не надо, – сказал Ланс. – Спасибо.
Он съел еду и выпил чай, не чувствуя вкуса. Расплатился и пошел обратно в казарму. Королева смотрела ему вслед, и только поэтому он не сутулился на холодном воздухе.
Роза лежала в нагрудном кармане. Он боялся ее помять.
Он спрятал розу под обложку «Илиады», подаренной Тетей-хелен. Когда кошмары повторялись, он садился и смотрел на него. Если бы все шло так, как должно было идти, он бы не встретил Королеву. Значит, оно того стоило.
Он ложился и повторял: «Стоило, стоило, стоило», пока слова не сливались в одно, теряя смысл, и дремота не смыкалась над ним, как темный пруд.
Потом кончились два месяца на сборном пункте, их посадили на «Мотыльки», и Ланс забыл обо всем.
Он даже не представлял, что такое возможно.
В «Мотыльке» можно было кувыркаться по всему небу. Можно было скользить вниз головой, повиснув на стропах, мотор, конечно, глох, но тут же заводился заново, стоило перевернуться обратно. Можно было войти в вертикальный штопор и сотни метров камнем падать вниз, а потом толкнуть дроссель вперед – и ты делаешь два поворота через крыло и опять летишь параллельно земле. «Золото, а не птички! – говаривал инструктор. – Как вы о землю ни колотитесь, оболтусы – еще ни одно крыло не отвалилось!»
Ланс научился надвигать очки, чтоб не слепнуть от слез, и заматывать лицо шарфом, чтоб не задыхаться от встречного ветра. Он научился делать мертвую петлю и летать вниз головой. Он научился выходить из штопора. Он научился делать вынужденную посадку с отказавшим двигателем. Он научился скользить на крыло и садиться при любом встречном ветре. Он научился прокладывать курс в тумане. Он подолгу кружил над полями едва ли в шестидесяти футах над землей, разглядывая пятнистых коров и гнедых, лоснящихся лошадей. Однажды он получил выговор за то, что сбился с курса, засмотревшись на стадо оленей.
Когда он получил «крылышки» и принес присягу, Дядя-бен подарил ему мотоцикл.
«Зачем?» – спросил Ланс.
«Чтобы у тебя было что-то свое», – ответил Дядя-бен. – «Знаю я эти казармы! Попробуй, сынок. Тебе понравится».
Он оказался прав.
Мотоцикл и дорога – это было самое лучшее, что есть на свете. После самолетов и Королевы.
Одноцилиндровый мотор в пятьдесят две лошадиные силы. Когда он заводился, казармы вздрагивали от рева. Летчики провожали его уважительным взглядом – тут все разбирались в двигателях, и механики тянули с завистью: «Вот же шумный, паршивец!»
Ланс назвал его «Боанергес» – «Дитя грома».
Этим вечером, как всегда, он проехал мимо часового, стрельнув глушителем, и вырвался на простор. Мошки бились в лицо, за мотоциклом вился дым. В ушах свистел ветер, медный от вечернего солнца.
Ланс сделал большую петлю и направился к ближайшей деревне, формальному поводу для его поездки.
На землю легла тень. Ланс вскинул голову.
За двести ярдов в небе маячил «брист» – истребитель «Бристоль», летящий в ту же сторону. Ланс снизил скорость до девяноста и махнул «бристу» рукой.
Пассажир «бриста», в шлеме и очках, высунулся из кабины, постучал летчика по плечу и показал вниз.
Сыграем?
Сыграем!
Ланс сбросил еще десять; потом приподнялся, поддал газу и прогрохотал мимо истребителя.
Наверняка думают, что это он случайно.
«Брист» маячил среди деревьев и телеграфных столбов. Боа шел в восьмидесяти ярдах впереди. Ланс опустил левую руку и дал пару порций масла. Он опережал, стойко опережал, на пять миль в час точно.
Впереди показалась деревня; Ланс затормозил у первого дома и отдал «бристу» римский салют – получи!
«Брист» поравнялся с Боанергесом и сделал круг почета.
Пассажир «бриста» с усмешкой отсалютовал двумя пальцами. Истребитель заложил вираж и ушел вверх.
Мясник, наблюдавший за гонками с крыльца, одобрительно крякнул:
– Эк ты его! Что, ветчина и яйца, как всегда?
– Да, – сказал Ланс.
В казарме клубился табачный дым. Играл граммофон. Дребезжала губная гармоника – Дасти, задрав ноги на спинку кровати, пытался подыгрывать.
– Фальшивишь, – сказал Ланс, входя.
– Лихач! – обрадовался Дасти. – Что так долго? Опять все кусты собрал?
– Мы уж думали, ты там шею где-нибудь свернул, – добавил Падди.
– Нет, – сказал Ланс, сгружая на тумбочку сумку с едой.
Огонь в печке уже как раз прогорел. Все собрались вокруг. Таг принес сковородку и принялся командовать.
Можно было есть в столовой. Но так получалось вкуснее.
– А из столицы какой-то хмырь прилетел, – сказал Падди, собирая коркой жир со сковородки. – На «бристе». Королевский советник, говорят. Видок – вот-вот вынет кол из задницы и начнет им дубасить всех подряд.
– Старика не подубасишь, – сказал Таг.
– А, – сказал Ланс. – Значит, это его я обогнал.
– «Брист»?
– Да.
– На Боанергосе?
– Да.
Таг заржал и одобрительно хлопнул его по спине.
Ланс отхлебнул чаю, раскусил кусок сахара и посмотрел на слом. Слом искрился, как алмаз на руке Королевы.
На следующий день Старик объявил, что они переводятся из резервного состава в боевой и до Самайна должны освоить воздушный бой.
– Дело! – обрадовался Дасти. – Сколько можно сидеть в носу ковырять!
Их пересадили на «соколы». У «соколов» на крыльях были установлены пулеметы. Они начали тренироваться, стреляя в воздухе по парусиновому мешку, укрепленному на хвосте другого самолета. Механики ругались и едва успевали ставить на крылья брезентовые заплатки.
База наполнилась слухами.
Говорили про серебряные пули, про листья рябины, про клевер на удачу, сушеные кроличьи лапки, «материны слезы». Ланс отмалчивался. У него была засохшая роза и портрет Королевы, вырезанный из газеты. Ему было достаточно.
Старик, обнаруживший в ангаре намалеванные кем-то руны, устроил перед строем разнос.
Боеприпасы пришли самые обычные, зато с клеймом «благословлено епископом Кентерберийским» на ящиках.
– Серебришко-то зажилили! – заключил Падди.
– Да наплевать, – сказал Дасти. – Нам и свинчатки хватит, – и сунул пятак под пятку. На всякий случай.
Маленький деревянный штаб ютился на краю поля.
Дюжина летчиков маялась на ящиках снаружи, хмуро поглядывая на небо. Дасти мусолил в пальцах незажженную сигарету.
– Скорей бы уже, – сказал он.
– Успеешь еще, – хмыкнул Таг.
– Может, обойдется, – сказал Падди. – Дикая Охота два раза по одному пути не скачет. Может, их в этом году куда-нибудь не сюда занесет.
– Как мы вообще поймем, что это они?
Ланс вспомнил черный вихрь, проламывающий семь стен.
– Не пропустишь, – сказал он.
Тогда у него был только нож. Сейчас у него самолет. Есть разница.
Дверь штаба распахнулась. На пороге появился Старик с радиограммой в руке.
– Нечисть над Кармартеном. По коням!
Они отдали честь и кинулись к ангару.
Ангар был огромный, как храм, и такой же гулкий.
Снаружи бился ветер, громыхая железом на воротах и со свистом прорываясь в щели.
На бетонном полу вокруг дюжины «соколов» суетились механики.
Ланс подбежал к своему. Рыжеватый техник помог ему забраться внутрь и пристегнуться. Сидеть приходилось на парашюте, добавлявшем дюймов шесть роста. Лансу приходилось пригибаться, чтоб поместиться в кабину.
Техник спрыгнул с крыла и показал Лансу большой палец.
Механики распахнули ворота. Просторное помещение наполнил серый свет.
– Ну, – сказал техник. – Ни пуха!
Он с силой крутанул пропеллер.
– От винта! – крикнул Ланс.
Механик отскочил в сторону.
Навстречу побежало летное поле, покрытое сухой травой. Небо над ней было такого же цвета. Среди плотных облаков виднелось бледно-желтое пятно.
Ланс оторвался от земли и поднялся ему навстречу.
Следом взлетали остальные.
Сквозь треск помех пробился голос радиста:
– Сокол-пять! Слышите меня?
– Так точно.
– Вектор 35, 53 мили, угол восемь.
– Вас понял, – ответил Ланс. – Исполняю.
Он прибавил скорость, не переставая шарить глазами вокруг – по небу и по приборам.
Давление масла – скорость – высота – обороты – облако…
Он скользнул взглядом по солнцу и увидел темную точку.
Она приближалась.
Кожистые костлявые крылья, узкое змеиное тело, короткие лапы, болтающиеся под брюхом. Бугры, шипы, наросты, серая тусклая чешуя в желтоватых потеках.
Дракон!
Огромная оскаленная пасть оказалась совсем рядом, Ланс увидел кривые клыки, раздвоенный язык, навстречу рванулся поток пламени – Ланс рванул ручку управления на себя-влево и вдавил левой в пол педаль руля. «Сокол» метнулся в сторону, как лист на ветру.
В глазах на миг потемнело.
Когда кровь отхлынула от глаз, Ланс глянул вверх и увидел, как тварь круто разворачивается, пытаясь пристроиться к нему в хвост.
Ланс оскалился.
Кто кого?
Посмотрим.
Посмотрим!
Он развернулся еще круче. Дракон следовал за ним. Они завертелись, как боксеры на ринге.
Ланс резко убрал газ. «Сокол» встал в воздухе свечой. Дракон перевернулся через крыло, ушел в пике, закрутил петлю и опять оказался сверху и сзади. Ланс тоже кувыркнулся и ушел в сторону. Тварь крутанулась, дыхнув пламенем. Мимо!
Ланс едва касался штурвала. Он стал птицей, хищной стальной птицей, большой и сильной.
Я смогу.
Я смогу!
Они теряли высоту. Стали видны изгороди, низкие деревья и тени деревьев на траве.
Дракон дыхнул с тысячи ярдов. Перед носом машины прошел язык пламени.
Дракон шел рядом. Ланс успел разглядеть морщинистый шершавый бок и трещину в чешуе.
Он ушел в пике. В глазах опять померкло.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
Зрение вернулось. Ланс завертел головой и увидел дракона на расстоянии полумили. Он летел прямо на него. Тонкая полоска, которая стремительно приближалась. Червяк с крыльями в дюйм. Полтора. Два. Шесть. Фут.
Ланс резко набрал высоту, развернулся и бросился прямо на чудовище, лоб в лоб.
Получи!
Перекрестье прицела, маленькая желтая точка на козырьке кабины, приближалась к драконьей морде, шипастому гребню над плоским удавьим рылом. Точка дергалась и плясала в разные стороны, Ланс поправлял ее, целясь всем собой – влево. Вправо. Вверх. Вправо. Вдруг она остановилась на переносице, между двумя сходящимися пластинами.
Он нажал на гашетку, медленно и плавно.
Пушки стрельнули.
Ланс вдруг прямо перед собой увидел выпученный желтый глаз и кожистые распростертые крылья.
Концы крыльев встретились, раздался треск и левое крыло «сокола» с хрустом оторвалось от корпуса.
Ланс рванул ремни, сорвал шлем, откинул колпак кабины, прыгнул вниз и дернул парашютное кольцо.
Раскрылся купол.
Наступила полная тишина.
Он висел на высоте примерно в тысячу футов. Справа, медленно, медленно, на глазах рассыпаясь пеплом, оседала к земле на распростертых крыльях драконья туша. Она истаяла, не достигнув земли – плоского поля, расчерченного изгородями.
Ветер швырнул Лансу в лицо хлопья пепла. Ланс поднял руку, отмахиваясь.
И все?
Это все?
Он спланировал вниз и приземлился, вспоров ботинками дерн. Парашют белым облаком опустился сверху.
Ланс выпутался из ремней и выбрался из-под груды шелка.
Он посмотрел в серое небо. В небе было пусто.
Раздался низкий утробный звук. Ланс вздрогнул, пригибаясь – и увидел корову на дальнем конце поля.
