– А ведь стал бы?
– Думаю, нет, – улыбнулся Зальцман. Он глянул на Диму, помолчал. – Колесов не единственный. Каждый год к нам поступает какой-то процент людей, ненужных и даже вредных для нашей работы. Проявив известную долю прилежания, или даже не проявив, они доходят до выпуска. Но когда я подписываю документы… это, так сказать, не для печати, Вадим Михайлович… я ставлю в конце своей подписи этакий небольшой минус. Совершенно невинный элемент автографа.
– И кто-то об этом знает?
– Да. Кто-то знает. Где надо, мой минус имеет вес.
– Это мне нравится! – засмеялся Дима. – Я серьезно, Исаак Рувимович.
– Спасибо. И, надеюсь, вы не подумали, что минус – это только моё сугубо личное мнение?
* * *
Теперь посмотреть на самого «героя», думал Дима, поднимаясь на второй этаж СИЗО. Да уж, заметно, что здесь не академия международных отношений. И стены не те, и окна не те, и запахи не те…
Мрачные усатые сержанты ввели в кабинет здоровенного парня с жирным лицом и злым взглядом небольших глазок. На обритой, начавшей обрастать голове сидели черные очки, поднятые выше лба. Нижняя челюсть лениво и равномерно двигалась. Он, не мигая, уставился в глаза Диме. «Крутой»… – внутренне усмехнулся молодой офицер, не отводя взгляда.
– Гражданин Колесов, нам сообщили, что вы чем-то недовольны. Я капитан Артемьев из Министерства внутренних дел.
– Капитан… Мелкая сошка.
– Для вас сойду.
– Вопрос. Когда отпустят?
– Не могу знать. Апелляция ещё не рассмотрена.
– Чего резину тянут?
– И ещё не решено, в каком суде будет слушаться ваше дело.
– Да какое, на х…, дело? Что ты бормочешь?
– Вас будут судить за убийство. Вы убили одиннадцать человек.
– Ну и что? Я президента американского, что ли, убил, со свитой?
– Вот кого вы убили. – И Дима выложил на стол одиннадцать фотографий. Парень скользнул по ним пустым взглядом.
– Лохи… И из-за них мне сидеть?
«Дипломат, тоже…» – внутренне фыркнул Дима. И подумалось: отчего же ты, гад, в столб не влетел? Нет, в людей надо было…
– Скажите, а что такое лох? – спросил он, собирая фотоснимки. – Я такого слова не знаю.
– Тупой ты. Или шутить любишь. Лох – это лох, а человек – это человек.
– После института где собираетесь работать?
– Понятно, в Штатах.
– Ко мне есть вопросы?
– Я спросил. Ты не ответил. Сказал «не могу знать».
– Тогда всё… Уведите его.
Родители Колесова, оказалось, ещё сидят у начальника СИЗО. Дима позвонил генералу, доложил обстановку.
– Везите, Дима, – сказал шеф. – Я сейчас закажу пропуска.
– Да они на своей машине.
Штурман: надо ли, чтобы Васенька сидел?
Я принял посетителей в кабинете. Отец негодяя был выше среднего роста, жирноват. В вырезе расстегнутой рубахи на волосатой груди лежал золотой крест. Виднелся кусок татуировки. В глазах светился хитроватый ум. Матушка была женщина ничего себе, вся в золотых украшениях, склонная к полноте – да нет, пожалуй, в неё уже впавшая… Глаза опухшие, красные.
– Я знаю о вашем горе, – тихо сказал я.
– Господин генерал! – начала матушка. – Неужели ничего нельзя сделать? Васенька ещё совсем мальчик…
– Всё уже сделано, – печально ответил я. – Люди убиты. Горе не только у вас.
– Но он же не хотел! Выпил мальчик… Все же выпивают.
– Когда я выпиваю – если выпиваю – то уж, конечно, не сажусь за руль. И вообще ложусь спать.
– Но давайте подумаем не о мёртвых! Их же не вернуть. Давайте подумаем о живых.
– А кто вам сказал, что я не думаю о живых? Я думаю о тех людях, которые потеряли своих родных убитыми. И я думаю о тех, которых ваш мальчик не убьёт, потому что будет сидеть. Он опасен, госпожа Колесова!
Женщина зарыдала. Слёзы негромко стучали в пол. Муж подал ей платок.
– Неприятное положение, – произнес он густым, хорошо поставленным голосом. – Как хочется проснуться утром и знать, что этой истории как бы не было. Кажется, всё бы отдал. Вы ж понимаете, насколько я платежеспособен. В любой форме, в любой момент. Конфиденциальность полная…
Я сдержанно улыбнулся.
– Спасибо. Но это, пожалуй, ни к чему. Только лишняя головная боль. И мне, и вам, и даже молодому человеку. Стоит ли осложнять ситуацию?
Неудавшийся взяткодатель вздохнул и уставился в пол.
– Мой помощник говорил с вашим сыном, – продолжал я. – Он совершенно не понимает, что наделал. Для того, чтобы понял, необходимо такое сильное средство, как тюрьма.
– Но он потеряет всё! – воскликнула Колесова.
– Он потеряет много, но не всё. Другие потеряли больше. А ваш сын жив, здоров. Смертной казни в России нет. В Штатах за такое сажают на электрический стул. Или в тюрьму на сто восемьдесят лет. Смотря, в каком штате… А у вас ещё, я думаю, и адвокат будет неплохой.
– Это точно, – подал голос отец.
– Но неужели невозможно как-то замять? – всхлипнула женщина. – Кому нужно, чтобы Васенька сидел?
– Ему самому это нужно. Он должен кое-чему научиться. Вы его уже ничему не научите. Время родительского воспитания прошло. Если он не научится уважать людей – хотя бы внешне – его рано или поздно просто убьют.
– Он очень мечтал о дипломатической карьере! – вздохнула Колесова.
– А вы подумайте, – ответил я. – Разве на дипломатической карьере свет клином сошёлся? Вот вы, господин Колесов, разве недовольны своим положением?
– Я-то доволен.
– Ну вот. А в юности мечтали о чём-то другом?
– Хм, действительно, о другом…
– Вместо дипломатии сын пойдёт по вашим стопам…
– Откуда вы…
Я выставил ладонь.
– Ничего не знаю. Знает Господь Бог.
– Что ж, будем молить Бога… – проговорил Колесов. – Пойдём, Надя. Извините нас.
Я проводил их до лифта.
Вернувшись в комнату, остановился у стола помощника.
– Что, Дима, не показался вам Колесов-младший?
– Да Ярослав Матвеевич, я от него в ужас пришёл! Экземпляр фантастический! Дрем-му-чий! Ещё в дипломаты собирался…
– В душе поставил себя над людьми, а сам требует человеческого отношения. Бедные родители… Не умеют воспитывать. Этомуже никто никого не учит.
– Это искусство. Талант – такая штука, есть далеко не у каждого. В массе дети повторяют родителей. Алкаш подарит обществу алкаша. Козёл подарит козла. Рожают-то все, кому не лень.
Штурман: первая ласточка
Я не люблю тайн…Все тайны, на мой взгляд, отдают какой-то гадостью.
Аркадий и Борис Стругацкие
Через несколько дней обитатели семьсот тридцатой комнаты растащили столы к стенам. Середину заняло невиданное сооружение: не то батискаф, не то спускаемый аппарат «Союза». Стенки его были прозрачны. Внутри виднелись два неравной величины отсека, разделённые перегородкой. В левом, большем, располагался элегантный пульт управления с тремя группами клавиш и немногочисленными приборами, среди которых узнаваемо зеленели экранчики осциллоскопов. Перед пультом стояло удобное кресло. У боковой стенки возвышалась ажурная рама, набитая платами с электроникой. Внизу было несколько небольших шкафов. Все это соединялось бронированными кабелями, гибкими шнурами и множеством разноцветных проводков. У дверцы висел на крючке белый халат.
В малом отсеке стояло такое же удобное кресло, а перед ним, в прозрачной перегородке – решётка встроенного микрофона. Над креслом нависало нечто, похожее на бестеневую люстру в операционной. Больше не было ничего.
Офицеры похаживали вокруг, с любопытством глядели внутрь, перебрасывались шутками.
– Теперь не соврёшь…
– Будут колоться только так! Без всякого топора.
– Ну что, ребятишки! – воскликнул Дима. – Кого первого расколем? Добровольцы есть?
Парни нерешительно молчали. Я понял, что слово за мной.
– Первым пойду я. Дима, задайте пару-тройку вопросиков… не слишком нескромных. И наденьте халат.
Я вошёл в правый отсек и устроился перед микрофоном. Дима и конструкторы вошли в сооружение с противоположной стороны. Было видно, как капитан в докторском халате сидит за пультом, а конструкторы, встав по бокам, что-то показывают и объясняют. Дима понимающе кивал. Вот он прошёлся пальцами по клавиатуре, оглядел приборы и заговорил… Мы обменялись несколькими фразами. Я встал и покинул кабину. Дима, под наблюдением конструкторов, нажал пару клавиш и тоже встал. Все сошлись снаружи.
– Спасибо, Дима, – сказал я.
– Вам спасибо, Ярослав Матвеевич.
– Как ощущения, товарищ генерал? – спросил майор Володя Туманов.
– Гм… своеобразные. Садитесь, Володя, сами испытаете. Ничего страшного.
Я сел за пульт. Инструкцию уже читал. Без спешки врубил питание, отрегулировал режимы, верньером выставил уровень воздействия – не очень большой. Нажал стартовую клавишу.
– Что ели на завтрак, Володя?
Майор с готовностью перечислил: два бутерброда из бородинского хлеба с маслом и сыром, вареное яйцо, чашка кофе со сливками, яблоко.
– Куда пойдёте после работы?
– По магазинам. Булочная, молочная, хозтовары. Куплю лопату для дачи.
– Кто у вас главный огородник?
– Тёща и дети. С таким удовольствием копаются, мы и не ожидали.
– Всё, Володя, спасибо.
Майор вышел несколько ошарашенный. Улыбнулся:
– Ну, теперь следователи пусть пляшут. Раскрываемость подскочит до ста. И доказательная база соберётся за четверть часа.
– И допросов не будет. Будут собеседования. А что вы чувствовали?
