– Нет её. Умерла. Два дня назад.
И после молчания добавил:
– Так что вам с Алексеем Омулевым крупно повезло. А ей нет. И нам с Антонычем ещё не скоро придётся шуметь о достижениях…
Заканчивался август. Я уже более-менее ориентировался в жизни нового мира. Несколько раз бывал в Москве. К приятному удивлению, столица внутри МКАД почти не изменилась. Всё, всё было на месте. Начиная с самого центра, с Кремля, Большого театра, возвращённой стараниями Димы гостиницы «Москва» – и кончая храмом Христа Спасителя, Новодевичьим монастырём, зданиями университета на Воробьёвых горах. Полюбовавшись городом с высоты знакомой смотровой площадки, я садился в вагон ролльвея, полого спускался к Москве-реке и уезжал к Киевскому терминалу, сохранившему в своём комплексе прекрасное здание Рерберга. Выходил на Новоарбатский мост и, как давно когда-то с маленькой Инной на руках, медленно, с остановками, поворачивался на триста шестьдесят градусов…
Забрёл и туда, где по-прежнему стояло знакомое семиэтажное здание. С удивлением и некоторым смущением обнаружил там… памятник себе. У Димы хватило чувства меры ограничиться бронзовым бюстом. Из надписи я узнал, что погиб «при исполнении служебного долга». Что ж, всё так… Воровато оглянулся – не обратил ли кто внимания на моё сходство с бронзовым генералом? И тут же улыбнулся, сообразив, что сходства не так уж много. Ни очков, ни усов, ни мундира с погонами, ни возраста. Сошёл бы разве что за прямого потомка.
Новая Москва, возникшая за последние сто лет к югу и к западу от Старой, поражала громадностью зданий, пластикой их форм, феерическим разноцветьем. В своё время я кое-что читал по архитектуре. Помню слова знаменитого Щусева: «В архитектуре вечен куб…». Вечен в смысле – уходит, но всегда возвращается. В нынешней Новой Москве почти невозможно было отыскать куб или хотя бы его «родственника» – параллелепипед. Над сплошным морем зелени поодиночке, рядами и группами возвышались тёмно-синие, голубые, светло-зелёные, бирюзовые купола, додекаэдры, параболоиды, неравноугольные призмы; алые, зелёные и сиреневые пролёты, галереи, сверкающие шпили, плавно изогнутые полосы транспортных эстакад и мостов с мелькающими электромобилями… Множество информационных табло – куда, как и на чём проехать. В любой момент можно было нажатием кнопки вывести их из автоматического режима и набрать на клавиатуре свой вопрос.
В электробусах и ролльвеях никогда не было тесно. Предложение тут превышало спрос. Но уж это, понятно, никого не раздражало.
Толпа не навевала тоску. Люди были открыты, доступны для любых вопросов и реплик. Мне это пришлось по душе – и сам с удовольствием пускался в разговоры, когда ко мне обращались.
Приехав домой, я ужинал и шёл в «экранную» – так называл комнату с огромным экраном, который служил и для приёма видеопередач, и для связи, и как монитор компьютера, и как поле для чертежей и расчётов. Мог и при необходимости делиться на части…
Ближе к ночи я часто поднимался на самый верх, под прозрачную крышу. В ясную погоду над головой раскидывался дивный, потрясающий шатёр звёздного неба. Эти пространства растворяли меня в себе, словно я был одной из звёзд, или даже целым созвездием. В зените стояли одни миры, в надире – совершенно другие…
Из каких-то непознаваемых глубин души всплыло забытое полудетское увлечение – расчёты траекторий космических кораблей. В той, прежней жизни я никогда не принимал это всерьёз. Ещё в ранней юности осознал, что космонавтом мне не быть… Сейчас же это вернулось. Освежил в памяти классические трассы Штернфельда и Гомана, способы прокладки маршрутов столетней давности – и познакомился с современной методикой. Общие закономерности космонавигации показались мне более интересными, чем сложными. Я по уши зарывался в расчёты, придумывал различные варианты, сравнивал режимы разгона-торможения, ломал голову над уравновешиванием масс, оптимизацией траекторий по влиянию гравитационных полей, солнечному ветру, возмущениям от близких и далёких небесных тел, расходу различных видов горючего…
Сосед улетел на два месяца. Вернувшись, зашёл в гости и застал меня перед экраном, заполненным математическими символами и чертежами. Молча посидел рядом, внимательно разбирая выкладки.
– Не возражаешь, я покажу этот расчёт моему штурману?
– Ради Бога, – ответил я.
Артур рассказал о рейсе. Ходил к Юпитеру и Нептуну. На его корабле стояли новые, так называемые звездолётные двигатели, позволяющие с малым расходом разгоняться до субсветовых скоростей. Этим и объяснялось столь недолгое отсутствие пилота…
Вскоре он опять исчез. За прозрачной стеной на поблекший и облетевший сад тихо опускались снежинки – еще не всерьёз, им всем было суждено, едва коснувшись земли, тут же растаять…
В начале зимы навалилась тоска. Чаще, чем обычно, вспоминалась и снилась Инна. Приходили все, кто остался в невозвратимом прошлом: сёстры, племянницы, отец и мать, Дима с компанией, сосед Зубов, старый друг Марчен, институтские и училищные друзья… Есть только одно настоящее горе – расставание навсегда. Безвозвратный уход умерших и бессильная печаль живых. Вынужденное смирение перед неизбежностью… Я бродил по просторному дому, останавливался у стены, за которой, сквозь чёрную сетку деревьев и кустов, виднелась улица и дома напротив. Прохожих почти не было. Переходил на другую сторону – там, в сотне метров, по шоссе бесшумно летели разноцветные автомобили… нет, электромобили. Низкое солнце освещало проносящиеся машины, мгновенно отражалось в стёклах. Короткий прямой подъезд к дому ровно белел снегом, кое-где тронутым цепочками кошачьих и птичьих следов. Постояв у стены, я уходил к компьютеру, включал его. Или одевался и шёл на остановку Магнитки, уезжал в Москву, возвращался… Ничто не было в радость.
Подходил к зеркалу, смотрел на своё всё ещё непривычно молодое, даже юное лицо. Вспоминал себя студентом, думал: да тот ли я Славка Нестеров, который был? Но уж в этом сомневаться не приходилось. Всё помнил явственно. И Москву, и Вологду, и Екатеринбург. И более ранние места, и события: Чон-Коргон, Карелино, Горно-Алтайск. Чёткое ощущение, что всё было именно со мной. А ведь мечтал когда-то проехать по всем этим местам вдвоём с Инной…
Недели две не мог прийти в норму.
– Это у вас субблокировка эмоциональной памяти уходит, – объяснил при встрече Новицкий. – Помните шлем с проводками?.. Теперь, мой друг, сами понесёте весь свой груз. Но теперь-то уж он вас не раздавит.
Пилот Артур Лемарк: сосед интереснее, чем думалось
Я вернулся после старого Нового года. Сразу вызвал Славу на связь.
– Хорошая новость. По твоей трассе запустили беспилотку, чтобы проверить на практике.
– Что, так здорово рассчитал?
– Увидим. Неизвестно ещё, как пролетит… Новые расчёты есть?
– Есть.
– Давай все.
– Приходи…
Я рассказывал соседу о рейсе в систему Юпитера, о товарищах по экипажу. Сидел перед его древним «Пентиумом», удивлялся миниатюрности экрана.
– Антикварное у тебя имущество. И сам ты, Слава, антикварный человек…
Забрался в старинные компьютерные игры. Понравилась простенькая «Lines» с цветными шариками.
– Жаль, переписать невозможно.
– Это и хорошо, – ответил гостеприимный хозяин. – Играть приходить будешь.
Собравшись к себе, я взял новые Славины расчёты.
– Ты давай, продолжай. В следующий раз конкретные задания принесу. Возьмёшься?
– Конечно, возьмусь.
– Почитай «Космонавигацию» Плетнёва. И кинематику Солнечной системы любого автора. И ещё – «Штурманские расчёты» Криничного и Кольберга. Их новая работа. Как найти в компьютере, знаешь.
* * *
В начале весны я принёс целую кучу заданий.
– Держи, Слава! Вот Марс – Сатурн в противофазе. Вот Меркурий – Юпитер – Уран. Вот Луна – астероид Паллада – Нептун оверсаном… Всё на разных кораблях, с разными возможностями, разными двигателями, массами, горючим… Берёшься?
– А чего не взяться? Ошибусь – никто не съест.
Я только усмехнулся. Имелись некоторые задумки. И пока что сосед не разочаровывал.
– Как слетал? – спросил он.
– Обычно… Три системы, одиннадцать станций. Сатурн, Уран, Нептун. Беременную пассажирку вывез с Тритона. Смены же годовые, полугодовые, много семейных пар. Люди не всегда осторожны. А вынашивать вне Земли запрещено.
– Чтобы не появлялись уроды?
– Само собой! Чуть что – и немедленно под голубое небо, к берёзам и осинам.
– Ну, станции – это ясно…
– А ты жениться ещё не собрался? И вообще, как с эти/tf?
– Да пока вообще никак. Новая жизнь, впечатлений без того много… – И сосед процитировал античного философа: – «Гетеры нужны нам для развлечения. Наложницы – для удовлетворения ежедневных потребностей тела. Жёны – для рождения законных наследников».
Насмешил…
– Ты думаешь, древние греки – это образец? «Ежедневные потребности тела», надо же. Выдумка от распущенности! Главное – психологический настрой… – Ия выдал ответную цитату: – «Любовь – не еда, не вода и не воздух. Её отсутствие – всего лишь неудобство, которое можно перетерпеть». Кто сказал?
Слава не ударил лицом в грязь. Тут же кивнул на полку, где разношёрстным рядом выстроились бумажные книги. Провёл пальцами по корешкам, где было обозначено: Айзек Азимов.
– Бери, читай.
– Спасибо, возьму. Знаю Азимова, только не в бумажном виде.
– Ав рейсах романы случаются? – полюбопытствовал сосед.
Я помолчал, поискал в памяти.
– Нет… Знаешь, в рейсах не до романов. Пассажирки часто летают. У меня одно время бортинженер была Людмила. Нравилась, но не более того. Просто не принято. Вне Земли малейшая распущенность, расслабленность опасна.
– Я чувствую, человек не скоро станет на «ты» с космосом.
– Не при нашей жизни, это уж точно. Казалось бы, все правила соблюдаем. Дисциплина не нарушается. Техника надёжная. Но люди гибнут фатально! Сначала считаем, что нелепый случай. Потом, как разберёмся – нет, не нелепый. Обоснованный! Предусмотреть всё не получается. В космосе мы – всего каких-то полторы сотни лет.
Штурман Ярослав Нестеров: «ты почему не летаешь?»
Люблю последние недели весны.
Пришвин писал о весне света, весне воды и весне земли. Я определяю по-своему: весна-обещание, весна – трудный путь к цели и весна-свершение, победа, торжествующая весна. Ещё прохладные, красивые дни. Близкие и далёкие леса оделись в нежную зелень, поют птицы, в воздухе словно бы разлит Второй Концертный вальс Глазунова. Оглянешься по сторонам – и дух замрёт: покажется вдруг, что лето пришло навсегда. Что лето не просто молодо, а бессмертно.
Майский ветер шумел; деревья и кусты возле дома размахивали едва зазеленевшими ветками. Артур вернулся из полёта, весёлый, стремительный. Подошёл вплотную, сделал страшные глаза:
– Ярослав! Ты почему не летаешь?
– Как понять? В космос?
– Именно.
Я ошеломлённо пожал плечами.
– Я разве космонавт? Я вообще здесь никто, человек без профессии.
– Как у тебя со здоровьем?
– Вроде пока идеально.
– Во вторник я еду в Звёздный. Поедешь со мной?
– Зачем?
– Странные вопросики задаёте. Побываешь у наших врачей, запишешься на общекосмическую. Пройдёшь её, потренируешься, прослушаешь курс космонавигации, испанского языка, ещё кое-чего – и туда, туда! – знакомым жестом Артур поднял руку и крутанул над головой.
– Уж космонавт из меня…
– Спокойно! Зря, что ли, я всю зиму и весну тренирую тебя на расчётах? Ты, в перспективе, классный штурман! У тебя природные способности. Ты знаешь, что у наших навигаторов уже появился новый термин – «нестеровские трассы»? Только не зазнавайся.
– Постараюсь, – сказал польщённый не-космонавт. – А испанский зачем?
– Ты что! Международный язык надо знать.
Я слегка удивился.
– Международный? А в мои времена на это претендовал английский.
– Давно уж не претендует! – засмеялся Артур. – Вот послушай. Фъом эн ообит оф экспектэйшн ай хев лифт, айм ин фзэ сэвен сикто, айм риди ту старт3. Это так я бы докладывал диспетчеру по-английски. А по-испански говорю так: дехэ ля орбита деспера, эстой эн эль сектор сьётэ, препарадо пара салир4. Ну что? На каком выразительнее?
– Конечно, на испанском. И короче.
– А грамматика? А фонетика?.. То-то и оно.
– Да, Артур! А беспилотка по моей трассе?
– Нормально. Похоже, долетит вовремя и куда просили. Кстати, до вторника можешь проштудировать Кристенсена «Поведение в пониженной и повышенной гравитации». Интересно читается.
…Читалось, действительно, легко и интересно. Но с тех пор я уже все положения автора проверил на практике. С громадным светлобородым скандинавом Олафом Кристенсеном мы давно приятели. Он любит расспрашивать меня и других космонавтов, набирает материал для новых книг и статей…
А сейчас читаю Григория Захаровича. Он о многом знал больше, чем я.
Так с чего же тогда началось?
Из книги Григория Ольховского: работник и мастер
Законов в наши дни много… вот только справедливости не хватает… Когда всё ставится с ног на голову, только дурак может сидеть и ждать, что справедливость восторжествует.
Дин Кунц
У боковой стены на диване сидели двое мужчин. Беседовали они не так чтобы давно – хозяин кабинета не имел времени на долгие разговоры. Содержательные – да, но не долгие.
У собеседников были умные, жёсткие лица. Один был в форме генерал-полковника милиции. Загорелый, с седыми висками, с большим белым шрамом на щеке. Но хозяином кабинета являлся другой, в обычном костюме. Ростом поменьше, лицом побледнее, с высоким лбом. По его ловким, экономным движениям, по всей выправке нетрудно было догадаться, что и ему приходилось носить погоны.
Иногда он вставал и прохаживался по ковровой дорожке от стола к двери. У него был чёткий говор человека, привыкшего обращаться к аудитории.
– Вы, Валерий Анатольевич, понимаете, что этот позор – не наш внутренний. Это наш позор на весь мир. Иностранным дипломатам бьют морду на московских улицах! Грабят в московских переулках!
– Али Хафтара били бывшие скинхеды, – ответил генерал. – Которые сейчас «уайт пауэр». У него ярко выраженная восточная внешность.
– Ау Кнуда Хессельберга как с внешностью? Тоже ярко выраженная восточная? Несерьёзно, господин министр!.. Ну, а что скинхеды? Растворились в воздухе?
– Уехали на автомобиле с депутатским номером.
– Чья машина?
– Числится за депутатом Бухановым.
Серые глаза хозяина кабинета упёрлись в лицо министру.
– И что дальше?
– Понимаете, Георгий Александрович… Мне бы очень не хотелось трогать Буханова.
– Понимаю, – с отвращением в голосе произнёс Георгий Александрович. – Ну, а второй случай, с норвежцем?
– Это солнцевские. Окончательно обнаглели.
– Конкретно известны?
– Люди Денисова задержали подозреваемых. Для ареста нужна санкция суда. И… он боится за семью. Ему позвонили.
– Опять понимаю, – сказал хозяин кабинета. – Ну что ж, господин министр, я вас больше не задерживаю. До свидания.
– До свидания, господин президент.
Оставшись один, президент России Кольцов подошёл к холодильнику и налил полстакана минеральной. Залпом выпил.
«Хорошее средство», – подумал он и вышел в секретариат. Из кресла у стены вскочил молодой капитан милиции.
– Здравия желаю, господин президент!
– Здравствуйте. Вы ко мне?
– Никак нет. Генерал-полковник попросил подождать его здесь. Он сейчас придёт.
– Вольно, капитан, – улыбнулся Кольцов. Парень ему нравился. Было в его взгляде нечто, внушающее доверие. Конечно, ум, интеллект. Конечно, сознание собственного достоинства. Твёрдость характера. В меру – молодое нахальство. И ещё что-то трудноопределимое, но располагающее.
– Ну, как борьба с преступностью? – спросил президент.
– Да что борьба… К сожалению, именно борьба. А с преступностью не надо бороться.
– Вот как?
– Да, господин президент. Борьба – это вид спорта. С преступностью надо не бороться, а воевать. На поражение!
– На поражение… – вздохнул Кольцов. Его вдруг прорвало. – Не очень-то стремятся её поражать! У одних какие-то знакомства, родственные связи. Другие боятся за своих домашних. И всех можно понять! Третьи коррумпированы.
Четвёртые не желают подрубать сук, на котором сидят. Уничтожим преступность – и зачем тогда МВД?
– Ошибочная позиция, господин президент.
– Почему?
– Не одна же преступность! Есть и другие внутренниедела. Работы нам всегда хватит. На худой конец, со спасателями сольёмся, с МЧС…
– Хорошо, что вы так считаете. А высокое начальство… У каждого – у каждого! – что-то есть, мешающее дело делать. Иногда мне кажется, капитан, что всего-то один человек и нужен! Умный, решительный, непреклонный, ненавидящий воров и бандитов. Не испорченный властью, большими деньгами. Готовый взять всю ответственность на себя. Ни с кем не связанный, ничем не повязанный, никому не известный… Человек ниоткуда. И желательно – не семейный.
Капитан молчал. Затем нерешительно улыбнулся.
– Говорите! – подбодрил Кольцов.
– Извините, господин президент… Кажется, я знаю такого человека.
– Ваш родственник?
– Никак нет.
– Друг?
– Мы с ним всего одну ночь разговаривали. В поезде вместе ехали. Я тогда был следователем военной прокуратуры. Вот и заговорили о преступности… Кстати, что с преступностью нужно не бороться, а воевать, я от него услышал.
– Молодой? Энергичный?
– Лет пятидесяти. А насчёт энергии… Мне-то ночь не поспать – раз плюнуть. А он тоже ни разу не зевнул.
– Не пьёт?
Капитан пожал плечами.
– При мне склонности не проявил. И запаха не было. Ни свежего, ни застарелого.
– Найти сможете?
– Смогу, – улыбнулся капитан. – Мы так друг другу понравились, что обменялись адресами. Я думал, что это я такой, слишком злой на уголовников. Нас же, молодых, всегда честят максималистами. А он тоже так смотрит.
Вошёл министр.
– Разговариваете?.. Господин президент, вам капитан Артемьев ещё нужен?
– Больше нет, – улыбаясь, сказал президент. – Все свободны.
Но при этом так взглянул на молодого человека, что тот понял: разговор получит продолжение.
В кабинете президент подошёл к окну. Он не жалел, что позволил себе так откровенно разговориться с незнакомым капитаном. Всю жизнь хорошо чувствовал людей. Интуиция не подводила. И тот, неизвестный, пятидесятилетний, его заинтересовал. Во всяком случае, стоило пожертвовать несколько минут на разговор с ним.
Президент взглянул на стенные часы, сел за стол и раскрыл бювар с документами…
В машине генерал-полковник спросил капитана:
– Ну, Артемьев, как тебе наш президент?
– Нормально…
– О чём без меня секретничали?
– За жизнь… Холост или женат, какой оклад, не обижает ли начальство…
– И как начальство, не обижает?
– Нет, товарищ генерал. Хорошо относится. Спасибо.
– Ну, то-то…
* * *
Президент смотрел в окно. Сменить бы министра… Но жаль гнать такого сильного, грамотного администратора. Хотя и с валидолом в кармане. Он думает, что об этом никто не знает. Но дело ведь тоже нужно делать!
В безоблачном небе изогнулся дугой след самолёта. Истребитель… Президенту вспомнилась лётная юность. Вспомнился и тот, всего двухлетней давности, полёт на «МиГе».
В программе поездки было посещение одной из лучших воинских частей округа. Командир авиачасти полковник Мартынов – высокий, худой, стремительный – называл своих подчинённых не иначе, как асами. Президенту нравился и Мартынов, и его лётчики, и обращение «товарищ президент». Слово «товарищ» сохранилось в армии, и нет тут ничего коммунистического, одно лишь боевое товарищество.
Пели турбины. Истребители, розовые от раннего солнышка, высокими двойными хвостами напоминая парусники, неспешно, горделиво выруливали. Отсверкивали стёклами кабин. Проносились по полосе и срывались в небо. Убрав шасси, бросались в кружение трёхмерного танца… Асы крутили над аэродромом одиночный и групповой пилотаж, вели показательные воздушные бои. Но было в программе и нечто необычное.
Мартынов приказал майору Зарубину:
– Дадите товарищу президенту провозной на спарке «МиГ-29». Выполните комплекс сложного пилотажа.
– Можно и с элементами высшего… – вставил президент.
Конечно, всё было согласовано заранее, и лётчик назначен и оттренирован, и – на всякий случай – дублёр. Но окончательное «добро» прозвучало только сейчас, когда Кольцов вполголоса сказал командиру части: «Можно». И, конечно, в свите нашлись те, кто возражал. Ничего, возражающие всегда найдутся…
Одеваясь под наблюдением инструктора к полёту, Кольцов уловил чутким ухом негромкие голоса:
– Учти, он сто лет не летал. Так что ты полегче. Пилотируй уважительно. Никаких предельных режимов!
– Есть, командир. Я понимаю. Не обижу.
Президент усмехнулся про себя…
Ничто не изменилось. Полёт и пилотаж с перегрузками до шести единиц он ощущал так же, как и два десятка лет назад. Лётчик заботился:
– «Сокол-два», доложите самочувствие.
– Я «Сокол-два»! Самочувствие отличное, – весело отвечал он. – Продолжаем!
Когда стало ясно, что пилотажный комплекс заканчивается, Кольцов решился:
– Командир… Ручкой дашь поработать?
Лётчик ответил сразу:
– Набираем высоту.
На высоте он выровнял машину.
– «Сокол-два», бери управление.
Кольцов плавно повёл ручку влево, координируя педалью. Потом вправо. Самолёт чутко шёл за управлением. Кольцов осторожно дал от себя. Машина вошла в пологое пикирование. Он двинул РУД, услышал, как взвыли турбины, и потянул ручку. Машина выровнялась, понеслась вверх. Он ввёл «МиГ» в боевой разворот, потом крутанул бочку. Фигура получилась не очень чисто. Конечно, столько лет не иметь лётной практики…
В передней кабине майор Зарубин сидел – ушки на макушке, ждал продолжения пилотажа.
– Всё, командир! – услышал он. – Домой.
…Самолёт подрулил к стоянке. Тут же налетел «уазик» с Мартыновым и командующим войсками округа. Пилоты, как положено, встали рядом. Зарубин доложил о выполнении задания. Президент повернулся к лётчику, обнял за плечи, встряхнул:
– Спасибо, подполковник! Слетали по высшему разряду.
– Я майор, товарищ президент.
– Уже нет. – Кольцов повернулся к Мартынову. – Сколько лет Зарубин в звании майора?
– Пять лет, товарищ президент. С половиной.
– Достаточно.
После переодевания поехали в лётную столовую.
– В моё время тоже были приличные машины, – сказал Кольцов. – Но уж не такие крутые. Тяговооружённость больше единицы?
– Так точно, – ответил Мартынов. – Один и одна десятая.
В клубе воинской части президент встретился с лётчиками и техниками. Разговор получился живой, временами стоял просто галдёж.
– Летаем мало! Скоро совсем разучимся!
– Сегодня, считайте, за месяц вперёд отлетались.
– С запчастями напряжёнка! Как это понять? Вроде не иномарки эксплуатируем.
– Горючее нерегулярно подвозят!
– Финансов, говорят, нет. Уж на оборону-то…
– Да вы, товарищ президент, нашу плановую таблицу гляньте! Сплошные слёзы.
Всё упиралось, конечно же, в деньги.
– Финансы я вам обещаю. Правда, к сожалению, не в этом году…
Кто-то – кажется, дублёр Зарубина – спросил:
– Товарищ президент, а вы с какой должности ушли из авиачасти?
– Командир звена, – ответил он. Рассказал, как служил, на чём летал, с кем летал…
Когда Кольцов, сопровождаемый свитой и охраной, уехал, Мартынов вызвал Зарубина и напустился на него.
– Ты хоть представляешь, чем ты рисковал? Какую дикую ответственность на себя взял, подполковник хренов? Зачем давал ему управление? Я всё отлично рассмотрел! Думаешь, по почерку не отличу, кто пилотирует – ты или не ты? А если бы гробанулись?!
Зарубин держался спокойно.
