Страница 2 из 3
– Ах, в сатирическом?! Это интересно. Зачтите что-нибудь нам.
Я и прочел ему начало «Мертвых душ» о безымянных мужиках, обсуждающих достоинство брички Чичикова. Его превосходительство выслушал меня и говорит:
– Ерунда какая-то у вас получается. Вам поучиться сатире у Гоголя надобно. В «Ревизоре» у него совсем другое дело. Я вам тоже цитату зачту. Как там у него в начале? «Мой дядя слыл нечестным малым, а был, меж тем, честнейших правил. Когда ж наследство получил, он уважать себя заставил». Как сказано! Дядя стал-таки фигурою, а вот племянник не только не возвысился в нравственном смысле, но и упал, покатился, можно сказать, с лестницы вниз: его, оскорбившего всех своим поведением, из общества выгнали вон – на мороз! Ибо Господь умным ума не дает, а он умником слыл, и ему от ума было горе великое. Вот, сатира! Учитесь у Гоголя, молодой человек!» – сказала персона и более со мной не общалась».
– В вашем рассказе, Селифана своего узнаю, вами описанного в точности. Большие доки – ямщики, да извозчики!
– С извозчиком глаз, да глаз нужен. Того и гляди обмишулит, хуже того – облапошит. В лес завезёт… и ограбит, мало того – заколдует, в лошадь превратит и будете в упряжке ходить до скончания века.
– Николай Васильевич, это уж слишком!
– Вием, небось, моим попрекнете и всеми прочими персонажами подобного вида и рода? Скажите еще, таких не бывает? Да, не бывают, однако, встречаются. В России такие бывают извозчики, каких во всей Европе не сыщешь.
– С извозчиками согласен, о чем могу рассказать. «Как прозывают тебя, болван?» – спрашиваю.
«Терезий Терентьевич меня прозывают, извозчик, как видите, а фамилия Тристаразов. От того, что рождался на грешной земле столько раз. АмпираторомНеврой бывал, а то и маркизом известным…»
«Поймали недавно маркиза, шулером оказался. Стало быть, ты из-под стражи сбежал?»
«Каюсь, сбежал, из Шарантона. Слыхали, о месте таком?»
«Да ты и впрямь умствовать научился, мерзавец!»
«В свое время Платоном был, многому от него научился. Кем только не перебывал, прежде чем…»
«Дураком умудрился родиться в России».
«У всяческого народа одна видимость в назначении свыше, а у нашего планида на спине, и мы, наподобие Атланта единого, идем с ней незнамо куда».
«Да как же он, ваш Атлант, не слезая с печи, идти еще куда-то умудряется?»
«Метахвизика тут, ваше благородие, сугубая. Проезжий немец за меня пуд серебра отдавал за то, чтобы я в академии у них про себя рассказал. Вы, говорит, Уникаль! Ну, тут наш барин его и спрашивает, что, мол, он думает о русском помещике, ежели даже ничтожество, вроде меня – Идеаль? Немец возьми и скажи: помещик, мол, ваш ленив и не отёсан. Ну, тут, как был, так меня и не стало. Прыгнул в оконце и деру дал в лес – купчишек останавливать, а оттедова вскорости в Петельбург. Теперь вот с кафедры своей извозчичьей выступаю – „будизм“ проповедую. Народ пробуждаю от спячки».
– Павел Иванович, вы лучше признайтесь, когда черт надоумил вас души скупать?
– Да, погодите вы с вашими душами, все еще впереди. Живых предостаточно. Не скоро сказка сказывается, а уж, если поехали, то держись!
– Куда направляемся?
– Во Францию, скажем. В путешествие отправимся из Петербурга в Париж с заездом в Прагу, Парму, Пергам, Пятигорск и Пекин.
– Далековато, однако!
«Где это я, господа?»
«Как это где? В почтовой карете, в омнибусе, можно сказать».
«Куда направляется сей экипаж?»
«Из Петербурга в Париж».
«Из Петербурга, говорите? Должно быть, я тоже оттуда. Вот только себя позабыл».
«Да это со сна. Проснулись и никак не придете в себя».
«Батюшки светы! Что творится! Да я все еще сплю, а вы, господа?».
«Мы играем в пьесе Крамольника „Путешествие из Петербурга в Пекин“. Как сидели в карете, так и сидим, понимаете?»
«Да, понимаю, то есть, нет, не совсем».
«Беседуем, а спектакль идет своим ходом, как верблюд по пустыне».
«Куда направляется сей…»
«Верблюд? В Багдад, разумеется, а мы из Парижа, как сказано в пьесе, в Пекин».
«Сами вы кто?»
«У автора сказано, куда направляемся и откуда, а вот, кто мы, не сказано».
«Господа, вот объясненье всему! Не только я, но и вы не можете вспомнить о себя ничего. Что ж получается? Нас посадили в карету: поезжайте, куда глаза глядят, а там, будь, что будет. Нет, так не пойдет. Давайте-ка выйдем на первой же станции и заявим в полицию на Крамольника. Пускай объяснит, кто мы, куда и зачем!»
– Николай Васильевич, а вы заметили в том экипаже меня?
– Вас не заметить нельзя.
– Хотите продолженье услышать?
– Начните лучше рассказ о генерал-губернаторе, которого вы обманули.
– До него еще далеко, страниц эдак тридцать.
– О, за разговорами не заметили, как уже прибыли. Добравшись, наконец, до Парижа, зайдем пообедать в ресторан с подходящим названием «Олений парк» на Элизейских полях с такими красотками, коих в Киеве даже не сыщешь. В Италии, разве что!
– Ох, уж мне эти рестораны парижские!
– Согласен, что «ох!» Проходит по залу эдакая неземной красоты красавица, кою встретить-то можно на три жизни лишь раз. Проходя мимо, Цирцея за шнурок на плечике дернет, от чего прогалина на мгновение открывается от шеи до пупка. Ослепив посетителя своей наготой, достает визитку и кладет ему на ладонь. На ней – цена, превышающую стоимость замка дворянина средней руки. Замок того дворянина стоит на скале…
– Если приблизить окно усилием мысленным, либо подзорной трубой, можно различить домочадцев, собравшееся за праздничным столом…
– Не ведающих о том, что замок их заложен хозяином дома с целью оплаты той самой Цирцеи Германтской, после чего не на што жить буде семье.
– Экий вы, право, циник, фантазер и фигляр!
– Отнюдь, – реалист! К тому ж, от такого же фразера и слышу.
– Ох, уж мне эти французские рестораны! Думы навеивают неблагочестивые. Мог бы денег занять у друзей, чтобы семье на полгода жизни хватило, а там они сами своими руками начнут плести кружева, подшивать наволочки или каштаны поджаривать и продавать. Никто с них после такого несчастья не потребует долги отдавать… без расписки полученные на честное слово!
– У французов – на честное слово! Николай Васильевич, вы меня удивляете! Занял с расписками, как и положено, и по второму кругу к Цирцее направился. Для постоянных клиентов скидки у нее бывают солидные.
– Тьфу на вас, тьфу, не в прямом смысле, а в осуждение! Нет, не вижу я у вас возрождения!
– Вы меня и в монастырь бы отправили! Представляю эдакого пузанчика с холеным лицом, попорченным скудной бородкой, посреди толпы кликуш с трещотками в руках и с «живый помощи» на одежде для разгона бесов, а также юношей, удрученных рясами, с глазами, горящими революционным огнем. Ну, насмешили!
– Лучше расскажите, что с мертвыми душами?
– Да погодите вы с вашими душами! Опять вы о них! О живых не все еще сказано. Если пожелаете, сегодня же отведу вас в бордель с красотками такими, как и у нас здесь, в ресторане. Вот они выбегут сейчас из-за портьеры и канкан спляшут для привидения в настроенье игривое.
– Вот он грех в самом разгаре!
– Ножки красивые кажут, к тому же в чулках, ничего в них греховного нет. Мордашки – само очарование, губки, что клубничины спелые. Глазища огромные…
– Вот в них – сосредоточенье греха! Смотрит, как будто сосульку в сердце втыкает. От них никуда не денешься, туда – сюда ими водят, подмигивают…
– Ну, это те, кто умеет кокетничать.
– А затем вперяется в тебя эдаким взглядом пронзительным… словно ведьма в Фому!
– Экая невидаль, вы лучше взгляните в глаза Прасковье Федуловне Скрябиной, той, что на рынке в Пятигорске подралась с цыганкой на днях, поспорив за цену на баклажаны. В прошлом, де, годе были одни, а нынче другие. В противоположность тому возьмите Анну Петровну Рамбову, крутобёдрую паву. Мороз по коже идет от красоты такой изобильной. Не идет, словно лебедь плывет. «Зачем меня брать и куда?» – вопрошает она. Для восхищения красотою невыносимой. Глаза у нее, не глаза, а глазища. Все замечает. Увидит красивую женщину, хмыкнет: «Пфи пфи пфупф!» – и плечиками так поведет с возмущением. «Тоже мне, фря!» – подтверждает служанка и распахнет кацавейку, а там – зеркало. Анна Петровна взглянет на себя в зеркало, и у нее настроение сразу же улучшается.
– Далековато заехали.
– Обещали до Пятигорска добраться, вот и заехали. Отправимся теперь по оставленному адресу во дворец Цирцеи французской! Соколом мысль выпускаем, и мы уж на месте. По стене залы округлой проходит спиральная лестница, и по бордюру той лестницы с небес голубых на потолке скользит на подушечке, круги совершая, сама Красота! Без всего! Прямо в руки, ловите! Вот и вы ручками дернулись красавицу подхватить. Красота притягательна! О чем и ваша «Римская красавица».
– Попрекаете, что «Рим» не дописал до конца. Что на моем месте вы бы придумали?
– А тут и придумывать нечего, все по вашим рассказам разбросано. Соединить только нужно.
– Соедините, а я вас послушаю.
– Чудный город Рим…
– Вначале сюжет, арабески потом.
– Описанный вами князь приезжает из Парижа на похороны отца и в первый же вечер видит за окном неописуемой красоты танцовщицу, пляшущую на повозке в окружении цирковых уродов. Он пытается пробиться к ней сквозь толпу, но, задержав взгляд на уличном художнике, рисует карандашом на бумаге красавицу, упускает плясунью.
– Павел Иванович, а вы меня там не заметили?
– Заметил господина в зеленом цилиндре и сюртуке, идет по тротуару и время от времени останавливается и начинает тростью разгонять попрошаек. «Кыш, мелкота безобразная!»
– В синем цилиндре, в фиолетовом даже. Стою за спиною художника и направляю руку его, а он от меня отмахивается свободной рукой, как я до того от мальчишек. Тем временем беру перо и в блокнотик его описую.
– Чернильца, где взяли?
– С собою ношу, как иные табакерку или фляжку с мартиной.
– В толпе ведь толкают.
– Потому и не дописал, что дальше случится. Продолжайте.
– Измышлив девочку, похищенную цыганами в детстве из знатной семьи, князь нанимает на её поиски частного сыщика. Стоит также сказать несколько слов о обстоятельствах знакомства мсье Дюпена с князем.
– Долгая история?
– История, хотя и уводит повествование в сторону, однако, уместна для упоминания. Изложить?
– Разумеется. Для чего же мы здесь собрались, как ни выслушивать друг друга.
– Есть такая категория воровок – клептоманки. Воры обычно сбывают товар и, если у вас умыкнули, что-то вам дорогое, можно найти у скупщиков, а к этим, как попало, так и пропало, поскольку каждая вещица им дорога, как награда, орден за ловкость и отвагу. Наш сыщик пробирался по ночам в дома любительниц воровать среди дам высшего света, забирал украденные драгоценности и отдавал за вознаграждение пострадавшим владельцам.
– Во время посещения дома воровки Дюпен, полагаю, и познакомился со своим будущим нанимателем.
– Мадмуазель V будучи в гостях у мадам W, попросила примерить колье. Зная репутацию мадмуазель, мадам после ее ухода тщательно проверила наличие камней. Понимая, что навсегда расстается с любимым украшением, предназначенным на продажу для покрытия долга, мадам в последний раз решила надеть вещицу на бал и попала в ловушку. В какой-то момент распахнулись окна и двери, и от сквозняка погасли все свечи на люстрах. От рассыпавшихся жемчужин танцующие стали падать. Выбравшись из кучи упавших гостей, мадам сразу же обнаружила отсутствие колье. Недаром оно побывало в руках мадмуазель. Дюпон откликнулся на слезную просьбу мадам, забрался ночью в дом отца мадмуазель V и увел драгоценности.
– Благородным разбойником оказался полицейский.
– Князь, будучи в гостях у отца воровки, известного аристократа, просидел всю ночь в библиотеке. Когда увидел человека в маске, снял пистолет со стены и предложил незнакомцу объяснить причину присутствия в доме. «Снятый со стены пистолет, – отметил Дюпен, – имеет шанс быть заряженным в одном случае из ста, отчего, упавши на сцену у Верди, стреляет и, надо же, попадает в того, кого по сюжету потребовалось, чего, разумеется, в жизни не бывает, если не подготовлено буде заранее. Шансов, как видите, у вас маловато, а вот мой заряжен. Давайте положим пистолеты на стол, и я расскажу вам историю изъятого мною предмета». Несмотря на то, что вор ничего не взял, не считая украденного ожерелья, мадмуазель V подала заявление в полицию, что в её дом забрался грабитель, в котором слуга признал мсье Дюпена, однако, на опознании запутался. Несмотря на давление мадмуазель V, префект полиции Видок согласился с тем, что описанная князем внешность ночного посетителя совпадает с обликом Люпена – известного вора.
– Понятно.
– Надеюсь, читателю – тоже. Невнимательный читатель обычно путается, когда на сцене более трех персонажей. Видок, зная подоплеку дела, предложил Дюпену уехать на время из Франции подальше от мести знатной воровки. Таким образом он оказался в Риме, где вновь встретился с князем, который нанял его пару страниц назад.
– Прихотливая история. Не всякий читатель справится с густо сплетенным узором событий.
– В первую очередь сыщик отыскал художника, сделавшего карандашный набросок Анунциаты – так князь нарек исчезнувшую танцовщицу. Художник, назовем его Карло Карлини, отказался продать князю зарисовку красавицы и не позволил сделать с нее копию. Недолго думая, сыщик нанял еще одного художника (оставим его без имени), чтобы тот забрался в квартиру Карлини в его отсутствии и сделал несколько копий рисунка для раздачи мальчишкам, занимающихся поисками красотки. Копиист оставил скопированный рисунок хозяину, а оригинал забрал с собой, а также умыкнул портрет старика с едва проглядывающими глазами под слоем грязи.
– Так-так, вот уже и до «Портрета» моего добрались.
– Чуть-чуть только коснемся его.
– Копиист, полагаю, неожиданно выиграл огромную сумму в лотерею и уехал из Рима, лишив Карлини удачливости в делах.
– Вы в точности следуете канве моей версии рассказа. Тем временем Карлини разместил в газетах объявление о поисках пропавшего рисунка, и на его призыв откликнулся Дюпен. В комнате нанимателя сыщик обнаруживает стоящую у стенки картину с полустертым изображением дамы в призывной позе. Она была продана на аукционе, владелец вскоре был убит, а холст вырезан из рамы и исчез. Когда сыщик намекнул на сомнительное происхождение полотна…
– Действительно, поди разбери, оригинал то или копия.
– Карлини поморщился и небрежно отметил: «То копия, она ничего не стоят, отработанный материал». Вследствие приема лауданума и воздействия музыки, признался он, наконец, видел, якобы, как женщина на портрете оживает, но после дюжины сеансов эффект стал пропадать. Изображение на картине стерлось от его взглядов, находящегося в свою очередь под…
– Демонического взглядом старика с моего «Портрета».
– Выхолостив пару портретов, Карлини вынужден был перейти на изображение плясуньи.
– Что же случилось с самой плясуньей.
– Сыщик предпринял несколько шагов, для поисков Анунциаты. «Объект ваших желаний – сообщил он князю, – на самом деле зовут Ангелина, однако, она далеко не ангельского характера. По вечерам красавица танцует в голом виде фламенко в дворцах римской аристократии. Мне не по карману такого рода развлечение, однако, спрятавшись в шкафу, однажды вечером подглядел танец бесплатно, после чего едва ноги унес из дворца». Неужели у князя, спросите вы, не возникло желание похитить Ангелину у циркачей?
– Вызволить из плена, лучше сказать.
– Возникало, да только неоткуда стало ее похищать. В одну ночь циркачи были убиты, а красавица получила статус жрицы в масонской ложе «Триумф Бафомета», и на публике более не появлялась. «Необходимо, – сказал Дюпон, – розыски её прекратить, оригинал рисунка вернуть владельцу, а себе оставить копию». Князь просит оставить подлинник еще на несколько дней. Под мелодию из музыкальной шкатулки он принимается медитировать на зарисовке красавицы. В какой-то момент изображение окрашивается и оживает. Оказавшись апсарой, красавица выходит из портрета в чем мать родила и под звуки кастаньет начинает плясать фламенко. В какой-то момент, проделав сальто-мортале, чертовка запрыгивает на плечи зачарованного князя, сжимает его голову ляжками и летит над домами, лесами, горами, руинами.
– Не дай Бог!
– Не ваших ли персонажей способ передвижения по воздуху? Чем окончить роман, решайте сами, у вас в достаточно художественных средств, чтобы разукрасить сюжет колоритом Рима.
– Вернемся, однако, в ресторан с картиною на стене. «Завтрак на траве» называется. Двое господ расположились на пленэре в Булонском лесу. С ними две дамы: одна в чем мать родила, другая, задравши платье, чтобы подол не замочить, выходит из ручья.
– В общественном месте? Не может такого быть.
– В Булонском лесу и не такое бывало.
– Что за натурщица такая бесстыжая?
– Профессиональная обязанность быть бесстыжей у куртизанок, актрис и натурщиц.
– Кто такая?
– Нана, воспетая Золя, совместившая и то, и другое, и третье.
– В помещении – еще ладно, у Энгра рабыни расположились в гареме султана распутного. Но на пленэре! Сие неприлично.
– Нравы меняются. Вот и бретер к нам пожаловал.
– Консультант по дуэлям, прошу любить и жаловать. Бывший бретер, бывший советник Неаполитанского короля по вопросам обороны, юриспруденции и медицины, бывший офицер наполеоновской армии. Плут, мошенник, шулер, наемный убийца и вор. Приехал в Париж и первое время служил королю. После революции успел побывать в Новом Свете и в Индии, сражался при Аустерлице и Бородино. «Смешались кони, люди», и, как там у вашего пиита! Припоминаете?
– «И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой».
– Вот видите, вспомнили.
– При этом «ядрам пролетать мешала гора кровавых тел!»
– Некоторое преувеличение. Я – поляк, но всегда имел склонность к французскому образу жизни. Приехав в Париж, первое время откликаться на мсье Верду, со временем обращаю внимание на то, как на меня с подозрением смотрят и хмыкают. Когда же узнал, что это имя преступника известного, казненного на гильотине за убийство и присвоение имущества дюжины доверчивых дам, вернулся к своей исконно-польской фамилии Псякревский. Огонь, воду и медные трубы прошел, ворота железные и неприступные стены, а также альковы и карточные столы. Сколько золота утекло сквозь пальцы эти искусные. У самого богатого человека в мире, коему сам черт не брат, компанию выиграл в карты Вест-Индскую. Если располагаете временем и средствами, могу рассказать о самой опасной партии в покер, какой еще не было ни до того, ни вперед на сто лет.
– Мы и сами горазды рассказывать байки.
– Пока десерт не принесли, давайте послушаем.
– Когда владелец компании дочь уже проиграл, от жены его отказался (зачем она мне), и он уже кольца стал снимать с пальцев, я стал понимать, что везение впрок не пойдет. Всех советчиков, которые, пытались в залу зайти и препятствовать игре, англичанин отпугивал пальбой пистолетной. Наконец, очнувшись окончательно от шампанского, рома, травки индейской и везения невероятного, стал понимать, что живым мне отсюда уйти не удастся. Попытался проигрывать – не тут-то было! Везет и везет! Поделили мы тогда с ним Вест-Индскую компанию на Пост-Вест-Индийскую, Пст-Саус-Африканскую, Пест-Носс-Канадскую, Пас-Ист-Китайскую и стали играть по частям. Владелец компанию мне проиграл, а она не одному ему принадлежит, а компаньонам также.
– Как же вы рядом с таким влиятельным человеком оказались?
– Обучал его детей владению шпагой. Вы не представляете, с каким трудом мне удалось, проиграть все, что выиграл, чтобы владелец главного пая компании не заметил мои поддавки, а то б застрелил сгоряча. Оставил лишь перстенек на пальце, и тот сняли на выходе. Вест-Индская компания ничего не выпускает из рук. Я не жадничал, карма у меня такая: деньги в руках не держатся, уходят меж пальцев. Кому бы пол кармы хотя бы отдать?
– Карма по частям не дается. Либо она есть целиком, либо совсем нет. Надо было деньги сдавать в банк.
– Банк! Вот уж самое неподходящее место, где деньги держать. Больших воров и мошенников, чем владельцы банков, не видывал. Есть в Европе сообщество воров, мошенников, шантажистов и прочих преступников. Особое место на карнавале воров занимают не те, кто на ярмарках залезают в чужие карманы для собственной выгоды, а те, кто ворует для развлечения. Раз в год они собираются в Париже вместе, чтобы выявить самого способного вора в Европе. Лучший из них – Люпен. Но это – не имя, а звание. Имел честь быть им несколько раз.
– Большая честь!
– Вы, как я погляжу, сугубо гражданские будете, многого не поймете, особенно чувства, когда штыком протыкаешь противника. В плену побывал, русскому языку научился, детей в свою очередь учил французскому, а юношей премудрости выживания на дуэли.
– Детей тех отцов, коих вы протыкали штыками?
– Ваш собеседник излишне мрачно смотрит на вещи, хотя юморист, сердцем чую в душе. Легче на жизнь нужно смотреть. Всё забывается, всё! Как-то в карты играю, соперник смотрит пристально на меня, а затем спрашивает: «Помните ли вы меня?» Ба, да этот тот самый офицер, кого я штыком проколол. Выжил-таки, подлец! Мы тут с ним выпили, расцеловались. «Хотите, дуэль нашу продолжим?» Пару раз я у него шпагу выбил из рук, на том и успокоились. С тех пор, притворяясь врагами, приятелей его обчищали в карты. Много раз секундантом приходилось бывать, а теперь консультантом стал по дуэлям. Скольким жизнь спас! – Ох, как пригодилась профессия дуэлянта в Москве! С медведем, представьте, стрелялся на спор.
– Аки Дубровский!
– Вот именно: «аки!» Повезло, что с обезьяной не пришлось на пистолетах сражаться, а предлагали – за карточный долг. На шпагах я её обыграл, а на пистолетах не рискнул. Чем черт не шутит!
– И то верно! Пальнет абы куда, вот вам и «аки!»
– Кстати, мы с этим Дубровским, поручиком, невесту его похищали у тирана отца. Чтобы тирана отвлечь, я ему вызов принес на дуэль от соседа, бывшего друга, ставшего заклятым врагом. Он меня, конечно же, выставил в три шеи и поехал к нему разбираться, начал сходу громить все у него, а тот уж в гробу пребывает. С горя запил на пару недель, а когда очнулся, узнал лишь тогда, что дочка его в Петербурге вышла замуж за сына злейшего врага и наследника ждет. На том и смирился. Я отведаю…
– Угощайтесь, угощайтесь, конечно же. Выпить за упокой душ, убиенных от ваших советов, не желаете?
– Я и за оставшихся в живых могу выпить… их больше… и за упокой не откажусь. Могу и вас обучить, как вести себя на безнадежной дуэли. Самый простейший способ: ломаете кончик у шпаги и вставляете в рукоятку с пружиною. Достаточно кнопку нажать, и ваше оружие скромное сделает вашу работу за вас, если с первых трех выпадов вас не заколют. Обычно сильный противник любит со слабым поиграть до первых царапин, шпажку повыбивать, так что шанс у вас есть. Главное – не промахнуться, а то в секунданта можно попасть. Бывало и такое.
– М-да!
– Вот еще одно средство. Обнаружив орденок на уровне сердца, секунданты противника распорядятся снять, чем отвлекут внимание от того, что у вас под рубашкой прокладка из сжатого шелка, вот вы и живы! Можно левой рукой с железной пластиной в перчатке схватить лезвие противника, от чего он замешкается на мгновение, а ты его тут же коли. Если без кровопролития, царапины не в счет, – однако, цена, за ликвидацию противника – в десять раз больше. Касательно пистолетов, возможностей шельмовать еще больше! Все зависит от секундантов. Кстати, с вас двадцать франков. Не смотрите так на меня. За рассказ о жизни бретёра, советы и прочее. Благодарю, щедрые чаевые! Ожидаемая награда.
– Истинно польский характер.
– Вообще-то я не поляк, так, для красного словца присочинил. Кем был на самом деле, не знаю, может быть, даже и русским. Маман трех лет от роду сдала меня в пансион в Варшаве. Какой национальности маменька была, не разумею, поскольку говорила по-польски, по-русски, по-французски и даже по-итальянски, чему и меня научила. Деньги за меня пару лет посылала, а потом перестала. Пришлось воровать, чтобы в теплом месте остаться. Лазил в форточки, а когда повзрослел, добрый человек, местный ксендз научил стрелять, фехтовать, латыни и прочим премудростям воровской жизни. На деревья с детства научился лазить, что потом пригодилось: обозревал посредством подзорной трубы окна знатных персон, зарисовывал картинки и им же продавал, пока охоту за мной не устроили. Все меня в детстве сукин сын, да сукин сын звали, а когда выгнали из пансионата, в паспорте написали, нет бы Зарецкий, а то Псякревским нарекли, по национальности – поляк, раз в Польше родился и жил. Эх, жизнь! Все тархун-трава и эта, как ее, конопля! Не пробовали? Виденья достигните! При этом нужно на балалайке изобразить: «Трень, да брень, добрый день!» Русские обычно добавляют: «Еще не вечер».
– Сделаем вечером то, – добавляет Павел Иванович, – что надо было сделать неделю назад.
– Год, пожалуй, а то и все пять! – поправляет его Николай Васильевич.
– Со временем все стало путаться в голове. От родного языка осталось, разве что, «пшщэ нэ вмерла ржечь Посполита». О, еще не рассказал, как короля Георга обучил слабоумию. Ему лень было заниматься государственными делами, и он по моему совету стал изображать недоумка. Жаль только перестарался, и его стали лечить. Плохим оказался актером. Я на все случаи жизни имею ответ, совет, а то и сонет! Если будет нужда кому-нибудь брюхо проткнуть на дуэли, либо от того же уклониться, я всегда здесь, в ресторане. Честь имею, господа!
– Хороша честь!
– Каждый зарабатывает тем, чем умеет.
– И вы туда же, Павел Иванович! Нет, нет в вас еще возрождения!
– Зачем вам меня возрождать? Вот он я перед вами, какой есть, другого не надо.
– Наказывать вас надо было почаще.
– С детства пытались. Напомните, потом расскажу.
– Господа я вернулся рассказать, что случилось в Венеции. У меня одного глаза нет – стеклянный. Потерял в битве при Сорентино.
– Почти незаметно. Не сказали, не обратил бы внимания.
– Хорошей работы изделие.
– Знать большим мастером был стеклодув.
– Из Венеции. В лавке старьевщика в той же Венеции листаю старинную книгу Макиавелли. На треуголке у меня зеркальцу прикреплено в связи с наличием врагов многочисленных. Вижу человек в черном плаще кинжал на меня направляет, едва успел захлопнуть книгу и ею прикрыться. С такой силой ударил, что даже насквозь пробил.
– И вы ему дали книгу, подержите, мол, а сами своим кинжалом правосудие свершили немедля.
– Забавно! Однако, вышло смешнее. Развернул ту книгу и в голову ему кончик его ножа воткнул. Он так и пошел с книгой на голове. Продавец бросился за ним: «Книгу отдайте!» Попытался отодрать, так и не смог. Незадачливый оказался убивец. Пришлось заплатить за унесенную книгу. В Венеции не те уже времена, да и во всех других местах – тоже. Эх, как хорошо жилось до революции! Лучшего времени нет и не будет.
– Да-да, кто не жил до 1789 года, тот вообще не жил.
– Я, разумеется, роялист, но, когда вольтерьянцы взяли власть в свои руки, задумался. Бросил монету, а поскольку был шулером, у меня девяносто девять раз выпадало, что нужно, однако, не в тот раз. Ставил на корону, а вышла решка.
– И вы стали на сторону победителей?
– Брали как-то башню в Бретани.
– Последний оплот роялистов.
– Неприступная башня, долго мы ее осаждали, наконец, прорыли подземный ход и взорвали ее. Такая основательная оказалось, что только узкий проход образовался, и мы ринулись в него. Осажденные отстреливались, пока у них не закончились заряды. Я одним из первых, оказался у пролома. Воткнули три штыка в кирасу мою, а дальше никак. Они бы выбросили меня из пролома, если бы не толпа за спиной. Меня просто вдавили внутрь башни, и понеслось!
– Не кажется ли вам, что вы пересказываете эпизод романа Гюго?
– Так с меня же писали. Прежде чем приступить к другому рассказу, хотел бы спросить, чем вы, господа, занимаетесь?
– Мы мертвые души скупаем.
– Мертвые? Я, пожалуй, пойду. Платы не надо и то, что дали, возьмите назад.
– Испугался, бретер. Наконец-то, и мы подошли к нашей теме опасной.
– Господа, я вернулся. Чего мне бояться? Огонь, воду и башню прошел непреступную, а уж, кто башню прошел… деньги заодно заберу, если позволите… тому ничего не страшно. Не знаю, чем вы тут, господа, занимаетесь, может быть, вы – контрабандисты? Особенно вы, господин с пузцом, а вы – секретарь, должно быть, его. Переписку ведете. Шир, шир, шир пером по бумаге, и тут же пошлет куда надобно, а оттуда деньги приходят, должно быть, немалые.
– Не в бровь, а в глаз.
– Глазки у вас хитрющие. Я, пожалуй, пойду. Денежки заберу, – сгребает он наградные. – А вы и вправду торгуете душами?
– Котами все больше.
– То-то я смотрю у вас в саквояже что-то шевелится.
– Поскольку бретер удалился, расскажу-ка я вам еще что-нибудь…
– Пришлось в свое время убегать из Мтищево по причине… черт его знает, как назвать ту причину. Появился у меня кот, толстый, откормленный, вальяжный. Запрыгнул из форточки как-то нежданно, шельмец, как если бы ниоткуда явился. Он мне все «мурр», да «дурр». Ладно, буду звать тебя Мурр. Он кивнул головой, одним махом оказался у меня на плече и прокартавил (он по-французски шпрехал не хуже Дидро): «Сколько времени у тебя нахожусь – (бранные слова пропускаю), – а ты не удосужился меня на плечо посадить и подходящим именем назвать». Я не растерялся, ответил ему и в гости принялся с ним ходить. Он там кошачьи истории рассказывать стал. Сидит себе у меня на плече… повествует только с плеча – для безопасности… лапы свесит, монокль в глазу, часы у него с цепочкою на жилете, вальяжный такой. «Я, – говорит, – имею духовное свойство видеть суть вещей и явлений». Откуда, его спрашивают, взялся такой? «Из болота», – высокомерно отвечал зверюга. Вроде как пошутил и добавил: «Рожден от Бегемота». Вначале эвфемизмы употреблял, а потом его понесло. Я, говорит, с крыш, такого за свою жизнь насмотрелся! Напомните, потом как-нибудь расскажу историю в стиле Лесажа, а что тянуть, могу и сейчас.
– Сидит на скамейке у дома, начал котяра, барышня, назовем ее, скажем, Марго, и машет подолом платья от жары невыносимой. Вихляющей походкой подходит к ней странного вида господин с кошачьими манерами и голосом. На нем то ли фрак, то ли пиджак клетчатый, на локтях дыры, а у самого в руке часы золотые с цепочкой. В руке картуз, а в нем вишни, бросает в рот по одной и косточкой плюет в кого-то прицельно. «Брысь, чертова кукла!» – и пинает ногой незнамо кого. «Что тебе надобно, убогий? – осаждает его барышня. – Я таким, как ты, подаю только по субботам, а сегодня четверг. Впрочем, я и по субботам не подаю». Оборванец изобразил лапами нечто восторженное: «Правильно делаете!» Плюнул косточкой, пнул ногой в очередной раз и принялся изображать нищего: «По-о-дайте копеечку, не-на-што-жи-и-ить, а у самого к концу дня червонец набегает серебром, а медью и того больше. Представьте, сколько за месяц выходит? Мне бы так жить!» Барышня, хмыкнув, спрашивает, кого это он ногою пинает? «Да так, пре-тэн-дэнция мелкая! Пока вы сидите, под юбку заглядывает вам домовой». Та вновь хмыкнула. «Да пусь себе заглядывает», – сказала красавица местная, не прекращая верченья подолом. «Да вы, как я вижу, дама не промах. Полетать не желаете?» Названная дамой барышня в третий раз хмыкнула: «Ведьмой предлагаете стать?» Оборванец весь так поежился, руками волосатыми туда-сюда поводил и преподнес ей карманные часы с бриллиантовой литерой V на крышке: «Берите, дарю. Не постеснялась, взяла – молодец! Натирайтесь вот этою мазью, – протягивает ей золотую коробочку с тем же вензелем на крышке, – заодно помолодеете лет эдак на сколько хотите, но только при мне. Люблю дам в чем мать родила созерцать. Мог бы и сам растереть, да боюсь исцарапаю».
– Неужто согласилась, дуреха?
– Наш кот на это ответил: «Да, кто ж от такого откажется?!» На ее вопрос, на чем полетит, оборванец сообщил доверительно: «Достопочтенный господин из-под занавески напротив наблюдает за вами в лорнет, когда вы переодеваетесь на ночь. На нем полетите и участие в шабаше примите».
– Надеюсь, такой скандальный сюжет не выйдет за рамки литературного произведения. Трудно будет в жизни спасаться от бесовских соблазнов.
– На то она и жизнь, чтобы спасаться. Поскольку коты существа безответственные, более того, беспардонные, шуточки безобразные и даже скабрезные стал отпускать в обществе. «Что снилось, дружочек мой, Пашенька?» – спрашивает матушка. «Да так, всякая дрянь, то вы, ваше величество, то полюбовничек ваш Гришенька», – а та его по губам, по губам! Оттого и невзлюбил маменьку». Дамы поначалу смеялись, а затем стали поглядывать на меня исподлобья, но когда очередь дошла до скрытых подробностей жизни мтищян, передаваемых, разве что в сплетнях, и то шепотком…
– Погнали в три шеи из общества.
– Хуже того! Утром пришел начальник полиции кота арестовывать вместе со мною, а тот шасть ко мне на плечо. «Разрешите обвиняемому, – объявил стервец, -выступить с оправдательной речью? Я, господа, правдолюбец. Удивление вызывает поведение человека в подлунном мире. Возьмем, скажем, вашу персону, господин начальник полиции, и вашей пассии…» Не дожидаясь продолжения, начальник полиции велел набросила сеть на него, а штукарь успел-таки спрыгнуть с плеча и давай носиться по комнате, перепрыгивая со шкафа на комод и обратно, привёл стражей порядка до того, что они уже пистолеты принялись доставать, но не тут-то было. Кот в форточку, и был таков!
– Тюрьмой, полагаю, закончилось!
– Ан, нет! Пока суть да дело, я вслед за ним, сетью облепленный, во двор, а там уже Селифан с чемоданами, как будто знал, чем закончится. Проезжаю мимо губернского города, а молва впереди меня бежит на перекладных. Губернатор призывает к себе и начинает журить. Начальник полиции письмо прислали с обвинениями, будто я чревовещанием всех оскорблял, а не кот. «Мурр», – подсказываю его превосходительству. «Клевета, говорю ему, как есть клевета. Начальник полиции стал у нас бродячих котов и собак вылавливать, те его так искусали, что он просто с ума сошел, и стал все выдумывать. Оклеветал меня, можно сказать, с ног до головы. Вы на меня, говорю, посмотрите, где во мне чревовещательное устройство находится? – спрашиваю, похлопывая себя по животу. – Алкоголь употребляю в умеренном количестве, в отличие от подчиненного вашего…
– Могу подтвердить. Мой персонаж – умеренная личность.
– Чревовещание! Бывает, разве такое? А вот сумасшествие от белой горячки и укусов собак и супруги за измены, такое бывает». Губернатор, посмотрел на меня эдак пристально, перевел взгляд на письмо, произнес шепотком «чур меня, чур» и говорит: «Да, вы правы. Только вам лучше уехать из Мтищева и не возвращаться туда некоторое время». С тех пор меня там и не было, зато в поместье вашего персонажа организовал…
– Мне кажется, я не просто живу, а мою жизнь кто-то описывает, подсказывает на ухо, кем быть, что говорить и что делать. Из подсказок предполагаемого суфлера воспользовался как-то игрой, кою вел в свое время безделушками, по всему дому расставленными. В доме генерала Бетрищева, вспомните, его дочь у вас выходила из дверей рая в наш обыденный мир, сама собой освещая происходящее своей красотой и лампой, за нею вносимой, во фрагменте отмеченным господином Набоковым в эссе, изданном в Англии, о вас, Николай Васильевич. Прочтите на досуге, когда в русском переводе появится.
– Непременно прочту.
– В его доме попался стол, подходящий для игры, у которой до сих пор нет названия. Овальный стол среднего размера, изукрашенный узорами и треугольниками из слоновой кости, квадратиками из красного дерева, ромбиками – золотыми и перламутровыми. В середине основательный черный квадрат, обычно закрытый подносом с фруктами. Поднос велел слуге убрать в сторону и стал расставлять рюмочки, нецечки, тритончика из бронзы, единорога, морского конька, рыцарей выставил и прочей ювелирной живностью заполнил свободные места, включая голову под цилиндром с пухлыми щеками – вылитый я, и эта фигура…
Текст предоставлен ООО «Литрес».
