Часы на башне. Стихи и проза

Я сел на мель, зарывшись в донный ил,

Попутный ветер где-то мной утерян.

Мы ходим рядом по одной земле,

Но мне видны лишь отражения и тени.

Вот если б протрубить: Парад-алле!..

Тогда б, наверное, сошлись мы на арене:

Она, силач, гимнасты и жонглёр,

И я, что шёл канатом – так свободен.

Да, время не жалело нас с тех пор,

Но я её узнаю среди сотен.

Но трубный глас молчит, и я молчу.

Лишь вглядываюсь в лица безответно.

До циркача нет дела трубачу,

Но я найду её следы по свету,

Которым так была она полна,

Который я забыть уже не в силах.

И я читаю в небе письмена,

Что пишут звёзды о любви, что не остыла.

Из самых глубин

Летит, летит космонавт

К центру вселенной.

Из самых глубин.

Кораблик он вырубил из полена.

Полено живое – он не один.

И они летят, и болтают о том о сём,

Скажем, о том, что никуда не летят, а видят какой-то сон.

И даже не видят, а просто смотрят друг в друга, словно в экран.

И время сейчас вышло за пределы вселенной, а там разогнавшись, им идёт на таран.

А иногда ему кажется: он забыл, куда и зачем летит.

Иногда ему чудится: он – Иона, а бревно – его кит.

Иногда он думает: он последний человек на земле, и больше никого и нигде.

А потом вспоминает, что забыл сделать людей… Ладно, они как-то сами заведутся в воде.

Во мне

Мой светлый человек живёт во мне,

А в нём темнеет всё, что не сбылось.

Мы едем, застревая в болтовне,

Куда-то вкривь да вбок, да малость вкось.

Наш машинист не верует в простор,

Он отрицает промысел времён.

Он нашу жизнь поставил на повтор,

И буркнув «не скучайте», вышел вон.

За ним в трубу умчался кочегар,

Сошли по трапу в ночь проводники.

Сказал кондуктор, что в душе – гусар,

И были так шаги его легки.

Случились тут разлады и разброд,

Война и мир, затем – девятый вал.

Но проронила ты: Ну, значит, наш черёд,

Пора самим нам взяться за штурвал.

Пробуй!

Я воевал так долго,

Что смерть устала тащить меня на своём хребте.

Она проворчала: В этом нет никакого толка,

Поскольку ничему вечному, скажем, ни одной звезде

Не приходит в голову устраивать какие-то битвы и сечи.

Человечу вас, человечу…

И, знаешь, это, конечно, классно, что стрелки на твоих курантах стоят,

Но на кой ляд ты подкручиваешь циферблат?

В общем, сел, задумался, голову обхватив…

Что же я так с житьём и бытьём строптив?

Судьба – она, конечно, та ещё проводница,

Но коль дали жизнь, так пробуй с этой жизнью ужиться.

По шажочку

Плод жизни так ярок,

Так чуден и сладок,

А жизнь – из помарок,

Сплошных опечаток.

Повсюду так зыбко —

То тени, то эхо.

Нельзя без ошибок,

Промашек, огрехов.

Но мы кособочно

Идём по шажочку,

И вот из шажочков —

Цепочка из точек.

А от многоточий —

Круги по мирам.

Кружок на кружочек —

И выстроен храм.

На бумаге рисовой

Рисовал на бумаге рисовой

Светотени лиловых ирисов,

И чабрец, и душицу с ромашками,

И дрожащего в мареве бражника.

И, почти не дыша, на папирусе

(Вдох – диастола, выдох – систола)

Рисовал я стрекозью грацию

Меж платанами и акациями.

Расцветали ирис с душицею,

Улетали на небо жар-птицами.

И ромашка взметнулась над высями,

Помахав в небе перьями-листьями.

Принакрывшись стрекозьеми чарами,

Канул бражник в закатное марево.

Я для красок возьму чабрецовый цвет,

Нарисую тебе букет.

Три дождика

Сошлись как-то три дождика

На промозглой улочке.

Промокшие ноженьки,

Отсыревшие дудочки.

Запели, заиграли,

Запрыгали по лужам —

Вот и нет печали,

Да городок разбужен.

Все открыли окна,

Глянули на брусчатку.

А там три дождика мокнут —

Ни шапочек, ни перчаток.

Не прошло и пары минут,

Набежало народу тут!

И большие, и малые,

И все дождикам припожалуют —

Кто шляпки и зонтики,

Кто плащики и ботики.

Надарили им всякого,

И ушли они в ночку —

Колокольчиком звякают,

Дудят во гудочки.

Пернатор

Наступит день —

И Верховный Пернатор Птиц покинет свой трон.

Воскликнет: Пора в глушь деревень!

И выпорхнет вон.

Скипетр и держава,

Мантия – горностаевый воротник…

От них всё в душе ржаво.

А солнце бежит на ножках-лучах в полях земляник.

Чудеса начались немедля —

За ближним углом.

Один мальчишка-дрозд одолжил ему велик,

Добавив: На нём ощущаешь себя орлом.

Пернатор улыбнулся,

Но не сказал, кто он есть.

Он увидел: весь этот мир – all inclusive,

И теперь он здесь.

Дорога петляла между тюльпанов,

Кузнечики прыгали так, что в глазах – рябь.

Пернатор складывал из запахов икебану,

Повторяя: Теперь я – не раб.

Прежде мнилось: если на самой вершине,

То… Господи, какая же это всё чепуха!

Куда же мы вечно спешили?

И на что нам эти верха?..

…Увы, но Пернатор пока в тронном зале.

И всё это – сон,

Фантомные боли в крылах.

Но когда-нибудь он

Выйдет в одно из окон,

Чтоб ехать без всяких препон,

Без путей – напрямик.

В лучах

И в полях земляник…

О, когда бы вы знали,

Как хочется ве`лик тому, кто вели`к.

Колыбельная

Баю-баюшки-баю!

Колыбельную пою.

Даже серенький сверчок

Спать ложится – и молчок.

Спят шипастые ерши,

Спят шипучие ужи,

Спят бараны и вараны,

Спят метели и бураны,

Пеликаны и моржи.

Спи и ты, а рано утром

Небо брызнет перламутром.

И из тёмного угла,

Из-под стула и стола

Выйдут тени, тьма и мгла.

И помчат за ночью следом

В те края, где всё без света.

Люди глянут во дворы,

А кругом миры, миры!

И везде светло-светло!

Значит, солнышко взошло.

Погнутый динарий

Однажды ездил я на Крит,

И там рыбак, плетущий сетку,

Продал мне маленьких харибд,

Сказав, что звери эти редки.

И так милы, что нет и слов.

Да, чуть похожи на ослов,

И пятаки у них свинячьи…

Но зверь – отличный птицелов.