– Все, хана карьере! Теперь все узнают, где я лечусь. Я же там лежал иг… инкогнито.
Полное понимание случившегося пришло к Полозову только наутро вместе с похмельем, причём огласка лечения у психиатра оказалась мелочью, по сравнению с пьяным дебошем, устроенным в общественном месте, и попыткой сбежать за границу с доверителем, который его же стараниями был отпущен под подписку о невыезде. Однако время вспять не повернуть, и Полозову только и оставалось, что горько каяться и проклинать себя за нелепую выходку, грозившую поставить крест на его карьере.
Мне-то что: с больного какой спрос? Просто выставили полицейский пост у палаты – мне он до поры до времени не мешал. Полозову же грозило исключение из коллегии адвокатов – и это при самом благоприятном исходе дела.
Малику тоже досталось из-за нас.
– Ну вы даёте, парни! – отчитывал он нас, словно нашкодивших детей. – Уж от кого, а от вас двоих я такого не ожидал! И что мне теперь с вами делать, Олег Николаевич, – к кровати привязывать?
– Виноват… Больше такого не повторится…
– Очень надеюсь на это! Ладно, идите пока к себе в палату! А вас, Евгений Андреевич, я попрошу задержаться. К вам у меня будет отдельный разговор.
Примечания:
1. Satis (лат.) – достаточно, довольно.
2. Стэнфордский тюремный эксперимент – научный эксперимент, поставленный в 1971 году американским социальным психологом Филиппом Зимбардо (р. в 1933 г.). Целью исследования было установить, в какой мере на поведение человека влияют внешние (системные и ситуационные) и внутренние (личностные) факторы. Участниками эксперимента стали молодые люди, изображавшие надзирателей и заключённых в условной тюрьме. Однако обе группы настолько «заигрались», что возникла угроза для психического здоровья подопытных, и эксперимент пришлось прервать раньше срока.
3. Девушка с татуировкой дракона – героиня одноименного романа Стига Ларссона (1954–2004), опубликованного в 2009 году (оригинальное название переводится со шведского как «Мужчины, которые ненавидят женщин»), а также нескольких киноэкранизаций. Лисбет, девушка-аутист с ограниченной дееспособностью, стала жертвой сексуального насилия со стороны законного опекуна, но сумела отомстить ему, не обращаясь ни к кому за помощью и защитой.
4. «…неистовый, громогласный мистер Броуди с суковатой палкой в руке» – герой романа «Замок Броуди» (1931 г.) Арчибальда Джозефа Кронина (1896–1981) – хам, сноб и домашний тиран, жестоко издевавшийся над матерью, женой и детьми.
Глава 12
Конечно, всё могло закончиться гораздо хуже, но не зря за моей спиной стояло такое сильное лобби. Малик задействовал все свои связи и нажал на все рычаги телефонного права, а мой адвокат (по чьей вине я, собственно, и попал в этот переплёт) превзошёл красноречием Цицерона, Кони и Плевако, убеждая следователя не изменять меру пресечения за десяток дней до суда. Поэтому единственным моим неудобством стало общество троих сотрудников полиции, по очереди охранявших меня в больнице. Они наблюдали за мной, а я наблюдал за ними. Я надеялся с их помощью проверить догадку Полозова о тайных пороках Светиного мужа: возможно, кто-то из них своим профессиональным оком сумел бы разглядеть в Иване домашнего насильника и скрытого садиста.
Иван приезжал в клинику почти каждый день и трогательно ухаживал за женой. Я часто видел их в парке на прогулке, и всякий раз Света встречала и провожала меня своим гипнотическим взглядом, отчего моя душа была готова вывернуться наизнанку. Но как ни старался я сам, как ни пробовал невзначай обратить на эту пару внимание троих детективов, Иван не выдал себя ни единым жестом, словом или поступком – так что я в конце концов начал сомневаться: а был ли мальчик?
Тем временем состояние Полозова отличалось от прострации Светланы разве что сохранившейся способностью к речевой деятельности. Нам так и не удалось разгадать тайну его татуировок; каждую ночь возвращались ночные кошмары, где я являлся страдальцу чтобы сбросить его с высоты, а последней каплей, переполнившей эту горькую чашу неудач, стала загубленная адвокатская карьера. Полозов не принимал никаких посетителей; он отказывался видеть даже родную мать и целыми днями сидел, закрывшись в палате, – иными словами, впал в один из семи смертных грехов: в грех уныния, всё ниже сплавляясь по Угрюм-реке в сторону моря Отчаянья.
В тот день я заглянул к нему просто чтобы проведать и хоть как-то поддержать товарища по несчастью. Полозов лежал на кровати, отвернувшись лицом к стене, не подавая признаков жизни.
– Эх, Евгений Андреевич! Вот и сбылось то, что ты наворожил себе в своих снах. Вот только мне перед тобой не в чем повиниться. Я тебя никуда не сталкивал, наоборот, пытался удержать, как мог. У меня в этом деле свой личный интерес – скоро суд, а адвокатов, как коней, на переправе не меняют.
– Твоя правда, Олег Николаевич! – отозвался Полозов. – Насчёт суда не волнуйся – найдём мне замену. Чтобы твоё дело проиграть, надо нарочно постараться. Ты лучше скажи: мне-то как дальше жить? А главное, на что?
– Ты знаешь, я и сам недавно задавался таким же вопросом. Мне бы твои печали, да ещё бы твои годы!.. Правда, мне не нужно думать о том, на что жить, когда закончатся сбережения. Наоборот, как бы мне до конца дней не пришлось кормиться за казённый счёт.
– Предлагаешь махнуть, не глядя?
– Типун тебе на язык!
– Да уж, сказал, не подумав… Хотя… Я бы махнул, если к этому добавить твои сверхспособности – я про умение читать чужие мысли. Я бы тогда не только поднялся – я бы так развернулся!
– Да ладно?! Ты в придачу к моим бедам хочешь ещё и мою шизофрению?
– Я уже сам не знаю, чего хочу, – хоть душу дьяволу закладывай… Помнится, Олег Николаевич, ты как-то говорил, будто у тебя гадалка знакомая есть?
– Ты же сам меня на смех поднял! И про дитя, которое чем бы ни тешилось, лишь бы не вешалось, – это тоже твои слова.
– А вот теперь мне не до смеха. Так прижало, что уже самому впору вешаться. Так что там с твоей гадалкой?
– Да я уже тебе ответил, Евгений Андреевич, давно было наше знакомство, да и далёко отсюда. Она и тогда была в годах, а сейчас её, может, и в живых уже нет. А если и жива – кто знает, в каких полях её искать?
Полозов почесал бровь:
– Ладно, забудем.
– Хотя… Она мне говорила, что у неё кто-то из родственников жил здесь неподалёку, под Питером. А у них и седьмая вода на киселе – тоже своя кровь. Так, может быть, там кого-нибудь посоветуют?
И тогда, просто чтобы убить время и отвлечь Полозова от мрачных мыслей, я рассказал историю моего знакомства с Тамарой.
* * *
Началось всё через месяц или меньше после нашего переезда из Питера в таёжную глухомань. Как-то раз мне пришлось выбраться в районный центр – сейчас уже не вспомню, за какой надобностью, да и не в этом суть. Дело было летом или ранней осенью, ещё исправно ходил по маршруту рейсовый автобус – старенький ржавый ПАЗик возрастом чуть моложе легендарного «Фердинанда». Старик гремел всем своим железным нутром, покрывая за рейс несколько сотен километров по разбитым грунтовым дорогам, но как-то умудрялся доехать до конечной точки и даже иногда попадал в расписание.
А дороги в тех местах были такие, что порой казалось: их враги перед отступлением перепахали танками, потом разбомбили фугасами, да так и оставили в устрашение грядущим поколениям. У меня не было ни малейшего желания гробить подвеску личного авто на этих ухабах и ямах, да и расход топлива на первой и второй передаче получался такой, что его хватило бы для вывода на орбиту ракеты-носителя тяжёлого класса.
Сам уездный городок и городом-то можно было назвать с большой натяжкой: в иной современной многоэтажке народу живёт больше, чем проживало в том «городском поселении», даже с учётом всех «мёртвых душ» – тех, кто давно уехал на заработки в более хлебные места. Но всё в этом мире относительно: в сравнении с нашим захолустьем, то был истинный центр провинциальной цивилизации и светской жизни во всех её проявлениях.
Чтобы закончить почти все намеченные дела, мне хватило и пары часов, и вот уже пришло время собираться назад (обратный автобус ходил всего раз в сутки), но оставалось ещё купить билет на поезд для предстоящей поездки. А железнодорожный вокзал с кассами находился как раз на другом конце городка. Прикинув, что времени хватит, как раз чтобы сходить ногами туда и обратно, я решил рискнуть – и едва не прогадал. В незнакомом месте я умудрился заблудиться, да ещё, как на грех, рядом не оказалось никого, кто подсказал бы дорогу.
Единственной живой душой, к кому я мог обратиться с вопросом, была пожилая цыганка. Невысокого роста, сухонькая, с длинным носом, похожим на птичий клюв, она куда-то спешила по своим делам в нескольких шагах от меня. Немного странно было встретить эту дочь кочевого народа в такой дали от их исторической родины на берегах Индийского океана, однако меня смутило не это. Кто хоть раз пересекался с цыганками на улице, тот меня поймёт: с ними не то что первым заговорить, а просто, проходя мимо, лишний раз глаза поднять нет желания – себе дороже выйдет. Потом ведь не отвяжешься, а ещё, чего доброго, очнёшься наутро без бумажника и фамильного серебра… Но деваться было некуда, и пришлось рискнуть:
– День добрый! Не подскажете, как пройти на вокзал?
На моё удивление, в ответ не последовало ни предложения погадать на счастье, ни слёзной просьбы пожертвовать сбережения на золотые зубы лошадям. Цыганка просто ответила:
– Так пойдём, провожу – мне всё равно по пути.
И мы пошли.
– Сам-то не местный? – спросила меня «аборигенка».
– Да, приезжий я, из Ленинграда.
– Из Ленинграда?! А у меня там сын служил. В Агалатово, знаешь такое?
– Конечно, ещё бы не знать! Я же сам там однажды «партизанил».
(Конечно, я имел в виду не подрывную деятельность в тылу врага, а обычные военные сборы – но цыганка меня поняла.)
– А потом там же работать остался, – продолжила она. – Скоро в гости собирается – вот жду, не дождусь…
Вот так, слово за слово, я и познакомился с Тамарой. А потом каждый заспешил по своим делам – до нашей следующей встречи.
Вторая встреча состоялась через несколько месяцев всё в том же райцентре. В тот раз я был на своих колёсах и заметил Тамару у края тротуара напротив местной лечебницы.
– Добрый день, Тамара! Как ваши дела? Что-то на вас сегодня лица нет…
И это было ещё мягко сказано: лицо на моей знакомой, конечно же, было, но какое-то осунувшееся, землисто-бледного цвета с тёмными кругами вокруг глаз. Видно было, что цыганка едва держится на ногах, не решаясь даже двинуться с места, чтобы не рухнуть там же на землю. Узнав меня, она поспешила посетовать на жизнь:
– Ты знаешь, а я ведь тут в аварию попала на машине, месяц с лишним лечилась в больнице. Сегодня ходила кровь сдавать на анализ и чуть в обморок не упала, когда мне иголку воткнули в вену…
– Сочувствую вам! Так давайте, я хотя бы подвезу вас до дома или куда скажете? А то мало ли что…
Тем и закончилась наша вторая встреча. Третья, но не последняя встреча состоялась ещё через пару месяцев – уже на местном рынке. Теперь Тамара была не одна, а с молодой спутницей – может дочкой, а может невесткой, кто их разберёт? Выглядела моя знакомая вполне благополучно: цветущий вид, бодрая походка, блеск в глазах, румянец на щеках, а в каждой руке – по увесистой сумке с различной снедью.
Мы встретились с нею уже как добрые знакомые – разве что на шею друг другу не бросились. День был погожий, дела никуда не торопили, и мы с Тамарой, как принято говорить, «зацепились языками». Как долго тянулся наш разговор, не берусь сказать, – может полчаса, а может, и час. Юная цыганская дева скромно стояла в стороне, потупив очи долу, и ни разу не возроптала и не попыталась встрять в нашу беседу. Субординация, однако!
И вот мы уже обсудили всё, что можно и уместно было обсудить, – и состояние национальной системы здравоохранения, и судьбу всех близких и дальних родственников от младенцев до дряхлых стариков, и погоду на два сезона вперёд, и урожай грибов, и цены в местных лабазах, – а разговор всё не заканчивался. Оставалось что-то недосказанное, что явно не давало Тамаре покоя.
Кроме исчерпания всех возможных тем для беседы, имелось и ещё одно, вполне житейское обстоятельство: продукты в двух сумках, что стояли в ногах у Тамары (и ещё две таких же стояли при её молодой родственнице), явно не становились свежее, а наоборот, грозили расцвести какой-нибудь не полезной для организма кишечной палочкой.
И вот уже нам пора бы разойтись по всем правилам дипломатического и бытового этикета, да и просто по всем законам здравого смысла, но что-то держит цыганку, какой-то вопрос, или просьба, или невысказанное соображение… Мне пришлось первым раскрыть карты:
– Тамара, вы хотели меня о чём-то спросить? Так спрашивайте, не стесняйтесь!
Легко сказать – не стесняйтесь. Тамара очень стеснялась, колебалась до последней секунды, переминалась с ноги на ногу, пару раз оглянулась на свою спутницу и наконец решилась:
– Слушай! – сказала она вкрадчиво, взяв меня за рукав. – Ты, как я вижу, человек хороший… Ты уж дай мне, пожалуйста, какую-нибудь копеечку – просто детям на хлебушек…
Вот как они это делают?
* * *
Пока я вёл свой рассказ, мне казалось, что Полозов совсем меня не слушает, и напрасно казалось: как-никак, он был профессионалом своего дела и цепко запомнил все подробности, имена и явки.
– Агалатово, я правило услышал? Так ведь это недалеко отсюда. Может, попробуем её разыскать – всё-таки фигура приметная, а в жизни чего не бывает? Да и тебе, Олег Николаевич, приятно будет: хоть одна живая душа зайдёт тебя проведать.
Невероятно, но Полозову всего за пару часов удалось через свои связи разыскать мою старинную знакомую. Тамара ещё лет пятнадцать тому назад переехала к сыну: тот осел под Ленинградом после службы в армии и обзавёлся собственной семьёй.
Дело было за малым – получить разрешение главврача на посещение клиники гадалкой и её свитой. Когда я изложил свою экстравагантную просьбу, Малик сначала посмотрел на меня поверх очков, а потом долго молчал, словно напрочь забыл русский язык, который так прилежно изучал последние три десятка лет.
– Ты уж будь добр, ответь что-нибудь, да или нет, – не выдержал я. – Дело-то простое, над чем тут думать?
– Да я вот сейчас прикидываю, – ответил наконец Малик, – отменить тебе антипсихотики или, наоборот, увеличить дозу?
– Кончай глумиться над больным человеком!
– Ты знаешь, я после двух десятков лет практики думал, что уже вряд ли чему-нибудь удивлюсь. А с тобой что ни день – то новое открытие.
– Так я не за себя хлопочу, а за Полозова. Не отбирай последнюю надежду у пациента!
– Ты сам-то себя сейчас слышишь? Я даже не говорю, что затея бредовая. А если они что-нибудь сопрут здесь?
– Фу, Малик! Уж от кого, а от тебя я не ждал подобных предрассудков!
– Хорошо, пусть приходят! Вы только с ними не пейте. И без них тоже.
– Да мы и не собирались. Ладно, спасибо тебе! Пойду, не буду отвлекать от работы.
Я уже шёл по коридору, когда Малик крикнул мне вслед:
– И только чтоб медведя с собой не приводили!
Примечание:
1. Марк Туллий Цицерон (106 до н. э. – 43 н. э.), Фёдор Никифорович Плевако (1842–1909), Анатолий Фёдорович Кони (1844–1927) – знаменитые адвокаты, прославившиеся своим красноречием.
Глава 13
Правду говорят: порой не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь. Как смог бы я три десятка лет назад угадать наперёд, что пожертвованная цыганке копеечка обернётся подобным фестивалем? Конечно, я понимал, что Тамара уже в годах и, скорее всего, приедет не одна, а с кем-то из молодых родственников. Но когда с утра у ворот клиники собрался настоящий цыганский табор – человек сорок, не меньше, я только рот раскрыл от изумления. Что уж говорить об остальных пациентах, медиках и иже с ними, кто не был в курсе наших с Полозовым планов на ворожбу?
Конечно, всё обошлось без «изодранных шатров», плясок у костра и учёных медведей на цепи, однако зрелище получилось весьма впечатляющим, и почти вся «безумная больница» собралась поглазеть на моих гостей, а Полозов воочию убедился в том, что к нему приехала не какая-нибудь профурсетка из погорелого театра, а многоуважаемая и сведущая в своём деле сивилла, можно сказать, высокого ранга специалист. (И всё-таки, как много в любом, даже таком странном деле могут значить антураж и умение пустить пыль в глаза!)
Несмотря на наше мимолётное знакомство, Тамара меня не забыла. И дело было не в той «копеечке на хлебушек детям»: с годами я понял, что принял участие в каком-то необычном обряде, особом ритуале общения её народа, – это всё равно что потереться носами у маори или показать друг другу язык у тибетцев.
Тамара с тех пор мало изменилась – только её черные с проседью волосы стали совсем седыми, и прибавилось морщин на лице. Я не мог похвастаться тем же: как правильно заметил Малик, годы берут своё. Однако цыганка сразу же узнала меня среди пациентов клиники. С минуту она всматривалась в толпу через решётку ограды, приложив к лицу сложенную козырьком ладонь, а потом радостно помахала мне рукой.
Встретив старую цыганку, я испытал щемящее чувство тоски по молодости, по прежней жизни, полной нелёгких забот, но всё же такой простой и счастливой. Тамара что-то говорила мне о семье – о детях, внуках и правнуках. Правда, пока мы поднимались по лестнице и шли по коридору, ей не хватило времени чтобы просто перечислить по именам своё потомство по прямой линии. А мне нечем было похвалиться, и в ответ на вопрос, как случилось, что я оказался в больнице, да ещё под присмотром полиции, я сперва отшутился: дескать, настоящая гадалка и так всё прочтёт по картам, – и про дальнюю дорогу, и про казённый дом.
Но потом мне всё-таки пришлось остановиться чтобы поведать о скорбных событиях последнего года жизни. Тамара была потрясена: цыганка застыла напротив с таким видом, как если бы она, идя знакомой с детства дорогой в российской глубинке, неожиданно упёрлась в подножие Китайской стены. Она как-то видела меня вместе с Лизой и чуть не до слёз умилилась нашим идиллическим отношениям. И теперь старая гадалка растерянно смотрела то на меня, то сквозь меня, словно ища какую-то точку опоры в окружавшем нас воздушном пространстве.
– Ладно, Тамара, – наконец сказал я ей, – что сделано, того уже не изменить. Лиза умирала у меня на руках, сильно мучалась. Что мне ещё оставалось – просто обнять её и плакать? Или бежать куда глаза глядят? Она сама меня об этом молила – не словами молила, а взглядом. Попросить она не смогла бы – не потому, что боялась смерти, а потому, что знала, как тяжко мне будет принять на себя такой грех. И поверьте, мне это решение нелегко далось – я потом буквально умом тронулся от горя, потерял память – потому и лежу здесь. Но я сделал то, что должен был сделать. Больше скажу: если бы мне довелось это пережить ещё раз, я сделал бы то же самое.
Тамара потрясла головой, подняла руки к вискам, потом прошла несколько шагов по коридору.
– Не знаю, что и сказать тебе… Старая я стала совсем, в глазах всё плывёт и двоится… Выходит, ты свою жену дважды похоронил?
– Да, и в прямом, и в переносном смысле слова, – ответил я, имея в виду эксгумацию тела. – И давайте больше не будем об этом. Тяжело мне такое вспоминать, рана в душе вряд ли когда-нибудь заживёт.
– Ну, пойдём тогда к твоему другу. Он меня ждёт, а за тебя твою судьбу теперь другие люди решают.
Полозов отнёсся к гаданию весьма серьёзно и не поскупился на аванс.
– На чём гадать будем? На картах, на ножах, на монетах? – спросил он Тамару. – Мне всё равно, лишь бы знать наверняка: будет мне счастье в жизни или нет?
Тамара взяла его за руку, и они оба вздрогнули, когда между ними проскочила искра. Полозов на мгновение оторопел, но быстро вспомнил школьные уроки физики: на плечах у цыганки была накинута цветастая шерстяная шаль, на шее висели янтарные бусы, а сам он был одет в спортивный костюм из смесовой ткани, – идеальный приёмник для электростатического разряда. Мой адвокат отвернулся в сторону, едва сдержав улыбку: долгожданная мистерия за долю секунды обернулась фарсом.
При виде этой сцены я вдруг расхохотался почти до слёз. Полозов и Тамара повернулись ко мне с недоумением на лицах, не понимая причин моей истерики, – а я всего лишь представил себе, как на его месте, готовясь к сеансу ворожбы, надеваю резиновые боты и встаю ногами на диэлектрический коврик.
Но не зря в жилах гадалки текла кровь фараонова племени: делать хорошую мину при плохой игре было едва ли не самым скромным из её умений. Она улыбнулась Полозову в ответ – причём улыбнулась одними глазами – и спросила своим хрипловатым голосом:
– А ты какого счастья для себя хочешь?
Полозов ответил Тамаре таким тоном, словно читал перед классом сочинение на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту»:
– Хочу достойной работы, известности, положения в обществе, денег, здоровья… Да просто выспаться хочу нормально хоть одну ночь! – последнюю фразу Полозов произнёс уже без прежнего пафоса, зато искренне, что называется, от души.
Тамара с пониманием кивнула.
– Всё у тебя будет, бриллиантовый ты мой, стоит только самому захотеть: и здоровье, и богатство, и власть, и слава на весь мир… А вот счастья не будет.
Полозов в ответ только усмехнулся. Улыбка сбежала с его лица, когда цыганка продолжила гадание:
– Вижу я на тебе какую-то печать, какие-то знаки, которых ты сам пока не понимаешь. И всё у тебя будет, чего только не пожелаешь. Но сперва тебе придётся человека убить.
Полозов невольно потянулся рукой за ухо, потом посмотрел на меня с немым вопросом, сделав большие глаза, – а я в ответ только развёл руками, давая понять, что ничего не говорил Тамаре о его татуировках.
– Подождите, вы сказали, что я должен буду человека убить?! Кого именно, какого человека?
– Хорошего человека. Потому что сам ты человек нехороший, дурной. Вижу я, что есть в тебе большая боль, большая беда тебя ждёт.
– Да с чего вы так решили?!
Но цыганка остановила его жестом:
– Тебе я всё сказала.
Потом Тамара развернулась ко мне, а Полозов украдкой вытер об одежду руку, за которую его брала гадалка.
– А теперь, Олег, если хочешь, я тебе погадаю, – предложила Тамара.
– Да я особо не горю желанием… Но если хочется…
Я надеялся хоть как-то сгладить впечатление от её шокирующего предсказания и протянул Тамаре правую руку, но цыганка, видимо, не рискнула повторить недавний опыт с электричеством, а просто посмотрела мне в глаза так, словно хотела навеки запечатлеть в памяти узор, вытканный на их радужной оболочке. А потом широко улыбнулась:
– А тебе будет счастье, дорогой! Много счастья ждёт тебя в жизни! И жизнь твоя будет долгой и весёлой. Потому что человек ты добрый и хороший!
– Потрясающе! Невероятно! Умопомрачительно! – не сдержался Полозов. – Хорошо ещё, Олег Николаевич, что вы не есть тот самый добрый и весёлый человек, кого я должен буду принести в жертву моей карьере. …А вы уже успели поведать своей уважаемой знакомой о том, почему вас здесь содержат?
Я ответил утвердительным кивком.
– И что на это скажете? – спросил Полозов Тамару.
– А что сказать? Он ведь её из жалости убил, а не по злобе и не из корысти. Да и какая у него могла быть корысть?
– Да хотя бы та же квартира…
Я резко повернулся к Полозову и едва сдержался чтобы его не ударить. Заметив это, он поспешил извиниться:
– Прости, Олег Николаевич, прости Христа ради! Издержки профессии.
* * *
Когда гадалка вернулась к своему табору и кортеж автомобилей пустился в обратный путь, мы с Полозовым долго не могли прийти в себя после услышанного.
– Похоже, зря мы во всё это ввязались, Евгений Андреевич, – сказал я Полозову на вечерней прогулке. – По правде сказать, мне и твоих денег жалко, и твоих нервов.
– Согласен, полный абсурд, – ответил Полозов. – А может, старушка просто из ума выжила?
– Скорее всего, так оно и есть – по-другому её слова не объяснить. Я не вижу в них даже намёка на самую хромую и убогую логику.
– Вот-вот! А мы с тобой из-за этого едва не подрались. Ну куда это годится?
– Ладно, пойдём-ка лучше по палатам, а то что-то погода портится.
Глава 14
В ту ночь мне опять снились птицы. Но это не были обычные воро́ны или сизари, живущие стаями на городских чердаках и голубятнях, и даже не лесные вяхири, луговые перепела или болотные совы, каких я видел не раз в зоне отчуждения вокруг вверенного мне полигона. Мне снились огромные морские птицы с размахом крыльев шире моих распростёртых рук – предвестники беды, если верить старинным легендам.
Прошло две или три недели с тех пор, как я поручил Малику лечить мои душевные хвори. Всё, за что я боролся и держался, осталось в прошлом, о котором я не жалел, но которое ранило меня так, что я помимо воли попытался стереть его из памяти. Однако на тот момент амнезия и ночные кошмары не были единственными симптомами моего душевного расстройства. Я уже начал наяву видеть странные вещи, даже не всегда разбирая, что из них правда, а что – наваждение.
Могу похвалиться: причудливая архитектура моей одержимости крылатыми позвоночными – а среди них были не только птицы и летучие мыши, но и совершенно фантастические существа – заинтересовала и озадачила Малика и других его собратьев по цеху. Дошло до того, что клинический случай больного Ш. сподвигнул моего друга на написание пары научных статей и одного доклада. В других обстоятельствах я, возможно, был бы даже польщён таким вниманием, но я пользовался популярностью не только в кругу врачей – ко мне, не сговариваясь, упрямо тянулись другие душевнобольные, вроде впавшего в маразм старичка и тихо вегетировавшей в своём мирке Светланы.
Иными словами, в те дни я не знал покоя, ни когда спал, ни когда бодрствовал.
В том сне я стоял на маленьком островке – скорее даже на жалком клочке суши, окружённом с четырёх сторон безбрежным океаном, а птицы кружили над моей головой, иногда подлетая так близко, что я чувствовал потоки воздуха из-под крыльев, а пару раз даже смог разглядеть своё отражение в иссиня-чёрных птичьих зрачках – неподвижных, лишённых всякого выражения, где застыла то ли полная пустота сознания, то ли, наоборот, безграничная и непостижимая мудрость.
Все знают древнее поверье, будто в морских птиц вселяются души погибших моряков. Я сказал себе: наверняка вон та пара ослепительно белых олушей – это неприкаянные души голландских матросов. Одетые в белые робы из парусины, они бороздили волны две или три сотни лет тому назад на утлых, провонявших смолой и ворванью судах, пока однажды один не упал за борт во время ночной вахты, а другой не умер от тропической болезни в каком-то портовом притоне. А вон тот тёмно-серый фрегат с ярко-красным мешком под клювом – не иначе как воплощение неотпетой души французского флибустьера, и после смерти обречённого носить свою алую метку, словно напоминание о пролитой невинной крови.
Пока я следил за полётом других птиц – не из простого интереса, а скорей из опаски – рядом опустился на песок белый альбатрос и неуклюже – точь-в-точь как в бодлеровском стихотворении – приковылял к моим ногам. А потом срыгнул добытую в море пищу, которую он нёс голодным птенцам куда-то за много миль, на далёкий заморский берег. Я почувствовал приступ тошноты и отвернулся, закрыв глаза и задержав дыхание. На моё счастье, альбатрос вскоре улетел, так и не дождавшись благодарности, а накатившая на остров волна смыла его зловонное подношение.
Поднимался ветер, волны накатывали на островок всё чаще и чаще, каждый раз унося всё новые частицы песка и гальки. Совсем скоро – может быть, всего через пару часов – они грозили полностью размыть клочок суши у меня под ногами.
Мне вспомнилась одна грустная притча – когда-то давно нам с Лизой рассказал её один хороший и умный человек. Речь в ней шла о взрослевшем ребёнке. Пока он был мал, мир казался ему одним огромным материком, населённым счастливыми и добрыми людьми. Но вот ребёнок подрос и узнал, что люди делятся на счастливых и несчастных – и материк раскололся на его глазах на две половины. Время шло, и ребёнок с каждым днём узнавал что-то новое: что люди бывают злыми и добрыми, богатыми и бедными, честными и лживыми, – и всякий раз, когда он это узнавал, каждый остров раскалывался пополам, и так до тех пор, пока все люди не оказались в полном одиночестве, каждый на своём островке, отрезанном от других глубокой водой.
Но, как выяснилось потом, и это ещё не было самым страшным – в чём я сумел убедиться на собственном горьком опыте. Самое страшное наступает тогда, когда твой маленький островок начитает крошиться и рушиться прямо у тебя под ногами.
Глава 15
– Ну что, мальчик с Васильевского острова, – спросил Малик после утреннего обхода клиники, пригласив меня к себе в кабинет, – не приходила сегодня твоя чёрная курица?
– Нет, курица не приходила. Я сегодня ночью на таких островах побывал, куда и не каждая дикая птица долетит. …А почему ты об этом спрашиваешь? Неужели сумел разгадать загадку моих снов?
– Да если бы… Зато, надеюсь, я в другом немного преуспел. Ты помнишь книгу, которую оставил мне после первого сеанса?
– «Реку жизни» Куприна? Конечно, помню. Мне её Полозов отдал, когда дочитал до конца. А у меня уже есть такая же в домашней библиотеке. Зачем мне вторая?
– А ты её читал?
– Конечно, давным-давно.
– И с тех пор не перечитывал?
– Нет. А нужно было?
– А я вот только сегодня до неё добрался. Ночь была беспокойная, долго не мог уснуть, вот и зачитался почти до утра.
– Ты хочешь сказать, что только сегодня утром прочёл Куприна?! – с изумлением спросил я Малика, не веря своим ушам.
– Слушай, книгочей, – ответил он мне с лёгким раздражением, – а ты Нагиба Махфуза всего прочёл? А Чинуа Ачебе? А Воле Шойинка? И вообще, ты сколько африканских писателей сможешь назвать навскидку, не считая Адичи, конечно?
– Всё, всё, хватит! – поднял я руки. – Извини. Ты меня пристыдил. Постараюсь исправиться. Но мне всё равно за тобой не угнаться – я вряд ли когда-нибудь смогу свободно читать на амхарском, как ты на русском, даже если прямо сейчас примусь его учить. Всё-таки у тебя против меня фора в тридцать лет.
– Лучше поздно, чем никогда. А книги вообще читать полезно. И только не надо усмехаться!
– А я и не усмехаюсь.
– Ладно, раз у нас предстоит долгий и обстоятельный разговор, расскажу я тебе для затравки один случай из медицинской практики.
Малик поудобнее устроился в рабочем кресле, подавил зевок и нажал указательными пальцами себе на веки (мне показалось, что он охотно сменил бы своё кресло на мою кушетку пациента, если бы не врачебный долг).
– О чём бишь я? Ах да, о художественной литературе. А это, между прочим, не только приятное времяпровождение, но и ценный источник знаний даже для профессионалов. На этом закончу прелюдию, перейду к делу. В конце 1980-х на Русском Севере – нет, не в тех краях, откуда ты родом, а на границе Мурманской и Архангельской областей – случилось жуткое ЧП. Деревенская жительница – вполне добропорядочная дама, до того не замеченная ни в каком девиантном поведении, – напала с холодным оружием на группу своих односельчан. К сожалению, не обошлось без жертв. Дело на всякий случай засекретили: на кону стоял престиж страны – ударница труда и кандидат в члены партии вдруг превратилась в свирепого зомби-убийцу. Для расследования инцидента собрали целую комиссию, подключили и прокуратуру, и военных, и учёных. Отрабатывали самые невероятные версии – от местных галлюциногенных грибов до космических лучей и психотропного оружия вражеских стран. Естественно, пригласили и психиатра – правда, не звезду столичного масштаба, а кого-то из рядовых районных медиков. Он пациентку тщательно обследовал, но никаких психических отклонений у неё не нашёл – да их, скорее всего, и не было. А дебоширка к тому времени успела опомниться и смотрела на доктора глазами размером с круглую башню – сама не понимала, что вдруг на неё нашло, отчего она пошла войной на соседей, ничего плохого ей не сделавших. Конечно, врача в первую очередь интересовало, что послужило спусковым механизмом, что именно вызвало такую агрессию. И он бы ещё долго ломал голову, если бы один неленивый и любопытный студент (он учился у профессора, к кому младший коллега обратился за консультацией) не махнул бритвой Оккама и не подсказал разумный ответ. А разгадка была записана в книге, причём не в каком-нибудь редком издании, лежавшем на полке в спецхране за семью грифами секретности, а в сборнике рассказов русского писателя Пришвина. Причём экземпляр этой книги имелся в каждой избе-читальне при сельсовете. Пришвин в молодости побывал в Беломорье и подружился с местными жителями – лопарскими рыбаками. И вот в какой-то момент Михаил Михайлович в шутку напугал молодую рыбачку, а та в ответ едва не зарезала его ножом. Ранить не успела – мужчины её вовремя остановили, а русскому натуралисту объяснили, что с их женщинами так шутить нельзя, потому что они с перепугу могут броситься не то что на чужака, но и на собственного мужа, отца или брата. А та другая женщина оказалась чистокровной саамкой – это в её паспорте было указано пятым пунктом на первой странице. Как ты знаешь, в начале прошлого века, когда Пришвин писал свои заметки, саамов ещё принято было называть «лопарями».
– Конечно, знаю! Это ведь и мои предки тоже, хотя я в метрике записан как представитель титульной нации. …Погоди, а к чему ты всё это мне рассказываешь?! Неужели ты думаешь, что и я могу…
Малик прервал мой вопрос усталым жестом:
– Что можешь? Превратиться в разъярённую мегеру, если кто-нибудь крикнет басом «Бу!» у тебя за спиной? …Нет, всё-таки, как с вами, больными, бывает тяжело! Порой ведёте себя, словно дети малые, – те тащат в рот что ни попадя, а вы что ни попадя принимаете на свой личный счёт. Как будто любая история – от библейской притчи до анекдота по чукчу – придумана только для вас и про вас.
– А разве это не так? – спросил я искренне. – Разве библейские притчи не про людей написаны? И разве мы не над собой смеёмся, когда смеёмся над наивным чукотским оленеводом?
– Ладно, оставим эту тему, а то неизвестно, до чего договоримся… Ну вот, а я в кои-то веки решил похвастаться былыми заслугами… Да и поделом мне – скромнее нужно быть. Вернёмся к тому, с чего я начал, то есть к нашей книге. Я её дочитал примерно до середины – до рассказа под названием «Штабс-капитан Рыбников», и тут меня осенило. Не напрягайся, я сам тебе напомню, в чём там дело. А дело было в 1905 году, в первые дни после Цусимского сражения. Герой повстречал того самого хромого и контуженого штабс-капитана в Петербурге, куда тот приехал из Иркутска с каким-то мелким ходатайством. И пока чудаковатый отставной вояка обивал пороги разных военных и гражданских ведомств, рассказчик, встречая его то тут, то там, каждый раз переживал дежавю и гадал, кого ему напоминает сей персонаж. Закончились их похождения в публичном доме. Случайно выяснилось, что лжекапитан на самом деле – японский шпион под прикрытием. Его разоблачили, пришли арестовывать, и тут он с криком «Банзай!» выпрыгнул в окно и сломал себе ногу. Тебе это ничего не напоминает?
– Так, подожди, уж не хочешь ли ты сказать, что Полозов – агент японской разведки?!
– Избави боже! Да ты хоть знаешь, сколько у меня лежит таких «агентов»?! И японской разведки тоже. Мне ещё один не нужен, и так складывать некуда, разве что в коридоре… Я хочу сказать, что вы с Полозовым в разное время читали одну и ту же книгу – вот тебе и точка пересечения. Общий литературный опыт перемешался с реальными событиями и бессознательно отлился в вашей памяти. Ну что, похоже на правду?
– Звучит, конечно, убедительно… Конечно, ты прав – должна быть какая-то реальная точка пересечения, а иначе как бы нам двоим удалось так ловко синхронизировать свой бред? Но… Не знаю, в чём тут дело… Умом я твоё объяснение принимаю, а внутреннее чутьё молчит. Не ложится оно мне на душу, никакого отклика на него я не чувствую, уж прости меня за такую неотзывчивость.
– Не надо извиняться. Это не твоя вина, это моя ошибка. Ты помнишь, что сказал пророк Юсуф фараону Египта, когда толковал его сны про семь тощих коров и семь тучных коров – то есть про семь лет изобилия и семь лет недорода? Он сказал ему, что сам по себе сон – и есть собственное толкование. Что толкование предшествует сну, а не следует за ним. Потому-то фараон и отверг объяснения премудрых книжников из своей страны, зато охотно принял объяснение чужеземца-раба.
– Потому что тот истолковал вещий сон так, как его бессознательно понимал сам фараон.
– Вот именно! Поэтому забудь обо всём, что здесь говорилось, и ни в коем случае не пытайся насильно внушить эту версию себе или Полозову. А я буду дальше думать.
И всё-таки мой врач оказался прав, когда снова применил золотое правило Оккама: не ходить далеко в поисках объяснений, а сперва использовать то, что под рукой. Он нащупал верную дорогу, хотя в какой-то момент промахнулся и увлёкся ложным следом. Ему не хватило каких-нибудь суток чтобы дочитать сборник до конца, до последнего рассказа под названием «Звезда Соломона», где герой тоже переживал дежавю при встрече с незнакомцем. (А может, так и должно быть, если учесть, кем оказался тот незнакомец?)
И хотя история не знает сослагательного наклонения, мне почему-то кажется, что это толкование наших с Полозовым навязчивых идей я принял бы куда живее и охотнее, даже если допустить, что их причиной стала совсем другая, намного более древняя книга, хорошо известная нам троим, не исключая Малика. Никто не знает, как эта догадка могла повлиять на мои поступки и решения, – к чему строить домыслы задним числом? А того, что случилось тем же вечером, всё равно уже не исправить и не изменить.
Примечания:
1. «Ну что, мальчик с Васильевского острова, … не приходила сегодня твоя чёрная курица?» – Малик намекает на сказку «Чёрная курица, или Подземные жители» (1829 г.) Антония Алексеевича Погорельского (1787–1836). Главный герой – мальчик Алёша живёт в пансионе на Васильевском острове.
2. Нагиб Махфуз (1911–2006) – египетский писатель и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1988 года; Акинванде «Воле» Бабатунде Шойинка (р. в 1934 г.) – нигерийский писатель, поэт и драматург, лауреат Нобелевской премии по литературе 1986 года; Чинуа Ачебе (1930–2013) – нигерийский писатель, поэт и литературный критик, лауреат Международной Букеровской премии (2007 г.). О Чимаманде Нгози Адичи см. в примечаниях к Главе 1.
3. «Ты помнишь, что сказал Юсуф фараону Египта…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
